Часть 1
13 августа 2025 г., 01:50
***
Ститчпанк очередной раз надрывно завывает и сгибается пополам. Железные пальцы обхватывают голову, впиваются в грубую ткань, точно шипы. В сознании звенящая пустота, но с каждой секундой её все отчетливее заполняют собой собственные вопли и иллюзия массивных шагов за спиной. Безумный страх пронизывает всё тело, прошивает насквозь ледяной леской; медик кричит снова и снова, сжимаясь в комок, упираясь головой в колени до боли. Не хочется здесь быть! Зачем кто-то его создал?! Ещё немного - и пальцы левой руки в хаотичном движении нашаривают швы заплатки, не медля, впиваются в неё, как клещи, оттягивают. Он почти слышит тихий треск ниток, мешковиной чувствует знакомую боль, но... Руку тут же отдёргивают от собственной головы, не давая навредить себе, перебить одну боль другой. Прикосновение знакомое, совсем как там, совсем как тогда... Новый крик чуть не разрывает собственный слуховой аппарат. Стичпанк хочет высвободиться, но безуспешно - он не в том положении, лежит на полу, свернувшись, а кто-то стоит над ним. Его с лёгкостью фиксируют, не давая брыкаться и вырываться, с силой наваливаются на бок, словно сейчас раздавят, как тот миротворец... Сквозь рваные стенания к пережатому горлу продирается новый крик отчаяния, но неожиданно внимание привлекает... ощущение рук на плечах. - Пятый. Пятый, слушай меня. Знакомый голос звучит как сквозь вату, издалека и глухо. Медик испуганно вздрагивает, хочет снова свернуться в комок, словно это его защитит, но что-то останавливает. Тело на чуть-чуть, но вдруг мягчает, хотя и ощущается очень маленьким в огромном пространстве. Выкинутым и брошенным. Песчинкой на асфальте. - Ты слышишь меня. - Голос утверждает, он знает это точно. Крепче сжимает его плечи, напоминая: вот она, граница тела, граница его тряпичной оболочки. - Дыши. Делай вдох. Вдохни. Грудная клетка, повинуясь приказу, расслабляется, голова запрокидывается, и стичпанк хватает ртом воздух. Судорожно и мелко, словно выброшенная на берег рыба. - Молодец. Выдохни медленно, отпусти это. Долгий шумный выдох - тело уменьшается, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух, вторая рука безвольно падает на пол рядом с головой. Всхлипы заставляют тело подёргиваться, как от разрядов тока. Но голос на этом не останавливается, требует проделать этот цикл ещё раз: вдох и выдох, вдох и выдох. Сколько их было, этих вдохов и выдохов, Пятый на считал. Но тело становилось всё более ощутимым, неясный спазм в животе, словно внутри его тельца туго свернулась пружина, отпускал, позволяя наконец расслабиться и выпрямить ноги. Глаз ничего не видел - слёзы смазали картинку. Но главное, что в ушах больше не слышался топот миротворца. И верно, откуда бы ему тут взяться. - Ещё вдох, - очередной раз спокойно велел голос Второго, - И длинный, медленный выдох. Вот так. Сипящие всхлипы, как у игрушки со сломанной пищалкой, теперь были лишь остатком истерики. На очередном выдохе, Пятый начал понимать, где он находится. Грудная клетка вновь расправилась, вобрав в себя свежий воздух, и сразу же длинно выдохнув его назад. Доктор поставил подрагивающую руку ладонью в пол, силясь встать, но та подгибалась и не желала держать тело. Тогда на помощь пришли чужие, куда более сильные сейчас руки. - Не спеши, - Они мягко придержали под спину, помогая поднять корпус с пола и... готово. Пятый осмотрелся. Две кровати-ролика, бумаги с его чертежами, инструменты, тёплые лампочки гирлянды, тишина и робкие скрипы старых досок, запах жжёного дерева и цемента в воздухе - их мастерская. А он сидит на полу у стены, всё там же, где его застало... это. Второй сидел рядом, а его рука по-прежнему бережно, но крепко сжимала левое плечо. И тем не менее тихий щелчок пальцев перед глазом всё равно оказался немного неожиданным. Пятый отпрянул и часто заморгал. - О, - На лице Второго возникла лёгкая улыбка, - Ты здесь. Этот спокойный негромкий голос звучал как ни в чём не бывало, словно