A Sky Full of Stars

Следующая альфа-смена начинается на удивление спокойно. Леонард выходит из своего офиса чуть раньше обычного, и, конечно, первым, кого он видит, оказывается М’Бенга, который, по идее, должен был бы ещё отсыпаться после дежурства в бету. Взгляд коллеги цепкий, внимательный, скользит от взъерошенных волос до складки на рукаве формы — и этого достаточно, чтобы стало ясно: он всё понял. Но вслух М’Бенга ограничивается парой дежурных вопросов вроде «Как твоё самочувствие?» и «Выспался ли?», произнесённых таким тоном, в котором довольно чётко угадывается ирония, но нет открытого допроса. Леонард отвечает в том же ключе — сухо и коротко, — и они оба делают вид, что дальше можно просто работать. Смена проходит ровно, без сюрпризов: несколько плановых осмотров, пара мелких травм, проверка оборудования — ничего, что могло бы выбить его из привычного темпа. Даже разговоры с пациентами звучат почти как раньше, и к концу дня Маккой уже уверен, что сможет просто взять нужные вещи и пойти к себе. Он даже строит в голове последовательность действий: выключить терминал, забрать ПАДД, выйти в коридор и свернуть налево, к турболифту. Но на деле и в этот раз, когда створки разъезжаются и перед ним открывается ровный, слишком тихий коридор, внутри всё сжимается одинаково резко и холодно. Горло перехватывает, руки невольно сильнее сжимают ПАДД, и в итоге он отступает — с тем же странным, почти облегчённым чувством, будто остался там, где и должен быть, избежав чего-то, что не в силах точно сформулировать. На третий день Леонарду становится всё труднее игнорировать нарастающее внутри напряжение. Не столько из-за того, что уже двое суток он ночует на неудобном, не под его рост диване с жёсткой подушкой, не предназначенной для сна, сколько от мерзкого понимания: это неправильно. С ним что-то неправильно. Призрачное чувство контроля, помогавшее продержаться предыдущие дни, вдруг превращается в источник большего дискомфорта, чем успокоения, и это бесит его до дрожи в пальцах. И самообладание даёт первую трещину. Днём, ближе к концу смены, случается мелочь, которая выбивает его из колеи. Один из медбратьев, Джаред, вносит данные в систему и по невнимательности меняет местами две графы в отчёте. Обычная ерунда, исправить которую — дело пары кликов. Но вместо того, чтобы спокойно указать на ошибку, Леонард срывается: голос поднимается на полтона выше нормы, слова становятся жёсткими, будто он застал стажёра за грубой халатностью, а не за мелкой опечаткой. Джаред замолкает, замирает с чуть округлившимися глазами, и в этот момент до Маккоя доходит, что он перегнул палку. Он почти сразу сбавляет тон, выдыхает, бурчит что-то про усталость и, к собственному удивлению, произносит: — Прости, Джаред. Не стоило на тебя так. Медбрат кивает, принимает извинения, но в его взгляде мелькает что-то, что Леонард успевает уловить — не обида и не злость, а скорее тихое беспокойство, которое он уже видел в глазах М’Бенги. И это почему-то раздражает сильнее, чем сама ошибка. Настроение окончательно падает. Мысль попробовать выйти в коридор и дойти до каюты даже не появляется — он сразу уходит к себе в офис. Захлопывает за собой дверь чуть резче, чем следовало бы, и едва не швыряет ПАДД на стол, но в последний момент сдерживается, просто опуская его с глухим стуком. Садится в привычное скрипящее кресло и тянется к одному из ящиков, выдвигая его на всю длину. Внутри — аккуратные стопки бланков, инструменты в чехлах, упаковки с одноразовыми перчатками. Всё и так на своих местах, но он начинает перекладывать их, словно пытаясь навести порядок не здесь, а в себе. Пальцы машинально разглаживают уголки папок — привычка хранить самые важные данные в бумажном виде никогда его не отпустит, — сдвигают коробки, выравнивают их по линии. Металлический лоток для мелких инструментов слегка дребезжит, когда он переставляет его на пару сантиметров в сторону. В этот момент дверь офиса снова открывается с