Half-alive groom

Комната была тихой, но тишина эта не утешала — она давила, сжимала виски, словно чьи-то пальцы. Руки Эрена дрожали. Он сидел на полу, сгорбившись, вцепившись в собственные колени, будто те могли дать ему опору. Перед ним, на коленях, стояла мать — Карла. Лицо её было измождено, глаза распухли от слёз, руки тянулись к сыну в мольбе, в отчаянии. — Эрен… солнце… я… я прошу тебя… — голос её дрожал, срывался на всхлипы, — она же совсем кроха… Пожалуйста… выйди за него вместо Микасы… Он… он убьёт её, Эрен… Эта фраза будто разрезала воздух. У парня перехватило дыхание. Внутри всё оборвалось, словно сердце решило больше не биться. Ему было всего семнадцать. Завидная омега — длинные, густые волосы, мягкие черты лица, изящная шея. Хрупкий, почти девичий. За него предлагали выкуп. За него боролись. А теперь — отдают. Просто так. Даром. Отдают альфе. Чужому. Опасному. Невыносимо взрослому. Леви. Леви Акерман. Имя, звучащее как приговор. Мужчина, на пару сантиметров выше самого Эрена, с каменным взглядом и сжатыми губами. Альфа из тех, что считают омег чем-то вроде мебели — полезным, красивым, но без права голоса. Он приехал не за Эреном. Он приехал за Микасой — десятилетней девочкой с ещё детской наивностью в глазах. Карла, мать двух омег, растившая их одна, была бессильна перед законом. Она не имела права отказать доминантному альфе, пожелавшему её ребёнка. И всё, что она смогла — уговорить Леви взять не дочь, а сына. Подростка, которого хоть и жалко, но не так отчаянно, как свою младшую. — Эрен… прости меня, умоляю… — шептала она, опускаясь ещё ниже, прижимаясь к его ладоням, — я просто… не вижу другого выхода… И он понял — выбора действительно нет. Ни у него, ни у неё. Они были пешками на доске, которой владел кто-то другой. Слёзы сами покатились по щекам, горячие и жгучие. Он кивнул. Робко. Тихо. Молча. Обнял мать. Почувствовал, как она сотрясается в его объятиях, как шепчет снова и снова: «прости… прости…» Он простил. Наверное. На следующее утро всё было словно в тумане. За столом они старались делать вид, что всё по-старому. Карла натянуто улыбалась, Эрен опустил глаза, а Микаса болтала, не чувствуя беды, витавшей в воздухе. — Эй, а что вы такие серьёзные? — весело спросила она, глядя то на мать, то на брата. — Такое чувство, будто кто-то… умер! Карла сглотнула. Её голос прозвучал хрипло: — Мика… твой брат… он завтра выходит замуж. Мы пойдём на свадьбу. Здорово, правда?.. — Ого! — воскликнула девочка. — А за кого? И я тоже приглашена? Ура! Можно я выберу платье? Она убежала, вся сияя от счастья, не осознавая, что только что избежала приговора. А Карла смотрела ей вслед и срывающимся голосом прошептала: — Даже не верится, что завтра могла быть её свадьба… Эрен не ответил. Он просто встал из-за стола и ушёл. Его тошнило. Ночь была бессонной. Он ворочался, вцеплялся в простыню, пытался молиться, но не знал кому. Когда глаза всё же закрылись, сон был недолгим. — Проснись, — раздался голос. Холодный, женский. Резкий удар по щеке. Он открыл глаза. Перед ним стояла молодая женщина в строгом костюме с идеально уложенными волосами. Взгляд — уставший, но безжалостный. — Господин ждёт. Вставай. На кровати уже лежало платье. Белое, пышное. Блестящее. Словно издевательство. К нему прилагался столик с косметикой, заколками, лентами — полный набор, чтобы сделать из него куклу. — Прости, — бросила женщина, — думали, будет невеста, а не жених. Но платье… всё же сшито по твоим меркам. Уж будь благодарен. Он был. Или старался. Он оделся. Молча. Не сопротивлялся, когда его причёсывали, красили, заплетали. Он не чувствовал себя человеком — только телом. Куклой, обёрнутой в белый шёлк. И вот, когда он глянул на себя в зеркало — сердце оборвалось вновь. Он выглядел… прекрасно. Только внутри всё было мёртвым. Сегодня его заберут. В дом незнакомого альфы. В чужую жизнь, в которой не будет ни Микасы, ни матери, ни выбора. А может, и самого Эрена не останется. Не того, кто он есть сейчас Эрен сидел перед зеркалом, и всё в нём дрожало — не от холода, не от страха