Без цензуры

      Джим Хэкер целый месяц их приятельства, расцветающего из рабочего журналистко-бюрократического союза-партнёрства, с Хамфри Эплби ведёт себя просто идеально, по высшему стандарту, даже время от времени сопровождает нового друга на выставки и классические концерты — по его весьма традиционному старомодному вкусу. Но подобное одностороннее ухаживание, эта «игра в одни крокетные воротца» становится, по мнению Хэкера, несколько однообразно скучновата, и теперь ему хочется, чтобы Хамфри «снизошёл» и до его интересов — и составил бы ему компанию в кино! Для начала. А там, глядишь, и на футбол получится затащить постепенно.       Джиму удаётся достать билеты в новый модный киноклуб в Сохо, проводящий показы артхауса, авторского и фестивального кино. И вот, пятничным вечером он ведёт Хамфри пусть и не на шикарную премьеру, но на полузакрытый ночной кинопоказ проверенного зарубежного хита (с лекцией и фуршетом после)! О киноленте, впрочем, он слыхал лишь что-то очень приблизительно краем уха. Говорят, фильм этот обласкан критиками и взял три «Оскара»! Но конкретных деталей ни Хэкер, ни тем более Эплби, посещавший в последний раз кинопоказ в глубоком детстве лет тридцать назад, не знают. Например, того, что это мрачная драма с квир-темой...

***

      Джим Хэкер и Хамфри Эплби на полуночном сеансе авангардного кинотеатра. Алый бархат потёртых винтажных кресел и пуфов, фрески в стиле поп-арт. Небольшой зал на 80 человек заполнен самой пёстрой публикой, стайка студентов сидит на подушках прямо перед экраном. Серебряный луч кинопроектора прорезает тьму.       Хэкер (с ведёрком попкорна) и Эплби сидят в середине третьего ряда. У Джима на шее с небрежным шиком повязан узорный платок, на плечи накинут изумрудный клетчатый пиджак с кожаными заплатками на локтях, под ним шёлковая рубашка с распахнутым воротом, ноги обтянуты вельветовыми брюками горчичного цвета — чем не дэнди-стиляга? Хамфри одет строже: укороченное приталенное пальто из чёрного бархата, тёмный саржевый костюм-тройка, вместо галстука — воздушный шарф плиссе, две верхних пуговицы белой рубашки с острым воротником в тонкую полоску расстёгнуты. Выглядит Эплби на контрасте с Хэкером скорее байронически-декадентски, чем хиппово — только что тросточки с серебряным набалдашником не хватает да вампирских клыков для полноты образа.       Первые пять минут фильма.       Хамфри: (в недоумении) Джим, ты вроде бы говорил, это вестерн? Что-то непохоже… Мы, случайно, не перепутали кинотеатры?       Пятнадцатая минута.       Первый флэшбек гетеросексуальной страсти главного героя фильма, молодого и статного почтальона с мускулистыми руками. Снято вполне целомудренно, с затемнением, но Хамфри Эплби нервно ёрзает в кресле и не в курсе, что не показаны даже соски героини, так как опустил глаза долу. (Женщина на экране: «Ты мой единственный… Любимый, ты у меня единственный…»)       Хамфри: Джим, ты уверен, что хочешь на это смотреть? Зачем вообще показывать общественности все эти… подробности.       Джим: Ну… Э… Ради колорита?       Двадцатая минута.       Культовая сцена, где приятель главного героя переругивается с едва не сбившим его кучером кареты («Бля, я тут иду! Я! Тут!! Иду!!!»)       Хамфри: Боже! как деградировал американский кинематограф! (Последним, что он видел из американского кинематографа, был анимационный фильм «Белоснежка» студии Диснея. Хамфри было шесть лет.)       