тихим шипением, и в проёме появляется Джим. Он не спешит переступать порог — сперва просто стоит, опершись ладонью о косяк, и внимательно, почти изучающе смотрит на него. Взгляд цепкий, как у человека, который уже что-то понял, но хочет услышать подтверждение. — Боунс, — протягивает он, наконец заходя внутрь и прикрывая за собой дверь, — я тут заглянул к тебе в каюту… И знаешь что? Пусто. Хотя смена уже закончилась, а тебе нужен отдых. Леонард, не поднимая головы, медленно задвигает ящик, как будто только что закончил в нём что-то невероятно важное. На самом деле там и так был идеальный порядок, но он цепляется за любое занятие, чтобы не сразу встречаться с этим тоном Джима — смесью лёгкости и скрытой настойчивости, — и с его взглядом, пытливым и будто видящим насквозь. — Работы выше крыши, как и всегда, — бросает он, откидываясь на спинку кресла и делая вид, что его внимание снова полностью поглощено ПАДДом. — К сожалению, моё отсутствие на посту СМО не уменьшило количества придурочных в экипаже. Надо вливаться в режим, — звучит дежурно и неискренне, Маккой понимает это, но отступать не планирует. Джим отлипает от косяка и, почти не издавая шума, перемещается чуть ближе. Он скрещивает руки на груди — жест, который у него всегда означает: «Я не уйду, пока не услышу то, что хочу». На губах вроде бы улыбка, но в глазах слишком много наблюдательности, чтобы это был просто юмор. — Ты отсутствовал на службе неделю, а не полгода, — произносит он с лёгкой насмешкой, но без привычного подмигивания. — И недавно ещё лежал в реанимации. Зачем так напрягаться? Фраза бьёт ровно туда, где тонко. Леонард чувствует, как внутри что-то неприятно кольнуло, и мгновенно прячет это за ироничной усмешкой, в которой больше защиты, чем веселья. — Потому что, если я не буду «напрягаться», как ты это называешь, мы оба знаем, что тут всё встанет раком, — отрезает он, даже не пытаясь смягчить тон. Он прикладывает усилия, чтобы в голосе звучала лёгкость, но знает: Джим слишком хорошо его читает, чтобы купиться на этот фасад, выстроенный, прямо скажем, не слишком качественно. Злость поднимается, но не на капитана — на самого себя, на собственную неспособность просто сказать, как есть. И всё же он не хочет выплёскивать этот гнев на Джима. Ведь тот, по сути, ни в чём не виноват. Более того, в конечном итоге он его спас и вернул на борт. Вопрос «а каким образом?» снова возникает на периферии сознания, колет изнутри, но Маккой тут же отодвигает его, словно опасаясь, что если зацепить, то потянется целая цепочка, которую он сейчас не готов разбирать. — Ты хотя бы ешь? — продолжает Кирк в том же внешне лёгком, почти заботливом тоне, будто пытается обойти острые углы. — Стараюсь, — коротко бросает Леонард, и это слово звучит как щёлкнувший замок. Старается, кто бы спорил. Проблема лишь в том, что выходит так себе: ничего, кроме салатов из синтезированных овощей, которые на вкус напоминают то ли пенопласт, то ли золу, в горло не лезет. Но Джиму об этом знать необязательно. Он резко поднимается из кресла и начинает мерить шагами кабинет — короткими, быстрыми, почти нервными. Пальцы на руках сжимаются и разжимаются, как будто он прокручивает что-то в голове и никак не может найти правильные слова. Пол под ногами пружинит едва заметно, и это ощущение даже раздражает — словно каждое движение тела отдаётся лишним напоминанием, что он слишком взвинчен. Он ждёт, что капитан вот-вот перейдёт в наставления, как он умеет: мягко, но настойчиво, с набором аргументов, от которых не так-то просто отмахнуться. И уже внутренне готовит отговорку, чтобы свернуть эту беседу, пока она не зашла слишком далеко. Но Джим не был бы Джимом, если бы действовал так предсказуемо. Вместо ожидаемой тирады он вдруг отрывается от стены и делает пару стремительных шагов вперёд, перехватывая Леонарда на полушаге, обхватывая его плечи и разворачивая к себе лицом. Касание простое, привычное, но где-то глубоко внутри оно отзывается