Неверие будет вознаграждено

‎Санчез знал, что конец был неизбежен. Был близок, как никогда до этого. Знал, потому что сам ощущал острое холодное дыхание на своей шее, чувствовал пронзительный взгляд на своей спине и за ней же слышал неспешные лёгкие шаги. Знал, и ничего не собирался с этим делать. ‎ ‎Ощущение сродни невесомости, когда стоишь на краю обрыва, а тело уже охватило призрачное изображение падения. Когда руками — вниз, резко разрушая хрупкую оболочку рассеивающейся темноты , а душой — в самый верх, где нет кислорода и время огибает пространство, привычное меняя местами. Лишь при столкновении даря понимание, что даже «верх» — фальшивость. Потому что «верх» — на деле и есть бездна, и есть столкновение, тяжёлое и болезненное. До хруста рёбер, свистящего хрипа и закатывающихся глазниц. Когда фильтр, даже не сигаретный, сладкий от своей наивности, резко ломают о грань правды, запах свежего морского ветра и чувство свободы заменяя на связывающую руки темноту и пропитанный густой кровью с табаком и порохом воздух. Неприятно. До помутнения. До дрожи. ‎ ‎В палате было холодно, возможно из-за этого. Не из-за мнимых фантазий уставшего мозга, нет. Холод действительно был настоящим: просачивался сквозь дыру в потрескавшейся каменной стене соседней камеры и неприятно царапал своими колючими иголками нежную кожу рук, кусал за нос и обжигал бледную шею. Приходилось сильнее натягивать рукава хлопковой белой рубашки из комплекта его формы, в надежде, что это поможет. ‎ ‎В конце-концов, неизбежность стала материальной. Естественной. Живой. Она слишком натурально сжимала холодные, исцарапанные в кровь ладони в своих, совсем горячих. Через чур весомо касалась спутанных белокурых волос, с особой неземной мягкостью убирая неприятно лезущие в лицо пряди за заострённые уши. Ощутимо гладила, трогала, касалась и сжимала, не издавая ни звука. Дарила любые виды прикосновений, но чтобы говорила — никогда. О своем присутствии и существовании давала знать исключительно тихим размеренным дыханием и физическим контактом. Таким, что крышу сносило ещё сильнее. Что колени дрожали и ноги подкашивались до ломоты. Как что-то нереальное. Весомее существования божественной сущности и призрачнее голосов в голове. Мнимо. Словно галлюцинация. Возможно, она ей и являлась. Санчез этого знать не хотел. Не тогда, когда собственная осознанность с адекватностью последними крупицами понимания происходящего, замешанными в такой ядерный коктейль, что убить можно без прямого потребления, утекали сквозь собственные пальцы. Когда приход от мыслей был лучше эффекта от всех сорока тысяч кустов папоротника из его лаборатории. ‎ ‎Звон колоколов громкий. Оглушающий почти. Заставляет сильнее сжиматься на твердой кровати и зажимать ладонями уши, дающие ему излишне чувствительный слух. Боль от шума почти физическая, как от лезвия топора, но заглушить её невозможно — уже пытался. Говорить лишний раз доктору, что его что-то беспокоит — себе дороже. Вообще-то, если бы пришлось быть откровенно честным хотя бы с самим собой, Санчез не любил врать. Возможно, не договаривать, умалчивать, но никогда не лгать. Однако с каждым разом делать это приходилось всё чаще и чаще, пока, в конечном итоге, не вошло в привычку: ‎ ‎Вопросы касаемо самочувствия? В порядке, спасибо за беспокойство, стало намного лучше и легче. Голоса в голове правда стали чётче и громче и даже собственная тень вызвает панический страх неизвестного. ‎ ‎Как дела со сном? Всё отлично, режим восстановлен и не нарушается. Правда я по-прежнему не могу сомкнуть глаз и страдаю бессонницей. Даже если смогу уснуть, кошмары не дадут мне ощущения бодрости. ‎ ‎Теории заговора и отрицание реальности? Что вы, конечно нет, я не страдаю шизофренией и синдрома деперсонализации-дереализации у меня никогда не наблюдалось. Я всего лишь запишу вас в список на одной из табличек в своей камере, потому что вы выглядите слишком подозрительно и нереально. ‎ ‎Считаю ли я доктора странным? Как можно о нем так думать, доктор Модди прекрасный врач, он знает, что делает. Но я шарахаюсь от звука любых шагов по коридору, меня бросает в холод и дрожь от его голоса и я не в первый раз ловлю панические атаки перед очередными процедурами. Он самый настоящий сумасшедший, на голову больной псих и его безумие рано или поздно одержит верх. Он не тот, за кого себя выдаёт. ‎ ‎Голоса в голове, визуальные галлюцинации и странные звуки? Не понимаю о чём вы, разве вы здесь кого-то видите? Он стоит прямо за вашей спиной и улыбается. Колокола бьют громче обычного. Он пришел за мной и я знаю, что вы тоже его видите. Видите и молчите, потому что не хотите прожить свою оставшуюся жизнь так же, как и я. ‎ ‎Игнорировать что-то подобное из раза в раз становилось всё проще, даже если при этом жгучее ощущение неправильности и странности происходящего разжигало изнутри костёр похуже адского. Изредка в голову начинали лезть мысли, что он, возможно, действительно сумасшедший. Лишённый рассудка и здравого смысла, страдающий от видений исключительно из-за банального недосыпа. Долго, правда, такое мнение никогда не задерживалось. Звон в такие моменты становился во много раз сильнее, тёмный силуэт за окном — отчётливее, ‎а чьи-то руки на болезненно-бледной шее — горячее и ощутимее. Иногда и вовсе сырые каменные стены словно сужались, давили на него, компрессором сжимая пространство, заставляя задыхаться от уменьшающегося кислорода. А после темнело перед глазами, всё вставало на свои места, словно и не было ничего, вон, руку протяни и до потрескавшейся штукатурки достанешь, ничуть не изменившей своё положение, так что это у тебя с головой проблемы, Сашенька. А дальше череда бесконечных расспросов, тестов и бессмысленных сеансов, психику убивающих