Тридцатая минута.       Главный герой, вырядившись в обтягивающую его мужественный торс униформу почтальона, цепляет юного очкарика на раскалённом полуденным солнцепёком нью-йоркском перекрёстке. Они заходят в круглосуточный дешёвый кинотеатр, садятся на последний ряд, где клиент сначала неуверенно кладёт «почтальону» голову на плечо, скользит ладонью под форменную куртку и гладит по широкой груди… а затем наклоняется над его пахом (исчезая за нижней границей кадра, но безошибочно узнаваемо обозначая минет). Крупный план чувственного лица блондинистого голубоглазого почтальона в серебристом сиянии киноэкрана, он в экстазе прикусывает пухлую нижнюю губу, чтобы сдержать стоны…       Вот теперь Хамфри Эплби эпатирован на всю жизнь и не верит своим глазам. Неужели такое можно показывать? Он судорожно хватает Хэкера за локоть, восклицает слабым голосом: «Святые небеса!» — достаточно слышно, чтобы на него начали неодобрительно шикать зрители на соседних местах.       Хамфри: Ч-что это?!. Он же не-?!. Он же н-не собирается!.. (Переживая настоящее потрясение и культурный шок) Джим! Куда ты меня притащил?! В порнокинотеатр?! (Он что-то смутно слышал о таких заведениях или, скорее, встречал упоминания в The Times — в статьях, обличающих неназываемый порок.)       На Эплби оборачивается пожилая леди с цветными волосами, собранными в высокую причёску, и погасшей сигаретой в длинном мундштуке.       Эксцентричная леди: (неодобрительно цедит на кокни) М'л'д'й ч'л'в'к!       На экране тем временем монтажная склейка: Почтальон и его Клиент теперь наедине в мужском туалете, на фоне местами треснувшей кафельной плитки стен фигура хрупкого кудрявого юноши наклонилась над раковиной, словно поникший над водной гладью умирающий Нарцисс. Паренька, судя по всему, только что вырвало. Или вот-вот вырвет.       Потрясённый до глубины души Эплби хватается за спинку кресла, вскакивает на ноги, будто ударенный током, и бормоча «Нет, я больше этого не вынесу!» пробирается к выходу. Недовольные зрители шипят ему вслед («Ну и сноб!», «Ханжа!», «Гомофоб!» и тому подобное).       Хэкеру ничего не остаётся, как бежать за ним, выронив попкорн и чуть не позабыв свой портфель.       Джим: Хамфри, вернись! Это же просто метафора! Либо аллегория…       Хамфри: Метафора и аллегория чего?! (не оборачивается и прибавляет скорости)       Хэкер следует за другом в мужскую уборную, где Эплби сердито умывается холодной водой. Лицо его залито краской не то стыда, не то возмущения.       Джим: Мне очень жаль, что тебе не понравился фильм. Девушка на кассе так его расхваливала — сказала, у него три премии «Оскар»! Ты точно не хочешь вернуться в зал и досмотреть? В кадре ведь ничего такого на самом деле не показали… Дальше герой с дружком-хромоножкой наверняка поедут в Майами, как мечтали, и станет повеселее, зуб даю!       Хамфри: (промокает лицо носовым платком с монограммой) Нет, не могу, прости, это выше моих сил. Досматривай без меня. Ну а я больше никогда в жизни не пойду на американский фильм! (Всё ещё довольно ярко-розовый)       Джим: (внутренне рад, что Хамфри не ставит крест на всём кинематографе в принципе, а значит, не обрекает его только на элитарное искусство, но сохраняет виноватый вид и примирительный тон) Ладно, понял, в следующий раз фильм выберешь ты. Давай-ка сейчас, прежде чем отправится по домам, завернём в кофейню? Я знаю одно прекрасное местечко неподалёку!