коротким, резким уколом — там, в памяти. Мелькает картинка: чужие пальцы, сжимающие так, что не вырваться; тёмный, терпкий запах, тяжёлое дыхание рядом с ухом. Сердце дёргается, но вид Джима — открытый, прямой, без тени угрозы — быстро возвращает его в реальность. — Боунс, — тихо, но твёрдо говорит он, глядя прямо в глаза, — поговори со мной. Я прошу не как капитан, а как твой друг. Пожалуйста, скажи мне, что тебя тревожит. Не закрывайся от меня. Эти слова попадают в тот участок, который Леонард обычно тщательно ото всех скрывает. С Джимом, ещё с академии, это всегда было иначе — он был одной из тех редких слабых точек, которым сложно сказать «нет». Он на секунду застывает, как будто взвешивает каждую возможную реакцию, и только потом отводит взгляд, медленно выдыхая. — Здесь, — он чуть кивает в сторону медотсека, — я знаю, что всё под контролем. Здесь всё… моё. Здесь я чувствую себя… в безопасности. — Он замолкает, подбирая слова, словно боится сказать лишнее. — А там… — он кивает на дверь, — там я не знаю. Он не говорит напрямую, но в каждом слове слышится подспудное: там может быть всё, что угодно. Подсознательный страх снова пережить то, что уже было. И он понимает, что это иррационально — на «Энтерпрайз» ему ничего не угрожает. Но это знание не помогает. Ему до жути неловко за собственные страхи, за бессилие перед ними, и от проговаривания их вслух это чувство стыда только усугубляется. Джим слушает его, не перебивая. В его лице нет ни тени насмешки, ни желания сгладить шуткой — только серьёзность и сосредоточенность. Его взгляд не наполняется жалостью или сочувствием, он по-прежнему прямой и отражает лишь поддержку. Это успокаивает Маккоя. Меньше всего ему хочется, чтобы и Джим тоже смотрел на него так, как с недавнего времени все окружающие его коллеги в медотсеке. — С тобой здесь ничего не случится, Боунс, — говорит Джим наконец, — и в любом коридоре, и в твоей каюте так же безопасно, как и здесь, — он слегка сжимает его плечи и, на этот раз уже с лёгкой, почти шутливой улыбкой, добавляет, — но, если хочешь, я могу проводить тебя. Буду твоим личным телохранителем. Это сказано полушутливым тоном, но в словах нет ни грамма издёвки. Леонард впервые за всё это время чувствует, как с него будто снимают небольшой, но тяжёлый груз. Он коротко хмыкает, и этого едва заметного облегчения хватает, чтобы он кивнул. — Я, конечно, доктор, а не кинозвезда, но ваше предложение звучит заманчиво, капитан, — произносит он, и тот усмехается. — Веди. Он не может не заметить, как Кирк, пусть и пытается это замаскировать, с облегчением выдыхает. Конечно, он не рассчитывал на согласие. Потому что прекрасно знает своего друга и его характер. Внутри у Леонарда всё ещё клубится сомнение: он не до конца понимает, что именно подтолкнуло его согласиться. Возможно, усталость от самого себя. Возможно, желание проверить, сможет ли он пройти этот коридор, не ощущая его, как пропасть. Но передумывать он не собирается. Они выходят из офиса, и спокойная атмосфера медотсека кажется плотной, почти ощутимой. Ровный гул аппаратуры сопровождает их до самых дверей, и Маккой невольно задерживает шаг, словно проверяя, выдержит ли этот момент, но Джим, не оборачиваясь, просто продолжает идти — и это простое движение работает лучше любых слов. Створки разъезжаются, и за ними открывается коридор, тот самый, от которого внутри в последнее время всё сжимается. Белые панели, мягкий свет, блеск пола… Но в этот раз рядом идёт Джим, и напряжение будто не успевает набрать силу. Оно всё равно есть — в мелких импульсах, которые отзываются в плечах и спине, в том, как взгляд то и дело цепляется за дальние повороты и тёмные стыки панелей, — но чужое спокойствие глушит эти сигналы, оставляя их на заднем плане. Путь до турболифта проходит почти незаметно. Джим время от времени бросает короткие фразы, не требующие ответа, — что-то о сбое в системе отчётов, о том, что Чехов снова спорил с Сулу, кто из них быстрее