сильнее психотропных, пока взгляд невидимый и пристальный обжигающе из-за угла откуда-то лица заплаканного касается, параллельно пространству и поперечно — сердцу дрожащему. И смотрит-смотрит-смотрит, так внимательно и так отстранённо, что разобрать эмоции чужие едва-ли предоставлялось возможным, оставляя Санчеза с бесконечным потоком пустых вопросов и сомнений, отказывающихся складываться воедино. Ну вот что ему делать с информацией, что у следствия его психоза материальная форма — злобный прототип одного из важнейших ему людей? Возможно, было бы неплохо действительно обратиться ко врачу. Не к Модди, нет, из самого Санчеза врач получился бы куда более лучший, хотя от медицины он далёк так же, как и от выписки отсюда. ‎ ‎В конечном итоге, время смешалось. Утекло, как последние капли воды из перекрытого из-за неоплаченной коммуналки крана. Стрелки циферблатные сломало и пустило в оборот, где по часовой — к неизбежности, а против — к истине. Как предрассудки. Как продажность без прибыли. Как предрешённый исход, замедленный и не настигающий положенного конца. Даже если конец есть начало, а исход — долгожданное спасение. Утопающий сам себя не вытянет, сколько палок в него не кидай. И Санчез потерялся. Случайно порвал нить, на которой держалось само понимание «времени», окончательно захлёбываясь в нескончаемой однотипной линии дней, уже не различая, где то далёкое начало и насколько призрачен финиш. Был ли он вообще? Возможно, это уже вовсе не имело никакого значения. Потому что если смертельная усталость — пока что всего лишь диагноз, то смирение — уже приговор. Неизлечимая болезнь последней стадии. И бежать уже казалось бессмысленным, и разум затмевало сильнее, и руки как-то совсем опускались, не то что в метафоричесом плане, а и в физическом тоже, банально отказываясь держать что-либо тяжелее тонкого исписанного дневника. Стены вызывали привыкание, колокола пробуждали раздражение на уровне ненависти к будильнику ранним утром, бессонница засела в тёмных кругах под глазами, а постоянное чувство страха, паники и ненависти въелось в самопознание так крепко, что едва-ли отпускало измученный организм хотя бы на пару часов. Всё это казалось невозможным. Бессмысленным. Неправильным. И ставшим чем-то.. стабильным. Являя тот редкий экземпляр, когда стабильность — не есть хорошо, а помощи ждать попросту не откуда. Не от кого. ‎ ‎Сегодня — борба с терапией и прокрастинация. Завтра — чья-то смерть. Разницы нет, в условиях этой реальности её грани давно стерлись и перестали существовать. В клинике станет на одного пациента меньше, даже если он — единичный случай. И пускай. И подумаешь. Где-то в другой вселенной в этот же момент другой Санчез обязательно сломится под местью. Или восстановит справедливость, поставит всё на свои места и шахматную доску развернёт так, как нужно, так, как правильно. Король всегда играет по правилам. Королеве эти правила разрешено обыграть по-своему. Там Санчез тот, кто вершит. Ставит условия. Тот, для кого доктор Модди — пешка, пустая и хрупкая. Там Санчез тяжёлым железным молотом разобьёт чей-то череп, словно спичечный коробок. Как здесь разбили психику первого, настоящего. Являлся ли он им на самом деле? Без понятия. Глупо. Бессмысленно. Если он и был «первым», то остальные его версии определённо были во многом лучше своего оригинала. Они были живыми. Яркими. Целыми. ‎ ‎В палате становилось холоднее. Слишком стремительно и ощутимо, чтобы быть очередной физической галлюцинацией, которую можно было бы проигнорировать. Санчез медленно поднимается с кровати, чувствуя, как сильно ломит затёкшую спину из-за жёсткого матраса, босыми ступнями обжигается о ледяной каменный пол, игнорируя противное жжение кожи и мгновенно охватившую тело дрожь. Выделенное ему помещение кажется еще меньше, чем обычно, когда медленным размеренным шагом можно обойти всё пространство всего за шесть шагов. Здесь сыро, хотя дождей не было, казалось, целую вечность, и тяжёлый воздух пропитан излишней влагой, вынуждающей медленно прижиматься лицом к железным прутьям жалкого подобия окна и жадно вдыхать не отяжелённый паникой кислород. Здесь до неприятного тревожно из-за отсутствия света и мерзкое ощущение чьего-то присутствия ощутимо царапается в спину, но его упорно игнорируют, так же, как и всегда. Закономерно. Привычно. Небо на свободе тёмное совсем, обрамлённое густыми кудрявыми облаками, теряющимися в ночной мрачности, и слабый лунный свет едва-ли пробивается сквозь их полотно, макая серые стены в белую краску, бликами ложась на металл и всполохами отражаясь в потускневшем сонном взгляде. ‎Санчез руками вялыми себя за плечи обнимает, пальцы тонкие вдавливая в мягкий хло́пок, и лбом к железу сильнее жмётся, глаза прикрывая устало. Они, давно утратившие свою прежнюю живость, в жидком золоте растворяли сгущающуюся тьму и пустоту, отталкивающую иногда, наверное, даже лечащего врача, который всякий раз избегал зрительного контакта с заключённым дольше, чем на пять секунд. И это Санчез тоже вполне мог понять и принять. Пока нет возможности собственное отражение, откровенно заебавшееся, видеть, проблем не возникало: до чужого мнения было абсолютно безразлично. ‎ ‎Ветер с улицы бодрящий, свежий и ярко контрастирующий с влажной духотой и холодом в камере, напоминающими в совокупности старый и работающий на последнем издыхании холодильник. Этот уличный воздух по сравнению с ним пропитан свободой до краёв. Его хочется вдыхать глубже, насыщаться им, впитывать в себя. Он мягко гладит бархатную кожу и кутается в растрёпанные выцветшие белые пряди волос, лёгкой волной их развивая. Он незримые ожоги от кусачего мороза своей прохладой убаюкивает, с незнакомой осторожностью раздражённые участки успокаивая. ‎ ‎На улице