***

      Приятели заходят в маленький богемный кофебар под неоновой вывеской The Beatnik’s Sputnik. В какой бы точке Лондона вы ни находились, Джим Хэкер знает «чудесное местечко неподалёку». (Возможно, потому, что он недавно писал путеводитель по модным заведениям для своей газеты. Reform — издание небольшое, и как одному из помощников заместителя главного редактора, Хэкеру вечно приходится закрывать собой неожиданно образовавшиеся лакуны, подменяя сошедших с дистанции по той или иной причине авторов: самому сочинять кроссворд и ребус, писать обзор на новую пьесу и книгу, отвечать на вопросы читателей колонок «Сердечные советы миссис Смит» и «Своими руками с капитаном Уайтом»... а однажды ему вообще пришлось рисовать картинку-раскраску в детскую рубрику: получился не то пингвин, не то поросёнок, абстрактно-наивным стилем — в изобразительном искусстве Джим не силён, кроме того, его несколько раз отвлекли телефонными звонками в процессе рисования, а дедлайн покусывал за пятки. Кстати, к понедельничному утру Джим должен представить ревью на «Полуденного Почтальона». И он его напишет, несмотря на то что из-за Эплби имел возможность ознакомиться только с первыми тридцатью процентами фильма. Хэкера это ничуть не смущает, он настоящий профи и редакторское задание выполнит во что бы то ни стало, воссоздав в своём воображении по этим тридцати процентам остальные семьдесят старым добрым дедуктивным способом: так же как логически мыслящий человек, изучая частность, может делать предположения о целом и по капельке воды неизбежно и точно сделает вывод об Атлантическом океане. Как говорится, «Easy-peasy, мой дорогой Уотсон»!)       Но вернёмся к «Спутнику битника»: здесь вы сполна и с порога насладитесь густым запахом свежемолотого кофе, сигарет Gauloises и ароматических палочек — хозяйка-француженка увлекается дзэн-буддизмом. Стены интерьера выкрашены в матово-чёрный, тут и там белым мелом они исписаны лозунгами мая '68 (Il est interdit d’interdire — Запрещать запрещено) и цитатами революционеров, увешаны афишами поэтических чтений и политических дебатов и антиядерных шествий. Негромко, чтобы не мешать философским спорам местных обитателей, играет винил с психоделическим роком.       Хэкер и Эплби занимают столик у окна под абажуром из цветного стекла. Снаружи разливаются чернильные сумерки и сияют огни ночного Сохо.       Хамфри всё ещё довольно ярко-розовый и взвинченный.       Джим: знаешь что, давай-ка лучше возьмём чаю? Говорят, кофе на ночь вредно. (сигнализирует официанту) У вас ведь в меню есть чай?       Официант [белокурое существо неопределимого пола в полосатой водолазке, чёрном берете и с подведёнными синим карандашом глазами]: Рекомендую самовар «Шпионской страсти» à la russe, с лимоном и мёдом. Подаётся с томиком Пастернака, товарищи.       Товарищи пьют чай из щербатых «рустикальных» керамических кружек и беседуют, Пастернак отложен в сторону. Румянец Эплби постепенно становится немного бледнее. Хэкер защищает «вульгарные» (по определению оппонента) развлечения. По мнению Джима «Полуденный почтальон», отвергнутый Хамфри — это пример демократического, доступного простым людям искусства и важнейшая часть современной культуры. В массовом кинематографе есть смелые новые идеи, которых не хватает искусству классическому, нафталиновому и морально устаревшему, навроде этих ваших опер и балетов!       Джим: Возьмём сегодняшний фильм, к примеру. Такого в опере или балете нам не покажут!       Хамфри: Вот именно! И слава богу. Грязь и разврат. Зачем показывать это… этих… маргиналов.       