даже, а от непонимания, как жизнь может так быстро и жестоко менять русло. Его пальцы сжались в подлокотники, он смотрел на своё отражение — нежный, почти эфемерный силуэт в белом платье. Макияж подчёркивал его глаза, будто специально усиливая трагизм во взгляде. Словно бы не он, а призрак. Призрак мальчика, которого продали. Девушка, что занималась его образом, отошла, оставив его наедине с тишиной. Эрен не заплакал. Он просто... выдохся. Чувства вытекли ещё ночью, как из пробитой вены — ничего не осталось. Ни гнева, ни страха, ни надежды. Стук в дверь. — Можно? — голос Карлы был тих, едва различимый. — Да, — выдавил он, не оборачиваясь. Мать зашла, медленно, как будто боялась напугать. Она несла тонкий серебряный браслет. — Это... было моё, — прошептала она. — Я носила его, когда выходила замуж за твоего отца. Он хотел, чтобы у тебя была семья, Эрен... Я не знаю, что бы он сделал на моём месте... но, может быть, он бы... — Он бы нашёл способ, — резко ответил омега, не поднимая глаз. — А ты — нет. Карла сжалась, как от удара, но подошла ближе. Она аккуратно надела браслет на его запястье, и в этот момент Эрен не выдержал. Он схватил её за руку — резко, как в последнем крике отчаяния. — Ты ведь знаешь, кто он такой? Знаешь?! Этот Леви... он же не человек, он — хищник. И ты... ты отдаёшь ему меня. Меня, мам... — Я отдала бы себя, если бы это что-то изменило, — её голос трещал, как старое дерево под бурей. — Но он не хочет меня. Он хочет кровь моложе. И если я не отдам, он заберёт силой. Микаса не выживет, а ты... Ты, может, справишься. Пожалуйста... Он молча отпустил её. Пальцы его дрожали. Он чувствовал, как браслет сжимает запястье, будто кандалы. Час спустя… В чёрной карете пахло кожей и чем-то тяжёлым, резким — запах, который отныне будет ассоциироваться у Эрена со смертью свободы. Он сидел, склонив голову, смотря в запотевшее окно. За ним исчезали улицы, дом, сестра, мать. Скоро он окажется в новом доме. В клетке, из которой нет выхода. Эрен сидел перед зеркалом, и всё в нём дрожало — не от холода, не от страха даже, а от непонимания, как жизнь может так быстро и жестоко менять русло. Его пальцы сжались в подлокотники, он смотрел на своё отражение — нежный, почти эфемерный силуэт в белом платье. Макияж подчёркивал его глаза, будто специально усиливая трагизм во взгляде. Словно бы не он, а призрак. Призрак мальчика, которого продали. Девушка, что занималась его образом, отошла, оставив его наедине с тишиной. Эрен не заплакал. Он просто... выдохся. Чувства вытекли ещё ночью, как из пробитой вены — ничего не осталось. Ни гнева, ни страха, ни надежды. Стук в дверь. — Можно? — голос Карлы был тих, едва различимый. — Да, — выдавил он, не оборачиваясь. Мать зашла, медленно, как будто боялась напугать. Она несла тонкий серебряный браслет. — Это... было моё, — прошептала она. — Я носила его, когда выходила замуж за твоего отца. Он хотел, чтобы у тебя была семья, Эрен... Я не знаю, что бы он сделал на моём месте... но, может быть, он бы... — Он бы нашёл способ, — резко ответил омега, не поднимая глаз. — А ты — нет. Карла сжалась, как от удара, но подошла ближе. Она аккуратно надела браслет на его запястье, и в этот момент Эрен не выдержал. Он схватил её за руку — резко, как в последнем крике отчаяния. — Ты ведь знаешь, кто он такой? Знаешь?! Этот Леви... он же не человек, он — хищник. И ты... ты отдаёшь ему меня. Меня, мам... — Я отдала бы себя, если бы это что-то изменило, — её голос трещал, как старое дерево под бурей. — Но он не хочет меня. Он хочет кровь моложе. И если я не отдам, он заберёт силой. Микаса не выживет, а ты... Ты, может, справишься. Пожалуйста... Он молча отпустил её. Пальцы его дрожали. Он чувствовал, как браслет сжимает запястье, будто кандалы. Час спустя… В чёрной карете пахло кожей и чем-то тяжёлым, резким — запах, который отныне будет ассоциироваться у Эрена со смертью свободы. Он сидел, склонив голову, смотря в запотевшее окно. За ним исчезали улицы, дом, сестра, мать. Скоро он окажется в новом доме. В клетке, из которой нет выхода