тихо. Непривычно, но ничуть не напрягающе. Тишина ощущается как долгожданный глоток воды во время засухи. Такой желанный. Такой правильный. Эта тишина не перебивается ни ставшим привычным звоном, ни внезапно смолкшими голосами. В особенности теми, что изначально их и не имели. Она привлекает к себе весь фокус внимания, вынуждает вслушиваться в себя, раскрывая те скрытые отголоски мелодии, которые она в себе таит. Потому что тоже хочет, чтобы её умели слушать. В ней плещется размеренный стук сердца, прячется шелест ювелирно тонких листьев высоких покачивающихся деревьев и таится шум глубокого дыхания. Она раскрывается только тем, кто действительно хочет её слышать. Берёт в свой плен, восхищает и вводит в глубокое заблуждение, которое, в конечном итоге, приводит к допущению фатальной ошибки. Она забирает концентрацию и внимание и прикрывает тех, кто, так же как и она, услышанными быть вовсе не стремятся. И Санчез в этой партии ей проигрывает без единого шанса на успех. Безрассудно. ‎ ‎Горячее прикосновение к талии сквозь ткань рубашки ощущается внезапно и остро. Заключённый вздрагивает от неожиданности, собственным удивлённым вздохом давясь и откашливаясь болезненно-раздирающе совсем. На руки чужие смотрит с недоверием едва-ли не большим, чем он испытывал к Модди Чату. Не оборачивается. Прекрасно знает, кто именно к нему пришёл. Он всегда появлялся внезапно. Тихо и без приглашения, свое присутствие обозначая просто как неоспоримый факт. Галлюцинации, вроде как, и не должны были предупреждать, правда? Это было бы странно. Хотя, в текущих реалиях, едва-ли хоть что-нибудь из происходящего можно бы было назвать даже приближённо нормальным, так что Санчез, наверное, ничему уже не удивился бы. Сплошное безумие вокруг. ‎ ‎Ладони на нем широкие, тёплые и излишне бледные, но выглядят и ощущаются они всё равно естественнее мертвецки бледной кожи Саши. Одна из них осторожно обхватывает ледяные окоченевшие пальцы, сплетает с собственными, вынуждая и без того застывшего парня судорожный выдох внутри себя подавить и взгляд запоздало перевести на эту картину, пока мозг лениво пытался понять, как он вообще должен на нечто подобное реагировать. Раньше Санчез свои повреждения всегда под бинтами прятал. Понятие «раньше» исчезло вместе с ними. И если второе в своём отсутствии всего лишь открывало вид на покрытые паутиной шрамов и царапин, изодранные и огрубевшие от рукояти меча руки, то первое обнажало покалеченное самосознание и пропитанное гнилью и разочарованием сердце. ‎ ‎Человек, если его вообще можно таковым считать, стоящий позади, ощущается одновременно знакомо и непривычно. Он дышит тихо и ровно, не произносит ни единого слова и всё равно чувствуется громче любого колокола или сирены с базы Альцеста. Он носом мягко касается шеи, ведёт осторожно к скуле, вбирая в себя слабый запах кожи и заставляя непроизвольно громко сглотнуть, привлекая внимание пристального обжигающего взгляда к дрогнувшему кадыку. Реакция следует почти мгновенно. Чужой язык горячо и нарочито медленно ведёт к молочному участку, а потом так же медленно его обхватывают сухими губами, оставляя горящее слишком ощутимо прикосновение. Колени подкашиваются сами. ‎ ‎— Ты снова пришёл. Зачем? ‎ ‎Тихо. Не помнит, чтобы собственный голос когда-либо звучал так. Хрипло, низко, тяжело. Как завывание ветра с дождём. Этот вопрос уже вошёл в привычку. Он появлялся часто. Чаще, чем, наверное, должен был. Чаще, чем сам Санчез мог контролировать. Не выдерживает, всё-таки проигрывая желанию обернутся, чтобы увидеть его. Не дают: рука с талии плавно скользит вверх, оглаживает напряжённые мышцы и останавливается аккурат под подбородком, пальцами щёки осторожно сжимая и головой не давая пошевелить ни на миллиметр. ‎ ‎— Пвбэд. ‎ ‎Голос дрожит. Бесконтрольно. Будто не принадлежит ему вовсе. Ответа не следует. Предсказуемо. Он никогда не отвечал. Не в его интересах. Имя на губах ощущается неестественно. Сладкое и одновременно горькое, скатывающееся из ярко-выраженного вкуса в полное его отсутствие и наоборот. ‎Названный лишь хмыкает бесшумно практически, жмётся ближе, обволакивая призрачным теплом, исходящим от его тела, и воздухом, раскалённым почти, обжигает заострённое чувствительное ухо,  аккуратно кусая за мочку. Санчез непроизвольно дёргается, прерывисто выдыхая сквозь стиснутые зубы и руку чужую в своей невольно сильнее стискивает. Это всё кажется настолько абсурдным и в то же время необходимым, что Саша не находит в себе даже толику мысли о том, что хотел бы прервать происходящее. Более того, он, пожалуй, не далек от того, чтобы признать собственную болезненную нужду в этих рваных прикосновениях. Тягучую, колючую. Она напоминает глоток идеально горячего чая при больном горле, — когда не отвратно холодный, но и не доходящий до отметки «кипяток», — самое то, чтобы хотя бы на время заглушить неприятные спазмы и получить необходимое успокоение. Главное только пить не прерываясь. Возможно, так справлятся с болезнью, хоть физической, хоть метафорической — совершенно неправильный подход, радикальный даже, однако Санчез по правилам играть всё равно не любит. Даже если нечестно. Даже если истома — совсем не облегчение. И Пвбэд слабость из этой мимолётной уязвимости с легкостью выцепляет. Разве он мог иначе? Не мог. Оба это знают. ‎ ‎Он плотно обхватывает не оказывающего никакого сопротивления парня поперёк туловища и тянет на себя, вынуждая потерять равновесие в мимолётном ощущении невесомости, когда «земля уходит из под ног» в буквальном смысле. Подхватывает на руки и в сторону палатной койки относит, бёдра чужие умещая на своих собственных, не беспокоясь о складках на дорогих брюках, и до легкого головокружения доводя дарованием долгожданного контакта — глаза в глаза, душу сломленную обнажая под своим пронзительным тяжёлым взглядом. Таким родным и таким далёким. Это не спокойствие, не бурлящий густеющий горячий шоколад, приносящий заземлённость, стойкость и граничащую с нежностью уверенность, какой был в глазах того же Пакета. Это была отрезвляющая глубокая океанская вода, до краёв наполненная льдами Атлантиды. Холодная, заверяющая и притягивающая, в ней были непоколебимость, тяжёлая решимость и свобода. В ней было все, что Санчезу было близко и всё, чего его лишили. Все, в чём он нуждался и чего жаждал. И от того в глаза голубые, совсем-совсем светлые и манящие, смотреть было невыносимо и необходимо одновременно. Они растворяли в себе лишний страх, отражали дымчатый ареол лунного шара, сталкиваясь с текучим золотом в сражении, не имеющем ни врагов, ни победителей. Так.. завораживающе. ‎ ‎Сидеть на другом человеке, настолько близко, что жар сквозь слои одежды ощущается словно кожа к коже, а воздух раскаляется до смущающей духоты, кажется невероятно странным и распаляющим, особенно с учётом долгого отсутствия полноценного физического контакта с кем-либо. Бэд этот взгляд уставший и жадный ладонью закрывает, погружая Санчеза в слабую темноту, а после склоняется совсем близко и губами сухими к шее жмётся, туда, где тихо-тихо пульсирует сонная артерия. Поцелуи, невинные почти, оставляет на чистой молочной коже, чередуя с лёгкими укусами, не давая из реальности выпасть окончательно. А было ли это реальностью вообще? Если галлюцинация напротив ощущалась живее нулевого пациента, то второго спасать, очевидно, было уже поздно. Да и не нужно. Имело ли это сейчас хоть какую-то ценность, если плод больного воображения давал ему больше, чем любой настоящий человек? Точно нет. ‎ ‎Санчез дышит громко, прерывисто, глаза жмурит, пускай и так из-за ладони широкой ничего не видит, и губы в тонкую линию плотно сжимает, тихие стоны превращая в слабое мычание. Рука же пвбэдова без каких-либо усердий пробирается под верхнюю часть одежды, легко скользит по холодному телу, дарит мягкие поглаживания, очерчивая напрягшиеся мышцы спины, плавно переключась на зону живота, подрагивающего от провокационных надавливаний, а после незамысловатой линией самыми кончиками пальцев обводя грудь, сжимая самую чувствительную её зону. ‎ ‎У Саши же от такого контакта внутренности сводит, как будто их в горячую воду окунули, и нега густая где-то в самом низу разливается, словно мёд. Сладкий совсем, тёплый. ‎ ‎Отчего-то то, что делают с ним вымышленные ладони, совершенно не приносит никакого дискомфорта. Никакого беспокойства или сомнения. Словно своим присутствием Бэд забрал все ненужные мысли, заполнив их исключительно собой. Возможно, это странно. Санчезу безразлично. Безразлично на то, что его сумасшествие, кажется, достигло пика. Безразлично на то, что он по-прежнему находится в палате чёртовой психиатрической клиники. Безразлично на то, что доктор Модди спокойно мог явится сюда с ночным обходом в любую секунду. Безразлично абсолютно на всё. На всё, кроме обжигающих губ, внезапно накрывших его собственные — бледные и холодные. Они подчиняют, не давая возникнуть сомнениям касаемо доминантности и забранной ведущей позиции. Они действуют умело, уверенно, так, что бёдра неумолимо дрожат от переизбытка эмоций, а Санчезу остаётся лишь прерывисто ‎выдохнуть прямо в поцелуй и отдаться в чужую власть полностью, расслабляясь и позволяя себя вести. Пвбэд, таким раскладом более чем удовлетворённый, губы Сашины кусает играючи, так, чтобы вреда физического не нанести, и углубляет, языком внутрь плавно скользя. До головокружения. Сплетается с чужим, действующим куда медленнее и не поспевающим за заданным темпом, обводит кромку зубов с выраженными очаровательными клыками и не даёт отстраниться ни на секунду. Он руку из-под одежды плавно вытаскивает, перемещая ее к белокурой макушке и пальцами длинными в мягкие волосы зарывается, меж собой светлые прядки перебирая и сжимая легонько, ещё ближе к себе притягивая. До помутнения и приятного напряжения в районе затылка. И эта горячая связь, влажнее воздуха в этом здании, сознание мутит и мысли путает до невозможности. Так, что кислород совсем заканчивается и дышать не получается совсем, ибо не чем. Парень напротив тоже это чувствует прекрасно, а потому от губ мягких с тихим причмокиванием отстраняется, обрывая возникшую тонкую серебряную нить между ними и терпеливо наблюдает, как Санчез, по-прежнему лишенный возможности видеть, дышит: глубоко, жадно и прерывисто. Не отстраняется, не сопротивляется, а просто отдаётся в обьятия этой близости, обжигаясь раскалённой атмосферой вокруг. ‎ ‎Пвбэду такая отдача откровенно льстит. Ложится мягко, как подтаявшее масло в нагретую сковородку, только здесь — на душу, так странно прикипевшую и привязанную к израненной психике душевно-больного мальчишки. И парень, не смотря на свою внешнюю уверенность, отстранённость и отчуждение, перетекающие в призрачное впечатление «недосягаемости», сокрытое чистой шёлковой белизной, испытывал режущее чувство беспокойства и волнения. ‎ ‎Санчез выдыхает тихо, всё-таки справившись с задачей: «не умереть от того, что задохнулся во время поцелуя с собственной галлюцинацией» и ладонями белоснежный пиджак несильно сжимает, гладкую дорогую ткань ненавязчиво поглаживая. Бэд воспринимает это как акт к продолжению, а потому глаза золотые от тьмы освобождает, теперь уже обеими руками сжимая удивительно стройную талию и Сашу осторожно наклоняя, вынуждая спиной полностью лечь на койку. Тот молча опускается, головой вжимаясь в подушку и локоны светлые волнами ложаться на ее поверхность, почти сливаясь с её снежно-серебристым оттенком, если бы не ярко-рубиновый отлив на вьющихся концах. Он