Джим: Это серьёзная драма, поднимающая важные социальные вопросы. А у «маргиналов» тоже есть чувства и мечты, Хамфри! Общество милосердия и толерантности — вот что нам нужно. Британии не меньше, чем США. Обновлённая современная гуманистическая этика и мораль двадцатого века, а не те предрассудки, что достались нам в наследство из прошлого столетия!       Эплби скептически качает головой — Хэкер увлёкся и, похоже, мысленно уже набрасывает тезисы хлёсткой колонки в Reform.       Хамфри: Ну, если потакать моральному упадку необразованных масс… Всё ещё не понимаю, как ты можешь одобрять подобное варварское порнографическое зрелище, как тот фильм.       Джим: Сцена в гей-кинотеатре, конечно, была смелая, на грани… Но необходимая в качестве критики общества потребления. Мир консьюмеризма, где даже любовь отчуждена и превращена в товар…       Хамфри: Опять твоя левосторонняя риторика. Пусть так. Но обязательно ли опускаться до подобной вульгарности настолько детально?       Джим: Искусство должно быть правдиво!       Хамфри: (думает вслух) Лишь бы никто не узнал, что я смотрел такой фильм, да ещё в компании журналиста, иначе сэр Арнольд может счесть меня неблагонадёжным… Хотя ты ведь всего лишь из Reform.       Хэкер несколько задет: газетка его не то чтобы влиятельна или популярна, но он искренне верит в важность её просветительской миссии.       Джим: (поддразнивает) Так и вижу заголовок: «Чиновник правительства хватается за жемчуга и револьвер, найдя в киноленте сцену орального секса, а также цвет и звук».       Хамфри: Я не настолько старомоден. И прекрасно наслышан о так называемой правде жизни. Но необязательно же показывать всё как есть на большом экране широкой аудитории в самых неприглядных деталях. «Красота спасёт мир». Красота, заметь, а не Правда! Знаешь, кто это сказал?       Джим: (наугад) Твой министр? Секретарь кабмина?..       Хамфри: Вообще-то, Достоевский.       [Эплби, конечно, оставляет «за кадром» тот факт, что реализма жизни в книгах Достоевского полно, Джим бы одобрил.]       Джим: (запальчиво) И всё-таки фильм тот — произведение искусства, а не порнография, как ты, сдаётся мне, считаешь. Ничем не хуже всего того античного, что ты так любишь!       Эплби только фыркает.       Джим: Уверен, это будет культовая классика, которую будут смотреть и через пятьдесят, сто лет.       Хамфри: (усмехается нелепому прогнозу) исключено!       Джим: (помешивая чай) И всё же чего это ты так разволновался, причём не на сцене, где главный герой с женщиной, а именно на сцене с… Ты ведь Оксони-… Оксфордец! Кстати говоря, я всегда выступал за декриминализацию. Ну, ты понимаешь, о чём я.       Эплби неприятно шокирован тем, куда неожиданно свернула беседа — с отвлечённых и общих концепций на его личность, которая должна быть выше всех подозрений, иначе карьере его кранты!       [Гробовое молчание. Затем ответ ледяным тоном.]       Хамфри: Прошу прощения?..       Джим: Не подумай, что я осуждаю! Я либерал, всегда выступал за права всех меньшинств. Ты ведь, наверное, в Оксфорде и сам-       Хамфри: (с выверенным контролируемым негодованием) Я?! Нет, никогда. [Кривит душой. На самом деле было, грешен…] Может, кто-нибудь другой, вроде Гордона, и да, но я или Арнольд!.. Попросту немыслимо. [Было, было — и с Арнольдом, и с Фрэнком.]       Джим: Да я не в этом смысле! Ты меня не понял. Ты же античную классику там изучал, так? Неужели ты думаешь, что эти твои любимые древние греки, все эти Орест с Пиладом — и кто там ещё — исключительно прилично за ручки держались да гекзаметры читали друг другу невинно при луне, как какие-нибудь викторианцы, и на этом всё?       Хамфри: Ну… да. (Знает, что нет, но считает, что говорить об этом — вульгарно)       Джим: Да ладно! Даже такому филистеру, как мне, известно, что тот же Платон с его «платонической любовью» на самом-то деле… Кстати, викторианцы тоже не всегда вели себя так, как ожидаешь от чопорных викторианцев!       