не в этих стенах, что являлись обителью тишины и шёрохов, минуту назад звучали душераздирающие крики. Врач опустил взгляд на руки. Иссечённая мелкими царапинками сталь, круглые шарниры, потемневшее от времени дерево. Медные пальцы с привычным скрипом сжимаются - разжимаются. Стальные трубки на запястьях алеют ржавчиной на швах, болтики смешно звенят от каждого движения. А к единственному глазу вернулась чёткость линзы. - Вижу, всё в порядке, - проследив за этим движением, заключил Второй, - Хорошо. Придерживающие его грубоватые пальцы ослабили хватку, и ладонь мягко соскользнула с плеча, легко пересчитав встречные швы. Пятый не очень ловко сел ровнее, отстранившись от стены, вопросительно взглянул на мастера. - Это... - Доктор вздрогнул от того насколько осип его голос, но продолжил, - Это было оно? Вопрос не требующий ответа. Механик кивнул. - Это нормально, - дежурно произнёс он, не меняясь ни лицом, ни голосом, только подняв проницательный взгляд окуляров на врача, - Ты справился лучше, чем в прошлый раз. Что-то внутри уязвимо ёкнуло - кольнула совесть. - Я... - врач опустил глаз, - Мне жаль. - О, Пятый, - грустно усмехнулся мастер, - Ты же знаешь, мы все этому подвержены. Мы все натерпелись, даже Восьмой иногда впадает в панику, это просто... - Я не о том, - робко возразил врач, - Мне жаль, что я не могу перестать бояться. Второй чуть подался вперёд, молча переспрашивая. Доктор осторожно подтянул к себе коленки - к телу снова вернулась воля, - и приобнял их. Это воспоминание не только про глаз. В тот день он потерял то, что делало его полезным - смелость, желание бороться. Его пытались сломать, а он и сломался, легко, как бракованная игрушка. - Я не могу это забыть, - в голос вновь просочилась вина, - Это было годы назад, но... Любой повод, даже малейший - и я снова оказываюсь там. И в этой истерике. Словно глаз не зашит заплаткой, словно нити порваны секунду назад... Словно я снова бесполезен и ни на что не влияю, я сломан. Я... Обе руки мастера быстро вновь опускаются на плечи, заставив поднять взгляд. - Я знаю, - золотые глаза смотрели в упор, но больше не улыбались, вдруг обнажив на дне линзы глубокую печаль, - Боюсь, мы не сможем этого забыть. Никто из нас. Это звучало приговором, но в противовес прежней паники, Пятый ощутил, как в груди разливается странное спокойствие. Словно бы... он в этом не один и никогда не будет. Каждый из них столкнулся с этим, правда ведь. Как будто бы... за это не должно быть стыдно? - Но у нас нет ничего ценнее воспоминаний, - Второй вновь улыбнулся, не так уверенно, но явно надеясь на правильность собственных слов. - И друг друга. Мы все тут... сломанные. Но это помогает нам оставаться живыми. Живыми здесь. Металлические пальцы осторожно коснулись места чуть левее нагрудной пуговицы. Там, где у них у всех находилось фантомное сердце. И верно, если бы не пережитое, так бы они берегли друг друга? Такими бы они стали? Остались бы... человечными, при всей своей нечеловеческой природе? Кто знает, но сейчас они такие. И не без этих воспоминаний, с которыми каждый из них справляется, как может. Кто-то лучше, кто-то хуже, кто-то откровенно плохо. Но... в итоге справляются все. Даже он. Пятый сам не заметил, как задумчиво улыбнулся в ответ. - Спасибо. - Не за что, - как всегда, по-доброму усмехнувшись, отозвался Второй, уже поднимаясь и подавая врачу руку, - Я стараюсь быть тут неподалеку, рядом, и, если что-то идёт не так... - Спасибо, что помогаешь... починить всё это. - Пятый поднимается сам, опираясь о стену, но в итоге твёрдо закрепляясь на ногах, и смотрит на механика своим прежним взглядом - собранным и благодарным. Второй удивлённо молчит пару секунд, но после вновь тепло улыбается. - Всегда пожалуйста, мой друг. И оба очередной раз поверили - в стенах этого маленького живого мирка, под названием "мастерская", и правда можно было починить что угодно, будь то сломанный фонарик, разбитый окуляр или давшее трещину фантомное сердце.