ресницами длинными хлопает удивлённо, шумный выдох внутри себя подавляя и смотрит заворожённо, как плод воображения с лёгкой утончённостью снимает с себя белую шляпу и одним ловким движением умещает её за подобием стола. ‎ ‎Вообще, наверное, странно, что его психическое расстройство вылилось именно в образ белого шляпника, с учётом того, как много Санчеза связывало непосредственно с его истинной версией. Хотя, пожалуй, в этом была своего рода закономерность: в отличие от своей предыдущей личности, нынешний Саша — с букетом травм, надвигающейся депрессией и поломанным моральным состоянием, был куда ближе к Пвбэду, нежели к Пакету. Пвбэд ведь тоже был ошибкой. Тоже был неправильным, не таким, как другие. Он был проявлением слабости. Слабости, которую когда-то допустил Пвгуд и идеальный алгоритм слетел, породив дефект. Слабости, на уровне которой встал и сам Санчез, оказавшись здесь. ‎ ‎Додумать не дают. Парень напротив ладонью широкой кофту больничную вверх задирает, обнажая светлую кожу на впалом животе и плавные изгибы талии, мягко стекающие в бёдра. Такой красивый. Такой идеальный. Не достойный того, чтобы быть спрятанным от мира в таких неподобающих ему условиях. Как птица, запертая в клетке и лишённая такой нужной ей свободы. Пвбэд ноги чужие аккуратно с себя убирает, умещаясь аккурат между ними и ниже склоняется, горячий воздух выдыхая на чувствительное тело. Санчез лишь в матрас сильнее вжимается и выгибается, поясницу непроизвольно приподнимая. Галлюцинация его бёдра сильнее сжимает, на месте удерживая, и языком широко по животу мажет, кожу вбирает и кусает игриво, заставляя блондина под собой дрожью крупной покрыться и в спине прогнуться сильнее, губы распахивая в тихом стоне. Пвбэд этому участку особое внимание уделяет, не упуская и не оставляя ни единого миллиметра без поцелуев и лёгких укусов.  Ладонями выше скользит, талию крепко сжимая, в противовес мягким прикосновениям губ, словно давая понять, что Саша всё ещё здесь — живой, настоящий, значимый. ‎ ‎Возможно, останутся синяки. Всегда оставались. Интересно, если всё-таки это всего лишь галлюцинация, мог ли Санчез каким-то образом оставлять яркие тёмные следы на своем теле сам? Во время очередных кошмаров, например. Что-то внутри него подсказывало, что не мог. Оттого всё это ощущается во много раз страннее, необычнее. То, как длинные пальцы нежно гладят и касаются обнажённых участков. Как они же цепляются за резинку штанов и тянут вниз, давая ветру холодными поглаживаниями коснуться незащищённых тканью ног, острых коленей. Парень оставляет линию мокрых поцелуев от них до бёдер, особое внимание уделяя ‎внутренней их части, не отказывая себе в удовольствии оставить на молочном полотне темнеющие следы, пробирается выше, обхватывая губами выступающие тазовые косточки, пока правая рука плавно скользит по торсу, выводит незамысловатые линии на очертаниях мышц, а после добирается до затвердевших от холода и густого вожделения сосков, сжимая меж пальцами. У Санчеза по ощущениям — всё и сразу. Перед глазами темнеет, низ живота сводит как от электрического разряда и дрожью полностью охватывает, заставляя под сильным телом извиваться и тихое мычание в перемешку со стонами внутри пытаться сдерживать. Безуспешно, конечно же. ‎ ‎Влажные дорожки тёплым воздухом согревает, давая прочувствовать, как они застывают на коже, словно воск. А потом совершенно внезапно поднимается вверх, полноценно нависая над психически больным, лицом к лицу, взглядом пронзительным изучает, пока Саша в омутах голубых теряется без остатка. Бэд целует снова, в очередной раз с трепетной осторожностью и мягкостью и коленом острым давит меж бёдер, ноги чужие раздвигая и упираясь в пах. ‎ ‎— М-м! Паке.. Пвбэд? — Санчез с звонким чмоком отстраняется, голову назад откидывая и в потолок без какой-либо цели пялясь, от звездочек перед глазами силясь избавиться и свою же оговорку игнорируя. Названный предоставленной возможностью пользуется с удовольствием, к шее льнёт, вдыхая запах знакомый с жадностью, и новую россыпь поцелуев и укусов оставляя. Таких, что и спустя неделю не исчезнут. А в ответ всё та же родная тишина, пропитанная рваными вдохами и задушенными хрипловатыми из-за севшего голоса стонами. ‎ ‎И пока Санчез, окончательно смирившись с тем, что от своей же выдумки ответов явно не получит, полностью отвлекается на ощущение появляющейся горячей влаги у себя на шее и точёных ключицах, проворные пальцы ловко стягивают последний элемент одежды, оставшийся на нижней части тела, вынуждая ноги свести от внезапного холода и сдавить ими препятствие в виде чужой талии. Чувство стыда отчего-то напрочь отсутствовало. Хотя, ввиду того, что за последние несколько недель Санчез в принципе перестал испытывать бо́льшую часть человеческих эмоций, это, пожалуй, было вполне ожидаемо. ‎ ‎Думать лишний раз о таком не хочется. Особенно когда шатен хмыкает тихо, уголки губ слегка приподнимая в подобие улыбки и ладонью член напряжённый накрывает, одним слитным сжимающим движением проходясь от основания до самого верха, большим пальцем на головку надавливая до проявившейся блестящей капли предэякулята. Сашу от такого едва-ли не подкидывает, а с мгновенно разомкнувшихся губ слетает стон куда громче всех предыдущих поскуливаний и вздохов. Потому что руки у галлюцинации по-прежнему по-живому горячие. Конечно, стоило хотя бы предположить, что на этом парень в белой шляпе, очевидно, не остановится. ‎ ‎Стоило, но Санчез слишком потрясён, отвлечён и в целом не способен побороть хроническую усталость, чтобы иметь возможность думать в принципе. Без каши в голове и путаницы в мыслях. Поэтому ловко протиснувшаяся меж бёдер вторая ладонь в купе с мягко давящими и отчего-то влажными пальцами вызывает искреннее