Хамфри: (совсем откатываясь до «дефолтных настроек» и официоза) Мистер Хэкер, никогда не позволяйте себе подобные намёки в моём присутствии. Если только не хотите искать себе другой «источник» в Министерстве административных дел.       Хэкер разочарован. Он-то пытался Хамфри, в котором он подозревает глубоко подавленную гомосексуальность, поддержать! И сблизиться… У них ведь много общего, по крайней мере, ему так начинало казаться. А может, он этот взаимный интерес, химию между ними, выдумал, принимая желаемое за действительное?       Джим: (Набравшись решимости для исповеди, всё-таки идёт до конца) Или это ты захочешь найти себе новый «контакт» на Флит-стрит — после того, как я скажу, что не только либерал и синефил, но и бисексуал. (Нервно крутит пустую чашку в руках)       Эплби — в который раз за вечер — шокирован. Наверное, он давно должен был догадаться: для обычного гетеросексуала Хэкер слишком привлекателен. Эплби в глубине души считает, что есть в его облике что-то от любимых эллинистических статуй…       Хамфри: (на всякий случай холодно) Мистер Хэкер, если это снова какая-то ваша неудачная шутка или розыгрыш!..       Джим: (перебивает) Вовсе нет! Я давно хотел тебе открыться. Потому как я подозреваю, что и ты… Как бы это сказать — только не обижайся, тут нет ничегошеньки обидного — не совсем гетеросексуален? А говоря прямо — совсем не.       Эплби медленно откидывается на спинку стула, поднимает подбородок. Лицо — невозмутимая маска, но в глазах мелькнула паника. Неужели его так легко понять правильно? Нет, он в себе уверен: несмотря на то что он законченный, неисправимый педик и всегда знал, что с ним на фундаментальном уровне что-то глубоко не так, почувствовал свою чужеродность ещё в школе, актёр он талантливый и без труда большую часть времени на автопилоте мимикрирует под «нормального», гетеросексуала. Ничем не выделяющегося в кругу коллег. Говоря прямо, Хамфри весь соткан из уловок и притворства. Годы и годы старательной практики, чтобы сойти за своего и ничем не отличаться. Ну, почти. Он «убеждённый холостяк», женатый на своей работе. Пока он отговаривается тем, что ему ещё не посчастливилось встретить «ту самую, Единственную», но скорее рано, чем поздно, лет этак уже через пять, придётся или принять определённое непростое решение, или мириться со слушками и косыми взглядами (а также замедлением продвижения по службе).       Но, так или иначе, вряд ли Хэкер будет его шантажировать — у него, по сути, нет никаких доказательств! Кроме того, они ведь так хорошо сработались и стали друзьями, не так ли?.. И всё же первая инстинктивная реакция Хамфри — закрыться и всё отрицать.       Впрочем, Джиму невдомёк, что «глубоко подавленная гомосексуальность», которую он подозревает в Хамфри, гордясь своей тонкой проницательностью и чуткостью, на самом деле не так чтобы совершенно подавлена… но и не принесла невезучему в личном плане Эплби ничего, кроме нескольких редких, несчастливых и коротких романов (настолько кратких, что их стоит скорее назвать не романами, а синопсисами).       Хамфри: Видите ли, Хэкер, гомосексуалисты не имеют права занимать государственных постов. Отсюда с безупречной логикой следует вывод, что я к этой категории не отношусь. Вы вообще осознаёте, что подобные безответственные обвинения могут стоить мне карьеры?       Джим: Я не обвиняю!.. Я просто хотел сказать, что если я прав в этом насчёт тебя, то не нужно передо мной играть роль, и нечего стыдиться. В этом ведь нет ничего такого. И если когда-нибудь тебе захочется кому-нибудь открыться, с кем-то поговорить… Я всегда буду рядом.       Эплби смотрит на него долгим взглядом. Отводит глаза. Но не сбегает и не спорит.       Хамфри: Ты невыносим.

