hymn to virgil

сказочный дворец, наполненный светом, давно стал для авантюрина клеткой. здесь, в доме, где даже на стенах сияет золото, здесь, в крепости, где постоянно играет музыка, здесь, в его роскошной, великолепной темнице, беспрестанно, безукоризненно живет страсть. эта страсть – бриллианты, украшающие людские шеи и служащие оковами для каждого из них. эта страсть – надрывные голоса, ласковые в своей бесконечной боли, в своем бессмысленном, птичьем страдании. эта страсть – дорогие ткани, на чьих подолах застывает, подобная мрамору, горячая кровь. эта страсть – их заточение, их природа, их долг. тот, что рожден в хираманди, навсегда остается там: душой, сердцем, телом. становится красивым образом, недосягаемым в своей чистоте и одновременно грязи. становится статуэткой, выставленной на всеобщее обозрение, бриллиантом, заточенном на руке богатого мужчины. каждая птица рвется прочь до последнего, до последнего борется за свою жизнь, за своё право улететь из гнезда. каждая птица мечтает о свободе, о таком далеком, неприступном, грозовом небе – в нем можно было бы согреться, в нем можно было бы утонуть. каждая птица, глядя на мир через отлитые из золота прутья своей клетки, плачет, щебечет о смерти, щебечет о жизни и о любви. каждая птичка, рожденная под этим небом, обречена никогда не увидеть иного, и всё же никогда не бросает своих попыток это изменить. этот мир усыпан драгоценными камнями и украшениями, этот мир переливается в хрустальных бокалах самым дорогим вином, этот мир плачет мелодией и звенит кошельком с монетами, небрежно брошенным на пол. а птички так хотят улететь, птички так отчаянно бьют крыльями по закрытой двери, но дело только в том, что у них никогда не получится по-настоящему убежать. дело только в том, что в хираманди птичкам ломают крылья. отсекают любые попытки сопротивляться. лишают самого главного – самих себя. таваиф – клеймо на расплавленной, восковой коже, как ни посмотри. таваиф – метка, которую не получится стереть, потому что её печатают не на теле, но на душе, и с тех самых пор рвут её на две части. и с тех пор дают ей цену – как изумруду, как вещи, как одной из драгоценностей, которыми украшен их дом. это правильно, потому что иначе никто бы из них не увидел свет. это правильно, потому что даже так, будучи пленниками, они свободнее многих простых людей и счастливее любых бедняков. это правильно, потому что их власть крепче, чем власть любого набоба. это правильно – так они себе говорят, утешаясь. но может ли власть сравниться со свободой? может ли заложник судить о милосердии, справедливости, чести? может ли человек, никогда не знавший иной жизни, ставить под сомнение свою собственную? авантюрин родился в хираманди – здесь и умрет. цена ему – роскошный танец и переполненный грязью взгляд. цена ему – мешок с монетами, брошенный под ноги, кольца, которые надевали ему на пальцы, обозначая его принадлежность, короткое, злое слово. он не раб, но чувствует себя им. он не заложник, но никогда не сможет покинуть этот дворец. он – разменная монета в чужой игре, безупречный, выкованный из золота, дорогой и одновременно не стоящий ни единой рупии. он – безделушка, украшающая присутствие, драгоценная шкатулка, радующая слух своим пением, но никак не человек. он умен, как не умен ни один британский офицер, он красив, как не красив ни один бог, и всё же, всё же этого недостаточно – авантюрин всё равно стоит куда меньше, даже если на бирке на его шее поставлен совсем другой ценник. даже если он откроет новую звезду, даже если совершит невероятное открытие, его лицо все равно втопчут сапогами в придорожную грязь. а он всё равно встанет, всё равно вернется туда, куда возвращался всегда. всё равно останется красивой, безупречно элегантной игрушкой. такова его судьба. таков его долг – как человека, как одного из бриллиантов в шкатулке на верхней полке. как таваиф. он, как маленький щенок, всё пытается перегрызть этот поводок, всё пытается что-то доказать. его хозяйка, его матушка, которой давно уже нет в живых, его старшая сестра – все они, до единого, такие же, но смирные. смирившиеся. сросшиеся с этим законом, ставшие им. ему говорили когда-то – смирись и ты. прими это, как данность, как таблетку с ядом, который непременно тебя убьет. ему говорили когда-то – свобода не в слове, не в действии и не в желании. свобода в любви. в любви, которая обречена точно так же, как он. в любви, у которой нет продолжения. нет начала и нет конца. в любви вымоленной, выстраданной, выпрошенной. таваиф никогда не полюбят по-настоящему ни мужчина, ни женщина, ни даже бог – но также не