удивление и очередную вспышку возбуждения. Особенно, когда сразу два этих самых пальца с той же осторожностью проникают внутрь, без пауз и промедлений начиная методично двигаться взад-вперёд, растягивая эластичные стенки под хлюпающие звуки неизвестно откуда появившейся смазки. Саша руками крепко цепляется за широкие плечи, сильно стискивая ткань пиджака, прижимается ближе, лицо у шеи чужой прячет, захлёбываясь в собственных стонах, эхом ударившихся о каменные стены и глаза широко распахивает, ничего из-за белых пятен не силясь разглядеть. ‎ ‎Пвбэд склоняется ниже, плотнее обнимает, свободной рукой талию обхватывая, и дышит глубоко, носом в висок уткнувшись и в локонах густых белоснежных утопая. Это кажется правильным. Естественным. То, как он в очередной раз касается губами, прикусывает и обжигает, потому что уши острые внимания привлекают неимоверно много. Как считывает, ловит каждых вздох, каждую новую волну дрожи по телу и успокаивает одним своим присутствием, вниманием в виде подаренных поглаживаний и поцелуев. ‎ ‎У Бэда пальцы длинные, идеально ровные, с сухими шершавыми подушечками. Мышцами они тоже ощущаются идеально и их вполне хватает для того, чтобы после одного незамысловатого движения, лёгкого сгиба и смены угла, позволяющего проникнуть глубже, они вызвали внутри едва-ли не взрыв сверхновой, когда с нажимом коснулись нужной, необходимой точки в виде сгустка нервов. Санчез ногтями за широкую спину цепляется чуть ли не до хруста, и неизвестно, чего именно — ткани или собственной прогнувшейся поясницы, и вскрикивает от неожиданности, протяжно, тягуче и отчасти задушенно, ибо стон наполовину утопает и заглушается воротником рубашки. ‎ ‎Ощущения далеко не новые, в какой-то степени даже привычные, но за время пребывания здесь Санчез успел подзабыть, какого это. Каковы эти родные руки и как идеально они чувствуются. Адаптируется к этому, в прочем, достаточно быстро, не взирая на ‎повышенную чувствительность от долгого отсутствия тактильного контакта. Парня обнимает, губами случайно мазнув по шее и ноги чуть сильнее разводит, давая к себе больше доступа. Звуки заглушать больше даже не пытается — не видит смысла, потому что теперь статус «безразлично» распространяется абсолютно на всё, внимание абстрагируя и сужая исключительно до физических ощущений и изучающего, тёмного, довольного взгляда напротив. Шатен действует выверенно, размеренно, с чётким осознанием, как правильно надавить, прикоснуться, чтобы заставить извиваться от удовольствия и мысленно умолять не прекращать это. Ко всему процессу проявляет удивительное терпение и чуткость и такая забота вызывает лёгкую озадаченность, потому что сам Санчез о себе так не заботился бы. А подобного рода галлюцинация, по личным размышлениям Саши, должна была черпать характер и привычки из первоисточника, а не из.. сторонних людей. Быть слабым блондин позволял себе только с одним человеком, да так давно, что негативные и сломанные психбольницой эмоции успели совсем перекрыть эту часть важных воспоминаний в голове. С одним. Чье идентичное лицо прямо сейчас маячило перед глазами, различаясь лишь в инверсивной цветовой гамме и реальности своего существования. Вопрос с губ срывается сам. ‎ ‎— Ты ведь.. Почти как он. Его ча-а.. часть, его воплощение. Поче-мх.. му.. ко мне пришёл именно ты, а не он? ‎ ‎Голос хрипит, срывается на рваные стоны, светлые ресницы дрожат и взгляд нервно блуждает по осыпающейся побелке. К пальцам внутри внезапно добавляется третий и медлительность сменяется ровными быстрыми движениями, специально каждым действием попадающими по чувствительному комку нервов. Тема разговора не оценена, но менять её не собираются. ‎ ‎— Ах, что ты..мф... А.. я знаю, кажется. Есть то, что отличает тебя от.. него и делает похожим на меня, — Саша губы кусает, не до крови, но до ощутимого жжения и ногами бедра пвбэдовские сильнее сжимает, вспоминая, в каком ритме правильно дышать, чтобы не задохнуться от своих же вскриков, — Ты ведь не более, чем олицетворение его слабой стороны. И я с-сейчас.. самая слабая версия самого себя. Это.. забавное совпадение или с.. система? Чужая вторая личность и псих с галлюцинациями, ха-а.. так выглядит безысходность? ‎ ‎Санчезу хочется смеяться, до безумия сильно, но изнутри отчего-то ни капли веселья не испытывая. Только глухую ноющую боль, приглушённую, как сильными веществами, но всё ещё ощутимую, игнорируя. С губ всё-таки срывается тихая усмешка, которую легко бы было спутать с очередным вздохом от попадания по эрогенной зоне, если бы Пвбэд не был настолько наблюдательным и жадным до сторонних эмоций. Приятные ощущения снизу внезапно прерываются ощутимой пустотой и тихим звуком хлюпающего лубриканта. ‎ ‎Секунда. Санчез смотрит на Бэда и Бэд вторит ему в ответ, однако во взгляде что-то ощутимо меняется. Необъятный океан темнеет в тонах, как перед бурей, и покрывается тонкой корочкой льда, холодного, красивого и острого. ‎ ‎А потом происходит что-то настолько странное по сравнению со всем происходящим в принципе, что Саша даже удивиться не успевает, так как сознание отказывается полноценно разбираться со всеми навалившимися вопросами, принимая это как должное. Раздаётся голос, но в палате по-прежнему гробовая тишина и немой собеседник, ни разу не разомкнувший сухих губ. Он отдаётся иначе, не воспринимается слухом, словно произноситься прямо.. в голове. Глубокий, мягкий и нечёткий, словно старый фильм, заглушающийся помехами и искажениями. Создаёт какую-то загадочность и неуверенность в том, существует ли это на самом деле. ‎ ‎«Ты видишь то, чего не видят другие». ‎ ‎Мозг не успевает обработать и как следует осознать , что конкретно случилось, а потому просто воспринимает это как факт, моментально давая ответы