***

      Скромный Austin 1100 канареечного цвета Хэкера катит по ночному городу в сторону квартиры Эплби. Хамфри арендует двухкомнатные апартаменты в Блумсбери. Из Сохо ехать минут десять, и он вполне мог бы прогуляться пешком, но когда они с Джимом куда-нибудь выбираются вместе — обычно это театр, музей, концерт и тому подобное — Джим всегда за ним заезжает и потом отвозит до крыльца дома, так уж повелось. Хэкер шутит, что почти устроился к Хамфри на полставки шофёром. В салоне автомобиля радио тихо играет джазовую мелодию, медленную, неуместно томную и мучительно интимную: что-то о некой миссис Джонс — «Между нами что-то есть. Мы оба знаем, что это неправильно…»       Джим и Хамфри оба молчат.       Остановка на красном свете светофора. Эплби — как если бы запоздало решил принести безмолвные извинения за резкий тон ранее (и за, в общем-то, сорванный поход в кино и испорченный вечер) — на пару мгновений накрывает своей прохладной ладонью руку Джима, лежащую на коробке передач. Лёгкое касание длится несколько долгих секунд. Но светофор переключается на зелёный, машина вновь трогается с места. Хамфри складывает руки на коленях и, отвернувшись, смотрит в окно, так и не собравшись что-нибудь сказать.       Машина подъезжает к дому из красного кирпича в типичном георгианском стиле.       Джим глушит двигатель, гасит фары.       Хамфри поворачивается к нему, чтобы пожелать на прощание доброй ночи, ну а Джим наклоняется вперёд, мягко кладёт ладонь ему на затылок и касается его губ невинным и целомудренным поцелуем. (Надо же, значит, Джим тоже всё это время боролся с желанием? А он был так слеп, даже не догадывался!) Хамфри коротко отвечает на него, затем отстраняется: миловаться на глазах у всей улицы не кажется ему хорошей идеей.       Хамфри: (очень нежно) Сумасшедший… Припаркуй свою яркую машинку в квартале отсюда, чтобы соседи не судачили, и возвращайся ко мне.       Эплби выходит из машины, медленно идёт по дорожке к крыльцу за кованой калиткой. Поднимается по узким ступенькам и останавливается под фонарём викторианского стиля у выцветшей чёрной двери с полукруглым витражным окном. В ожидании Хэкера закуривает, разглядывая ряд знакомых звонков и латунных табличек: среди его соседей (которым на самом-то деле — если оставить паранойю — плевать, что это за редкий ночной гость у него) начинающий адвокат, университетский профессор-левак, парочка студенток-художниц. Через несколько минут Хамфри и Джим вместе заходят в освещённый тёплым тусклым светом холл.

***

      Гостиная Эплби. Элегантная, но не чрезмерно шикарная.       Над скромным камином репродукция «Лютниста» Караваджо и два маленьких пейзажа Тёрнера. Полки книжного шкафа заставлены серьёзной поэзией и несерьёзным Э.Ф. Бенсоном (его цикл о королеве Лючии верное средство для поднятия настроения, Хамфри его обожает), тяжёлыми томами по истории искусств, классикой — Шекспир, Диккенс...       На полу лежит восточный ковёр, в углу винтажное кресло и напольный светильник с по-декадентски прожжённым сигаретой абажуром.       Хэкер и Эплби сидят рядышком в полутьме на кожаном диване с деревянными подлокотниками. Они держатся за руки. На низком кофейном столике из стекла перед ними — пара стаканов виски, вчерашний номер The Times, свежий выпуск журнала Plays and Players, раскрытый на середине, серебряная пепельница. На подоконнике — магнитофон, стопка кассет с записями опер, ваза с сухими цветами.       Хамфри: (робея, опускает голову Джиму на плечо) Всё-таки это безумие. Обычно я… не привожу никого домой. Стараюсь по возможности не совершать безрассудных поступков.       Эплби к жизни в одиночестве привык и находит в нём определённый комфорт: когда он возвращается домой и оставляет запутанный и враждебный внешний мир за запертой дверью снаружи, внутри нет никого, перед кем ему требовалось бы сохранять притворный фасад, носить маску.       Джим: Угу, я уже понял. Но сегодня, со мной, решился совершить?..       [Через некоторое время и некоторое количество поцелуев]       Хамфри: (разгорячившись и немного осмелев) Помнишь в фильме ту сцену, на которой я- мы сбежали: когда те двое персонажей сидят в тёмном кинозале, и один второму… Если ты хочешь… Я бы сейчас мог… то есть, я не был бы против сделать это тебе… Можно мне?.. (затрудняясь подобрать слова, просто кладёт ладонь Хэкеру на ширинку)       Джим: Какое совпадение! Забавно, но я как раз думал о том же. Пожалуйста! (с готовностью расстёгивает пряжку ремня, пуговицу на поясе своих расклешёных вельветовых брюк — последний писк моды! — вжикает молнией, достаёт член)       Хамфри: (восхищённо) О…       [Это любовь с первого взгляда!]       Пока Эплби, отбросив всю привычную чопорность и свои понятия о приличиях, сосёт ему, сперва не слишком умело, но с каждой минутой уверенней, будто припоминая из прошлого опыта, как это делается… (Хотя почему «будто»?) Не касаясь себя, он и сам уже ужасно возбуждён. Хэкер же счастливо млеет и думает, поглаживая Эплби по шее: «Вот она, великая сила искусства! Да, «Оскар» за что попало не дадут… то есть три «Оскара!»       [Час спустя пара уже в постели.]       В спальне тот же художественный беспорядок, или, если угодно, романтический бедлам, что и в гостиной.       На стенах графика Бёрдслея в золочёных рамках, довольно пикантная — чей-то подарок. Кровать широкая, с чугунным вычурным изголовьем, настоящий антиквариат. Зеркало и деревянный туалетный столик (столешница покрыта кракелюрами — это тоже антиквариат, но Хэкер решает, что, судя по состоянию мебели, а также отсутствию телевизора, Хамфри не хватило средств обставить квартиру как следует) с пишущей машинкой, письменными принадлежностями, календарём и ежедневником, парфюмерными флаконами. Платяной шкаф. Прикроватная тумбочка и на ней книга, сборник детективных рассказов Честертона, заложенный театральной программкой вместо закладки, и пустой винный бокал. Под кровать закинута почти дочитанная «Комната Джованни» с загнутыми уголками страниц. Тяжёлые бархатные шторы, просачивающийся через щель между ними серебряный лунный свет.       Покрывало сброшено на пол, простыни измяты. Эплби только что получил от Хэкера ответный щедрый отсос [и приятно шокирован тем, что Джим не был против взять у него в рот, хоть и бисексуал; у Хамфри сложились весьма своеобразные представления об однополых отношениях как о дурной зависимости, акте по большому счёту постыдном, из-за некоторых прошлых связей с не особо свободными от внутренней и внешней гомофобии токсично-маскулинными партнёрами. Короче, ему вечно попадались всякие нарциссы и мудаки] и спрашивает, чем, как Джим думает, герой фильма, по всей вероятности, мог заниматься с мужчинами ещё.       Хэкер догадывается, что фильм на самом деле Хамфри не то чтобы внезапно заинтересовал сам по себе, просто ему неловко говорить о гомосексуальных практиках прямо.       Джим: (добродушно поддразнивает) Не представляю… Наверное, мы можем сходить как-нибудь на повторный показ? Или дождаться, когда фильм выйдет на видеокассетах. Но вообще, если подумать, у меня появилось парочка неплохих идей! Хочешь, чтобы я тебе рассказал — или показал?       Хамфри: И то и другое, если тебя не затруднит.       Джим: Погоди минуточку. (шарит в темноте) Где мой пиджак? Нужно кое-что взять из карманов.       Собираясь этим вечером в кино, Хэкер «наудачу» положил в бумажник два презерватива, а это значит, что как только они восстановят силы, до того как запоёт жаворонок, он и Эплби как минимум ещё по разу трахнут друг друга.       [Спустя несколько часов.]       Уже почти рассвело. Хамфри в объятиях Джима в радостном изумлении шепчет ему, растеряв за ночь любви сдерживающие его обычно стыд, страх и вину: «Ах, святые небеса, я понятия не имел, что это может быть настолько прекрасно…»       Похоже, как это ни смешно, под дурацкими клетчатыми костюмами Хэкера скрывался настоящий бог секса… (И как же постельные нежности с ним отличаются от того секса, что у Эплби изредка случался с незнакомцами, подцепленными в сомнительных гей-барах: спешные обезличенные совокупления — в зарослях ночного парка, в салоне автомобиля, припаркованном на пустыре, в кабинке общественного туалета; похотливые спаривания, немногословные и небезопасные, после которых и спустя многие недели хочется наложить на себя руки от невыносимой тоски и стыда.)       