полюбит и таваиф. у всех, кто навещает их, у всех, кто им покровительствует, позволяет водить себя за нос, есть скучная жена. есть дети. есть дорогой, обшитый шелками особняк. цена любви таваиф всегда слишком высока, поэтому никто из них никогда не целует в ответ, не отвечает на ласку, не гнет длинную, почти по-лебяжьи утонченную шею вбок. поцелуй на их коже – такой же шрам, такое же клеймо. ни один из них не был искренним. ни один из них не был из любви. ими красиво, статусно обладать – добавлять в свою коллекцию, одаривать жемчугом, тканями, духами. любоваться, как любуются долгожданной покупкой. но не любить. рука, от локтя до кончиков пальцев исчерченная узорами из хны, ласково, нежно взлетает вверх. рисует в воздухе арнамент, монумент, узор. оставляет роспись, смеется, плачет. просторную залу заполняет звонкое, мелодичное пение – оно наполняет её до краев, отскакивает от стен хрустальным звоном, находит себе место во взгляде, в сердце. за спиной, по сторонам у авантюрина – сплошь пустота, лепестки роз, небрежно разбросанные по полу, вода, брызжущая из фонтанов, как кровь из открытой раны. режет он – или режут его? клинок, пересекающий линию жизни вдоль, оставляет свой след на шее. оставляет там шрам – то же самое, что слово, неосторожно брошенное в сторону. авантюрин поет птицей сирин, авантюрин поет канарейкой, щебечет, щебечет и ни разу не дрожит, не колеблется, не оступается. он плавен, как волна, элегантен, как лебедь, он отточил каждое движение до совершенства, как свою личную скульптуру. как хоть что-то, что принадлежит лично ему – даже если о самом себе он такого сказать не может. его танец – лишь для одного взгляда, лишь для одного слова, для одной встречи. он – товар, и он имеет свою цену, но человек перед ним её не платит – он забирается глубже, дальше, смотрит не на изгиб его шеи, не на бедра, раскрашенные узорами, родинками, тканью. он смотрит в глаза, и в их отражении авантюрину видится закатное небо – ласковое, недоступное, слишком нежное для него – наточенного клинка, ограненного скола горы, ставшего рядом с соленым берегом песком. иногда авантюрин смотрит в зеркало и видит там, в отражении, мертвеца. голос его матери – тень, отбрасываемая на него солнцем. силуэт его сестры – потерянное в толпе украшение. он живет для того, чтобы умереть, и умирает для того, чтобы жить. он – парадокс, живой покойник, неправильно решенное уравнение. он запятая, он тире, он – что угодно, но не конец. а человек, который смотрит на него так, не отводя взгляд, словно он не видел ничего прекраснее, ничего элегантнее, ничего дороже, чем он – точка, восклицательный знак, идеальная античная статуя. прометей, укравший у богов огонь только лишь для того, чтобы теперь, когда у него есть всё во вселенной, но нет его, возложить пламя к его ногам. это в тысячу раз дороже любой монеты. это в миллиарды раз ценнее. но авантюрин не примет этот подарок, он ступит прямо в костер и окажется сожженной мечтой, сгоревшей дотла человеческой верой. он это знает – и веритас знает тоже. его танец, его прекрасная мука продолжается. веритас продолжает смотреть, и в его взгляде – сталь, с которой хирург препарирует тело, тяжесть подступающей с запада грозы, нежность, закованная в рамки безразличия. он приходит сюда каждую неделю, он появляется в хираманди призраком, пороком, куда большим, чем все они, он оставляет здесь следы, которые никто, кроме авантюрина, не замечает. если расцарапать ногтями руки, это оставит на коже полосы. если искусать губы до крови, это оставит фантомную, глухую боль. если рассечь осколками зеркала шею, это оставит след. рану, которую можно залатать. но если пробраться пальцами глубже, если взглядом рассечь тело, высечь буквы на обожженной коже, это останется незамеченным, тайным. это тоже оставит метку – но на душе, в памяти, во снах, где перед глазами разливается безграничный океан и карее, золотое небо. там, во сне, в глухой, бессмысленной дреме, авантюрину нравится на него смотреть. нравится вдыхать соленый, пропахший ракушками и песком воздух, нравится прятать озябшие ноги в песке, скрывать их от хлесткого ветра. ему нравится рассматривать пышные, пенящиеся волны, сталкивающиеся с сушей только лишь для того, чтобы вновь вернуться в океан. чтобы вернуться к себе домой. авантюрину нравится смотреть на небо, тонущее в сизом, далеком горизонте. нравится пересчитывать облака, сравнивать их с фигурами, лицами, людьми. ему нравится чувствовать то, что он никогда не сможет почувствовать, когда проснется – свободу, такую удушающую, такую близкую и такую далекую. оставляющую след на его сердце, очередной