на услышанные, если их таковыми можно называть, заявления, возникающие друг за другом подобно смене кадров на мыльнице. ‎ ‎— Это слабость. ‎ ‎«Это преимущество». ‎ ‎— Это делает меня уязвимым. ‎ ‎«Так возьми и сделай это своей сильной стороной. Ты это можешь» ‎ ‎Санчез смотрит на собеседника пристально, вдумчиво, словно всерьёз задумывается над его словами, но он по-прежнему молчит, взглядом холодным изучает и губы упорно смыкает вместе, не прерывая зрительного контакта. Какого дьявола вообще происходит?.. ‎ ‎— Какого чёрта ты вообще делаешь в моей голове? ‎ ‎И шляпник замолкает в очередной раз, но теперь это ощущение во много раз хуже и неприятнее, как громкая недосказанность, оглушающее безмолвие, терпкое и горькое на вкус, мириться с которым совершенно не хочется. Не после таких уверенных заявлений, не после попытки внушения собственной значимости и стоимости. ‎ ‎— Бэд! ‎ ‎Океан меняется на нечто иное, недосягаемое, отстранённое, горячее, предупреждающее, а сильные руки внезапно крепко сжимают талию, переворачивая расслабленного и внезапно выпустившего весь воздух из груди Санчеза на живот, и поддающийся этому блондин воспринимает это действие как протест и граничащее со страхом нежелание раскрывать все карты игрой в гляделки. ‎Для кого-то, кажется, слишком тяжело переступить через свою гордость и поступиться принципами во благо пострадавшему. И Санчез с приглушённым упоением подмечает, что даже в этом его галлюцинация была чертовски на него самого похожа. И пока Саша занимается бессмысленным самокопанием и сравнением, Пвбэд тратит еще несколько секунд на.. неизвестно что, потому что спиной Санчез видеть его не может, голову повернуть не даёт неудобное положение из-за зафиксированных у запястий широкой ладонью рук, а слух снова притупляется, отдавая преимущество раздумьям и полному погружению в себя. ‎ ‎— Собеседник из тебя, — шипит тихо, с нескрываемым слабым недовольством и щекой по подушке елозя, пытаясь найти относительно удобное для шеи положение, — как из меня адеква.. а-ах-тный! Блять! ‎ ‎Бэд своё личное раздражение прятать тоже, очевидно, не намерен, а потому филигранно быстро справляется с пряжкой и практически бесшумно взвизгнувшей молнией брюк, давая себе полноценную свободу в отсутствии сдавливающей одежды, после чего избавляется от лишнего количества смазки, густой, дурманящей голову сильным запахом и липко стекающей вдоль пальцев, пару раз проведя ладонью по собственному напряжённому паху. Смотрит оценивающе, нарочито мягко касается и гладит идеально ровную задницу, а потом одним слитным резким движением проникает внутрь, до упора, до громкого хлопка кожи о кожу и до такого же громкого вскрика Санчеза, мгновенно позабывшего обо всем, что собирался высказать и крупно задрожавшего в горячих руках. ‎ ‎Пвбэд не делает даже секундной паузы, сразу беря размеренный, глубокий ритм, выбивающий весь воздух из лёгких и блондину правда более нечего сказать, ибо все мысли изумительным образом растворяются. Он действует наперекор своей прошлой нежности, мешая её с невысказанным раздражением, с силой сжимает тонкую талию, удерживая на месте, и оставляет полумесяцы укусов на напряжённой спине, тут же убаюкивая раздражённую кожу лёгкими поцелуями. Стоявшая и до этого момента духота сменяется на другую, более горячую, мокрую, пропитанную этим ворохом эмоций и даже запах имеющую особенный, до головокружения доводящий. Он пахнет этим дорогущим сильным пвбэдовским одеколоном, морской солью, терпкими мятно-лаймовыми нотками, густым вожделением и чем-то еще. Чем-то неуловимым, но самым важным, таким родным и приятным, присущим только этим двоим. ‎ ‎Санчез освободившимися ладонями хватается за тонкую, просвечивающую простынь, сжимая её меж пальцев едва-ли не до хруста, совершенно не заботясь о том, что доктор, должно быть, не оценил бы такого рода порчу имущества. Хотя, Модди в принципе вряд ли оценил бы хоть что-то из произошедшего в этой палате за сегодня. Хлюпающие звуки вместе с поскрипыванием койки и несдержанными стонами словно в бадминтоне отскакивают от стен, эхом разлетаясь по просторным коридорам и это отсутствие тишины ощущается ‎во много раз лучше звона колоколов или бессчётных голосов в голове. ‎ ‎Пвбэд способность ровно дышать тоже теряет, срываясь на неровные вдохи и выдохи, однако движения ускоряет, задавая равномерный темп, четкий и быстрый, словно механизированный, доведённый до идеала. Входит глубоко, каждым разом попадая туда, куда нужно, до дрожи, до потемнения, до чужого сорванного голоса и слёз наслаждения на янтарных глазках. Санчез хрипит, не находя себе места, потому что ощущений, кажется, в переизбытке, трясущимися руками беспорядочно пытается эти чувства заземлить, то хватаясь за железный каркас кровати, то сминая одеяло и простынь до побеления. Безуспешно, конечно. Бэд эту хаотичность примечает почти сразу, прерывая её мгновенно, снова зафиксировав запястья Санчеза одной ладонью у него за спиной, полностью забирая его под свой контроль. Хаотичность эта, правда, всё равно никуда не уходит, теперь переходя в другие аспекты — она берет власть над движениями снизу и галлюцинация свою ровность теряет так же быстро, как и когда-то приобрела, переключаясь на резкие рваные толчки, вязким комком отдающиеся внутри и липким возбуждением скапливающиеся внизу живота. ‎ ‎Это мокро, потому что естественная смазка вместе с потом и солёными слезами плотно пропитывает постельное бельё, это горячо, потому что дышать по-прежнему тяжело и чужие прикосновения по-прежнему обжигают кожу, это грязно, потому что они утопают в этом с головой ни о чем больше не заботясь, потому что Пвбэд правой рукой сжимает белоснежные локоны у корней до легкой и приятной боли, а после оставляет яркий и