соберёт фазер. Это не разговор, скорее фоновое сопровождение, чтобы не оставлять тишине шансов. Лифт мягко скользит вверх, и вскоре они уже идут по другому коридору — здесь свет чуть мягче, и пол не так сильно отражает. Около дверей каюты Маккоя Джим останавливается, разворачивается к нему и, слегка прищурившись, произносит: — Если что-то не так, вызывай меня в любой момент. Плевать, что я делаю, — я приду. Леонард только кивает, не споря, не комментируя. Он знает: Джим не бросает слова на ветер. Как только дверь закрывается за капитаном, Маккой быстро сбрасывает ботинки, почти не глядя, идёт в душ. Воду он делает чуть теплее, чем в офисе, — она стекает по коже почти ласково, смывая усталость, но он даже не пытается растягивать процесс. Всё — быстро, механично, чтобы не оставлять времени на ненужные мысли. Потом — кровать. Он ложится почти сразу, натягивая одеяло до груди, будто в этом есть особый смысл. Ему нужно просто закрыть глаза и перестать думать. Но именно перед сном, когда сознание начинает скользить в темноту, где-то из подкорки вспыхивает колкая мысль: а может, это всё и правда не на самом деле происходит, а лишь в его голове? С чего бы Джиму вдруг так печься о его благополучии? Леонард с горечью осознаёт, что и не помнит, когда капитан в последний раз действительно интересовался его состоянием — даже после Альтамида была всего пара дежурных вопросов и дружеский хлопок по плечу, когда всё закончилось. Мысль врезается в сознание, как холодная капля, скатившаяся за воротник. Он пытается отмахнуться, но она упорно остаётся, превращаясь в тонкий, но невыносимый зуд на границе разума. Сон накрывает быстро, но он рваный, неспокойный, с теми самыми чужими образами, которые никак не складываются в цельную картину.

***

Будильник раздаётся резким сигналом, будто лезвием разрезая остатки сна, и Леонард вскакивает быстрее, чем успевает понять, что проснулся. Сердце гулко бьётся в висках, в груди ещё отзывается дрожь от резкого подъёма, и он почти физически ощущает, как обрывки сновидений цепляются за него, не желая отпускать. Он проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть их вместе с усталостью. Сон, как и ожидалось, не принёс отдыха: он крутился в кровати, сбрасывал одеяло, снова натягивал его до подбородка. Каждый раз, стоило закрыть глаза, образы возвращались — смазанные, неустойчивые, как плёнка, снятая на старую камеру дрожащими руками. Тени в дверях. Лица, которые не успевает разглядеть. Чужой силуэт у кровати — то спокойный, то зловещий, как на пороге чего-то, о чём он не хочет вспоминать. В каюте тихо, слишком тихо, и эта тишина кажется непривычной. Леонард двигается быстро — душ, форма, короткая проверка ПАДДа на столе, — словно спешка поможет не дать мыслям догнать его. В памяти всё ещё вспыхивают те же обрывки: голос, похожий на Джима; силуэт, который он мог бы поклясться, принадлежит Споку, но который тут же растворяется, стоит только попытаться вспомнить детали. Комм, лежащий на столе, вдруг оживает знакомым сигналом. — Боунс, — голос капитана звучит так, словно он улыбается, но за этой улыбкой что-то прячется, — как ты там? Если не занят — загляни на мостик. Леонард подхватывает устройство, бросает короткое «пять минут» и отключает связь, даже не успев спросить, зачем. Он выходит из каюты, и каждая секунда пути до турболифта даётся тяжелее, чем он ожидал. Шаги отзываются в стенах глухим, ровным эхом — слишком ровным, слишком чистым, чтобы быть комфортным. Маккой ловит себя на том, что в который раз оборачивается, будто проверяя, не идёт ли кто за ним. Разумеется, пусто. Просто панели, ровный свет, едва слышное гудение вентиляции. Всё как всегда. И всё равно он ускоряет шаг, сокращая время в пути к турболифту до минимума. Поездка кажется ему бесконечной, хотя путь до мостика — меньше минуты. Леонард стоит чуть напряжённо, держась ближе к стене, как будто так проще контролировать пространство вокруг. И пока кабина тянется к верхней