шрам на его душе. там, во сне, он лишается всех своих титулов, всех обязанностей, всех забот. там он – не таваиф, не бриллиант, не любимое сокровище погибшей матушки. там он – какаваша, погибшее еще в колыбели дитя. там он видит то, что хочет видеть, там он волен делать все, что угодно его душе – хрупкой, изломанной, изуродованной течением времени. обычно это «всё» заключается всего в нескольких словах, которые он никогда не сможет произнести вслух. обычно оно стоит одного взгляда, одной фразы, одного прикосновения грубых, вытреннированных, выдрессированных рук. обычно авантюрин просыпается совершенно пустым и абсолютно наполненным, как песочные часы, в которых закончился весь песок. он чувствует его тепло в своей груди, он ощущает его присутствие и помнит, как маленькие песчинки ласкали стекло своими прикосновениями. дело лишь в том, что на этом всё и заканчивается: его маленькое, хрупкое счастье, его спокойствие и его надежда. авантюрин видит кошмары наяву, видит блеск свечей в полумраке, видит тяжелый взгляд. он живет, засыпая, и просыпаясь, спит. он мог бы спутать одно с другим, мог бы совершить ошибку, мог бы сказать – всё по-другому, всё так, как должно быть, но между его сном и его реальностью есть одно отличие, о котором ему никогда не хотелось бы знать. это отличие – безукоризненная преданность, непонятная ему щенячья верность. это отличие в деталях, из которых состоит его лицо: веритас – греческое божество, не больше и не меньше. это отличие в аккуратной горбинке на носу, в маленькой, почти незаметной родинке под губой, в широких, раскидистых, подобно ветвям, плечах. веритас называет их неидеальными, называет их посредственностью. авантюрин хотел бы себя в них похоронить. он знает, что это невозможно, знает, что это против всех правил, поэтому продолжает танцевать, продолжает давиться собственной павлиньей гордостью, собственным ребяческим сомнением. он предает себя пламени намеренно, намеренно из раза в раз прыгает через костер, касаясь его лишь тенью. он знает, что не может об этом сказать, даже несмотря на то, какой веритас по сравнению со всеми другой. он – нежность, заключенная в отполированном до глянцевого блеска мраморе. он – неприступность, скрытая любовь, скрытая мягкость. его можно сломать, если знать, как работает его сердце, если знать, куда необходимо стрелять. он – идеальное уравнение, теорема, не требующая доказательств. он верен людям даже больше, пожалуй, чем самому себе, потому что верит в лучший мир, создает его своими руками. он непреклонен, когда дело касается справедливости, он нежен, как нежен ветер, он мягок, как мягка глина, и всё же силен. у него рядом с солнечным сплетением разбросаны вперемешку родинки и старые, давно зажившие шрамы, оставленные революцией. когда он думает, между его бровей проступают маленькие морщинки, которые непременно хочется разгладить. сцеловать вместе с этой его серьезностью, с этой взрослостью. у него на правой щеке ямочка. его прикосновения не обжигают, не пачкают, не сжимают тело в своих тисках. он грубость в руках маленького ребенка, вера в глазах слепца. он крепкий, стойкий, закаленный южным ветром и грозой. авантюрин это знает, потому что, когда он целует его, он чувствует на своих губах жар июньского солнца. когда они остаются наедине, прутья его клетки тихо, неосязаемо становятся тоньше. истощаются, не находя для себя места ни в комнате, ни в мыслях, ни в сердце – заводном механизме, ключ от которого в чужих руках. авантюрин его часовщик: он лезет внутрь его сердца, внутрь его микросхемы пальцами, изуродованными пламенем, лезет, чтобы оставить после себя след. такой же, какой оставили когда-то на нем. такой же, но совсем другой – ему нравится думать о принадлежности, о власти, о том, что эту власть ему подарили. преподнесли, как подарок, прекрасно осознавая, что так нельзя. рацио – удивительный человек. непонятный, сложный, как пазл. его интересно собирать, изучать, поглощать. его интересно слушать, на него интересно смотреть. иногда авантюрин думает о том, что бы об этом подумали другие. иногда авантюрин думает, что бы подумал он сам. он, заложник хираманди, золотая канарейка, человек без души, желает завладеть чем-то, на что ему никогда не накопить денег, любви, удачи. их итак уже слишком много, их итак предостаточно, но веритаса невозможно купить точно так же, как авантюрина невозможно полюбить. он здесь как гость, как поклонник, как посетитель, но всё равно имеет смелость пытаться. всё равно по ребячески, по глупому верит в то, что правила и законы, служащие этому месту опорой десятками лет, можно переписать. можно