ощутимый укус на задней части шеи, не переживая о том, что все тело под ним и так было покрыто скоплением его следов, темнеющих, жгучих, присваивающих. ‎ ‎Он берёт грубо, до ударов кровати о каменную кладку и хлопков кожи о кожу, мешая эту резкость с чувственной нежностью в виде успокивающих касаний губ к дрожащим плечам. Это кажется бесконечным и нескончаемым, оно тянется медленно, сладко, почти мучительно и разрушающе, потому что Санчезу это ощущение собственной слабости внезапно для самого же себя начинает нравится. Это странно, непривычно, но быть сломанным для разбитого — не случайность, а закономерность. Их с Пвбэдом нельзя назвать противоположностями. Однако притяжение между ними ощутимее и значимее любых антонимов, оно течет сквозь пальцы, ощущаясь практически на физическом уровне. Они дефекты, неправильные, выделяющиеся и отвергнутые, они накладываются друг на друга как одно целое, различия имеющее настолько незначительные, что они просто рассыпаются под давлением их близости. Оттого и неправильность ощущается естественной. Необходимой. Желаемой. И всё равно на то, что этого не существует, а настолько сильное размытие граней реальности и иллюзий не предвещает ничего хорошего. Потому что хорошо — здесь, сейчас, в несуществующем настоящем, а не в призрачном будущем. ‎ ‎Санчез в спине выгибается по-кошачьи совсем и глаза закатывает, имя парня со всхлипами выстанывая, когда очередной глубокий толчок грубо проходится по нервам внутри. Он знает, что уже на пределе и знает, что Пвбэд тоже это в полной мере осознаёт, потому что Санчез всё ещё ощутимо слабый, в том числе в физическом плане, и долго подобных нагрузок выдерживать не в состоянии, ибо этого слишком много для отвыкшего от физических связей человека. ‎ ‎Пвбэд ладонь внезапно смещает на шею, с умеренной силой сжимая её, ограничивая доступ к кислороду. Так, что его недостаток почти обжигает лёгкие и доводит до нового потока неконтролируемо стекающих слёз, и, тем не менее, не причиняет излишнего дискомфорта, позволяя делать редкие глубокие вдохи. С огромным для себя трудом он обратно восстанавливает свои движения до чётких, быстрых и резких, чтобы доставлять пик удовольствия каждым  проникновением внутрь. ‎ ‎И работает это безоговорочно хорошо, потому что в следующее же мгновение Санчез хрипит, шумно сглатывая и пытаясь собрать свои стоны хотя бы в какое-нибудь полноценное предложение, чего из-за недостатка кислорода и расплывающихся мыслей у него, ожидаемо, не выходит, а потом замирает в чужих руках, и, задушенно вскрикивая, изливается на постель, крупно всем телом вздрагивая. Голова мгновенно становится тяжёлой и держать её на весу становится невыносимо, поэтому она безвольно валится на подушку и блондин рвано выдыхает, пряча полные слез глаза под дрожащими ресницами. Всё тело окутывает нега, лёгкая и тёплая, убаюкивающая расслабленное тело своими нежными руками. ‎ ‎Бэд шею искусанную из своей хватки выпускает и еще пару резких толчков совершает, пока вслед за Сашей не заканчивает, нутро обжигая вязкой субстанцией, медленно вытекающей вдоль бёдер и пачкающей простынь. ‎ ‎И оба бы наглейшим образом соврали, если бы сказали, что это хотя бы на толику не было хорошо. Потому что лучше этого ощущения полной расслабленности, безмятежности и защищённости ни пациент, ни дефект за последние два месяца не испытывали. ‎ ‎Саша ворочается, ибо тело затекло ужасно, руки лениво разминает и глаза не силится больше открывать, ведь сонливость накрывает с головой, убивая всякое желание не то что с кровати вставать, а шевелиться в целом. И эта сонливость над ним верх безоговорочный одерживает, забирая в свои объятия и погружая в приятное небытие. Последнее, что мелькает на подкорке засыпающего сознания — тёплое одеяло, заботливо накинутое и  накрывшее обнажённую спину, мягкий, едва ощутимый поцелуй в самый краешек пухлых губ и тихий скрип железной камерной двери, обрывающей его свободу. А после становится тихо. В палате словно никогда никого и не было вовсе. ‎ ‎Утро начнётся с первыми рассветными солнечными просветами. Проблемы завтрашнего Санчеза в полной мере так и не настигнут, так что здраво оценить масштаб трагедии он тоже не сможет. Бэд ведь оставил в напоминание о своём существовании лишь вереницу укусов и тёмных следов, притом исключительно на тех местах, которые в поле зрения Саши совсем никак не попадали. Да и были ли они хоть где-то на его теле на самом деле? Пока Санчез будет заниматься анализом случившегося, рассматривая очередные привычные синяки на своих запястьях, где-то недалеко от стен психбольницы рука Модди неуверенным, но идеально ровным почерком выведет подпись на придвинутом к нему Пугодом документе об идеальном состоянии здоровья пациента и разрешении выпустить его обратно на волю. По старой дружбе, конечно, доктор не сможет найти весомые аргументы против, а сам гндровец знает, куда правильнее всего давить, чтобы добиться желаемого результата. ‎ ‎Морской ветер принесёт весть о долгожданном освобождении и алые лучи придадут живости потускневшему уставшему взгляду, в янтаре зарождая слабое, но твёрдое стремление двигаться дальше. Утренний свет объемлет весь остров без исключения, утонет в океанском отражении кровавыми всполохами, огладит алыми нитями горные каменистые навесы и лоскутом коснётся идеально белой ткани фирменной шляпы. И белый с красным по-прежнему будут сочетаться невероятно правильно, не мнимо, не фальшиво, а по-настоящему, так, как надо. И пока безнадёжность расстворялась в границах покалеченной души, где-то за каменными стенами уже пустой палаты просыпалось вполне правдивое и полное решимости утро. Булава падает с пронзительным грохотом, кровь впитывается в ворсовый карминовый ковёр. Пешка становится ферзём. ‎