палубе, он стоит, глядя на бегущие по панели цифры, как будто это может отвлечь от ощущения, что его тело всё ещё готово сорваться в защитную реакцию. Челюсть слегка сжата, плечи подняты на пару лишних миллиметров, и он даже не замечает этого, пока металлические стены кабины не дрожат от лёгкой вибрации — почти в такт его собственному сердцу. Он не думает об этом специально, но взгляд то и дело скользит к углу, словно проверяя, не отражается ли там чья-то тень. Разумом вполне чётко понимая, что эта идея — полный абсурд. Когда двери открываются, Леонард на секунду задерживается, будто делает шаг в холодную воду, и только потом выходит на мостик. Там всё привычно до мельчайших деталей — ровный гул приборов, короткие реплики офицеров, мерцающие панели, мягкий свет, ровный и без резких теней. Аромат — смесь переработанного воздуха и лёгкого озона от перегревающих процессоров — бьёт в память так же остро, как когда-то запах операционной. И всё же встречает его тепло. Джим замечает его первым. — Боунс! — он тут же подрывается с капитанского кресла, быстро пересекает пространство между ними и хлопает его по плечу так, что в позвоночнике отзывается лёгким трепетом. А затем с почти показной серьёзностью объявляет, — господа, рад сообщить: наш старший медицинский офицер снова в строю. Это произносится с тем самым театральным пафосом, которым Кирк иногда любит разбавлять рутину, и на мгновение создаётся ощущение, что это маленькая, но реальная церемония. На нескольких лицах мелькают улыбки, кто-то вежливо кивает, кто-то переглядывается. Даже несколько офицеров, обычно погружённых в собственные дисплеи, поднимают головы — мельком, но с видимым уважением. Леонард краем глаза замечает движение: Спок, сидящий за своей станцией, поворачивается к нему. Его движение точное, выверенное, взгляд — спокойный, почти индифферентный. — Доктор, — произносит он с едва заметным кивком. — Коммандер, — отвечает Маккой автоматически, тем же нейтральным тоном, каким когда-то говорил «спасибо» официантам. И всё. Никаких вопросов, ни малейшей перемены в голосе. Просто факт: он вернулся — и Спок это принял, как принимает любое другое изменение в рабочей обстановке. Просто отметил факт и вернулся к своим обязанностям. Леонарду хочется списать это на привычный вулканский самоконтроль, но от этого почему-то только хуже. И именно поэтому где-то внутри у Леонарда снова шевелится мысль: а может, М’Бенга всё-таки приврал, сказав, что старпом сидел у его койки двое суток? Потому что всё, что Леонард видит сейчас, никак с этим образом не вяжется. Потому что всё выглядит именно так, как будто Спок просто констатировал — доктор выкарабкался, значит, можно вернуться к работе. Никаких эмоций. «Да, это оно и есть — истинное отношение. Всё как раньше.» И от этого, как бы он ни хотел иначе, в груди неприятно пустеет, а сердце щемит, словно кто-то вынул и без того неустойчивую внутреннюю опору. Ведь его чувства никуда не делись. На его счастье, внимание к себе привлекают другие обитатели мостика, отвлекая от болезненных мыслей. К Маккою обращается Сулу, потом Чехов, кто-то из офицеров связи. Вопросы — все в пределах нормы, без намёка на фамильярность: «Как самочувствие, доктор?», «Влились ли уже в ритм службы?». Он отвечает так же ровно, без раздражения — странно, но в этих формальных репликах есть что-то успокаивающее. Но где-то в глубине снова начинает ощущать, как острые, словно бритва, когти сомнений царапают его и без того шаткую уверенность. Все слишком любезны. Все слишком… переживали. И это уже слегка попахивает бредом. Он чувствует на себе взгляд ещё до того, как осознаёт это. По инерции поворачивает голову — и встречается глазами со Споком. Он смотрит серьёзно, внимательно, оценивающе, будто он изучает что-то, что нельзя увидеть сразу. И ещё что-то, едва уловимое, тёплое — на одно короткое мгновение. Леонард успевает подумать, что это, возможно, беспокойство. Но мысль обрывается так же быстро, как