Грудь растроганного Джима распирает от гордости: он раскрыл Хамфри глаза на то, каким потрясающим может быть телесное воплощение любви между мужчинами. И он готов продолжать доказывать это Эплби и дальше, если тот не растеряет своей восторженности и тяги к прекрасному с первыми лучами солнца — с него станется! — и не предложит поутру считать, что «ничего не было». Но Хэкер собирается хорошенько постараться, применить весь свой опыт и талант, чтобы этого не случилось!       Джим: (гладит любовника по плечу, с намёком игриво скользит ладонью вниз) Видишь, мир гораздо приятнее и увлекательнее без устаревших устоев и глупых викторианских скреп…       Хамфри: (ловит его ладонь на пути к ставшему чуточку неприятно гиперчувствительному члену) Стоп, я не могу столько подряд, я обезвожен. [Полчаса назад кончил третий раз за ночь, «вхолостую» — сухим оргазмом в результате римминга. Вымотан, но/и на седьмом небе.]       К Эплби между тем постепенно возвращается фирменное упрямство и желание одерживать верх в спорах с Хэкером.       Хамфри: И всё же (имеет в виду откровенные сцены однополого секса в кинофильме) разве это не запрещено, такого рода физические сношения между мужчинами?..       Джим: Я так понимаю, ты политикой совсем не интересуешься? Всё законно с позапрошлого года! (имеет в виду Акт 1967 года «о декриминализации добровольных однополых сексуальных контактов между мужчинами старше 21 года в условиях частной жизни») С двадцать седьмого июля шестьдесят седьмого, если совсем точно. Я тогда передовицу в Reform написал, мощная вещь получилась! Покажу тебе тот исторический выпуск в следующий раз. (Иррационально слегка задет тем, что Хамфри не начал читать его газету задолго до того, как его департамент решил использовать её для утечек информации… А может, и теперь не читает?!) Кстати говоря, тебе запомнился какой-нибудь заголовок из последних передовиц Reform? В смысле, не обязательно моего пера...       Но Хамфри уже заснул, по-хозяйски пристроив голову ему на грудь. А Джим и рад тоже смежить веки ненадолго. Через часок или два они проснутся и вместе отправятся в душ, действо не менее интимно волнующее, чем само соитие… Помогая один другому намыливаться (через несколько минут у обоих стоят члены; «Хамфри, прости, я, кажется, опять хочу тебя»), не сдержав нежной страсти, будут оставлять новые следы любви на телах друг друга, выпуская жемчужные стрелы Амура друг другу в ладони…       А пока Эплби снится, что он осыпанный всевозможными правительственными наградами постоянный секретарь важного госдепартамента, подле него Джим Хэкер, его послушный образцовый идеальный министр. Они — оба в летних льняных костюмах — на запланированном неофициальном рекреационном визите, инкогнито… Где-нибудь на греческих берегах. И Джим абсолютно счастлив таскаться с ним по живописным античным руинам и с самым искренним интересом вслушивается в его рассказ о разнице между ионическим и коринфским ордерами... и так сладко целует за колонной стиля дорического (словно вернулись к нему, сбылись все романтические грёзы его первых студенческих каникул в Афинах, ах!) в прохладной тени Парфенона; и с искусной страстью любит его своим божественным членом каждую ночь!       Настоящий киношный хэппи-энд и — не исключено — будущая правда их жизни.       Джим тоже погружается в дрёму: засыпая, спорит сам с собой о том, на сколько удастся сохранить сказочную идиллию с милым, но невозможно вздорным Хамфри, и как быстро наступит момент, когда они рассорятся вдрызг из-за какого-нибудь принципиального для одного и идиотского, по мнению второго, пустяка.

***

~~~~~~~~~~~ Примечания: ↬ Фильм, который Джим с Хамфри начинали смотреть, это АУшный фиксит «Полуночного ковбоя» %) ↬ Песня, которую они слушали в машине: Me And Mrs. Jones (ссылка на современный кавер, который мне нравится) https://youtu.be/wQWCIggOhZE?si=gXKpzA0xtG2EWKxn