возникла, он моргает, и это мимолётное впечатление исчезает, оставляя после себя лишь странный осадок. Побочка от препаратов, не иначе, вот воображение и дорисовывает то, чего нет и быть не может. Джим что-то рассказывает — будто бы для разрядки атмосферы. Излагает что-то о маршруте, по которому они летят сейчас, о странной заявке с одного из патрульных постов Федерации, о том, что, скорее всего, дело окажется пустяковым. Его голос — ровный, с привычными модуляциями, но для Леонарда всё это звучит как фоновая дорожка, поверх которой он продолжает ощущать — почти физически — взгляд с боковой станции. Маккою уже почти удалось вникнуть в повествование капитана, как внезапно голос вулканца, сухой и чёткий, звучит впервые с тех пор, как Леонард вошёл: — Доктор, могли бы вы уточнить… испытывали ли вы… изменения в восприятии реальности с момента возвращения на борт? Вопрос врезается в сознание, как острый инструмент. Он звучит как-то слишком точно. Не про физическое самочувствие, не про работу. О нём. И только о нём. Леонард замирает. Первой реакцией становится лёгкое недоумение — откуда вдруг это? — а за ним следует тонкая, неприятная неловкость, будто он что-то пропустил. — Нет… Не думаю, — отвечает он чуть медленнее, чем следовало бы, и слова выходят осторожными, как будто он проверяет их на вкус. Что странно, в этот момент он уверен: если бы действительно что-то было, он бы всё равно не смог это объяснить. Вулканец лишь коротко кивает, и этот кивок выглядит больше как вывод из эксперимента, чем как формальное подтверждение. А потом отворачивается, возвращаясь к панели. И от этого — от этой сухой завершённости — у Леонарда остаётся чувство, что в комнате только что пролетел вопрос с подвохом, на который он, возможно, ответил неправильно. Он не понимает, что именно цепляет. Интонация? Формулировка? Или то, что этот вопрос прозвучал от Спока, который обычно выбирает слова с хирургической точностью и не задаёт их просто так? Всё смешивается — тон, взгляд, этот едва уловимый момент, когда они встретились глазами, и в этих глазах на мгновение что-то промелькнуло. Вопрос Спока повисает в воздухе, и даже когда он уже отвернулся к своей станции, Леонард ещё пару секунд стоит, словно пытаясь на ощупь понять, что это было. Джим, уловив паузу, как будто специально подхватывает разговор, не давая тишине загустеть: что-то шутит про кофе из офицерской столовой и про то, что «без Боунса мы тут все давно бы померли от скуки или пищевого отравления». Смеются не все, но в смехе слышно облегчение — обстановка снова возвращается в привычное русло. Маккой отвечает парой колких реплик, но делает это скорее на автомате. Слова идут сами, а мысли всё ещё возвращаются к Споку и его странному, будто вырванному из контекста вопросу. Внутри это отзывается как лёгкая, но навязчивая заноза. Он отмахивается, делает вид, что полностью включился в общий разговор, но ощущение, что в этой сцене был какой-то подтекст, не отпускает. Джим, наконец, хлопает его по плечу и с тем же напускным официозом, что и при встрече, заявляет: — Ладно, доктор, мостик официально убедился, что вы в строю. Можете быть свободны. Не забывай есть, а то я тебя знаю, — добавляет капитан уже тише, так, чтобы слышал только Маккой. Леонард кивает, благодарит за «тёплый приём» и направляется к турболифту. На полпути к дверям он машинально оборачивается — не к капитану, а в сторону тактической консоли. Спок снова погружён в работу, взгляд сосредоточен на показателях, как будто их разговор никогда и не случался. Двери закрываются, и в тишине кабины он чувствует, как мышцы наконец позволяют себе расслабиться. Только теперь, когда мостик остался позади, он понимает, насколько всё это его вымотало. Но где-то глубоко внутри, под усталостью и раздражением, шевелится ещё одно чувство — едва заметное, но настойчивое: в этой встрече с Споком было что-то важное, чего он пока не может понять. И он упрямо решает не копаться в этом сейчас.