исправить, как когда-то исправили его. перенаправить в другое русло, как непослушную реку, выбившуюся из своих берегов. авантюрин все думает – что бы ему сказал веритас? что бы ответил? ушел бы – остался? спрашивать об этом так же грешно, как даже допускать мысль, но авантюрин позволяет себе мечтать. он мечтает, пока плавными, лебедиными движениями очерчивает воздух вокруг него. он мечтает, пока поет – о чем-то далеком, о чем-то, что никогда не произойдет взаправду. он мечтает, когда склоняет голову и вновь задирает ее ввысь. когда чувствует на себе взгляд. он мечтает, когда вместо монет получает мягкую улыбку, изламывающую обычно прозрачное лицо. когда сбрасывает с себя лишнюю ткань, лишнюю спесь. когда бросает её на пол, так, словно она не стоит в тысячи раз дороже его самого. когда веритас его касается, и на месте его ладоней, его пальцев, прорываясь сквозь кожу, распускаются розы, лилии, георгины. когда он цветет изнутри, хотя, казалось бы, как на мертвой земле может прорасти цветок? как он – ребенок ужаса, ребенок, проданный и купленный, может что-то в этом понимать? авантюрин – тревога, громыхающая на кончиках пальцев, страх, поселившийся в разноцветной радужке, горе, застывшее в погибшем сердце. и всё же он цветет, а от того болеет, страдает, плачет. таваиф не знакома любовь, они живут только страстью, минутным увлечением, обманом, лестью. в нем настоящем – обнаженным перед собой и перед миром – нет ничего интересного, ничего красивого. ничего, что могло бы зацепить взгляд, и, уж тем более, чье-то сердце. но когда веритас пересчитывает пальцами его позвонки и его ребра в полутьме заснувшей по ночи спальни, он говорит, что они складываются в созвездия. он говорит, и авантюрин ему верит – где-то там, на грани сознания, где нет тревоги, нет страха и нет стыда. авантюрин ему верит, потому что рацио никогда не врет. искренность – его особенная монета, его валюта и гордость. и от этого, почему то, еще страшнее. страшнее чувствовать себя открытой раной, чувствовать себя пойманным на месте преступления зверем. страшнее, потому что он не видит в его глазах того, что видел у всех остальных. в веритасе нет той бессмысленной, грязной похоти, нет желания обладать – только душевно, духовно, полностью. ему не нужно тело, лишенное души. ему не нужна ложь, его не интересуют бриллианты – их у него много. а авантюрина – нет. и никогда не будет. и в этом, наверное, вся проблема. его ладонь, застывшая на его плече в ожидании, в трепетной радости случившейся встречи, в сомнении, сковывающем их обоих, плавно, ласково перемещается на спину. веритас его на десять ангулов выше, плечистее, больше – стоит здесь, как статуя, как мраморное изваяние, скульптура великого мастера. стоит и дышит глубоко, тихо – как будто склоняет перед ним, маленьким и несуразным, исписанном узорами, голову. как будто клянется, не произнося ни единого слова. для того, чтобы что-то сказать, веритасу не нужно открывать рот: авантюрин к нему привык, авантюрин его выучил, и простого взгляда ему достаточно. взгляда, маленькой ямочки рядом с улыбающимися губами, бровей, приподнятых и дрожащих. в искренности рацио отвратительно плох и одновременно невероятно хорош: его слова – острые клинки, мел, перечеркивающий поверхность доски; он ранит, но делает это не намеренно. он судит, но лишь из любви, из желания исправить любую глупость, подарить что-то большее, чем просто гордость. он всем сердцем влюблен в человечество, он ненавидит невежество, как матери ненавидят ошибки своих детей, он – человек практики, рутины, и он приносит их за собой. авантюрин на его фоне – стекло, молоток, треснувшая ракушка. такой же незначительный, такой же острый, и всё же веритас относится к нему так, словно он не меньше, чем золото на его пальцах, не меньше, чем наконец достигнутая цель. он ранит словами, но лечит взглядом. такой странный, неправильный доктор. такой глупый, наивный ребенок. он бросает себя на амбразуру во имя своей мечты, а у авантюрина мечты нет – только сердце, больно бьющееся о ребра. только взгляд острых, переливающихся неоном глаз, направленный прямо в чужие. у веритаса в зрачках отражается он сам. он сам – хотя не стоит даже его внимания, его взгляда и слова. он сам, павлин, распушивший свой хвост. он сам, ребенок, кошка, подставляющая под солнце спину. кошка, дикая в своей привычности к людям. независимая ни от кого и ни от чего. но независимость здесь ничего не стоит, а даже если бы стоила – авантюрин бы её отдал. променял на возможность, на шанс, на глупую голову и безрассудное сердце. у него нет ничего, за что можно было бы цепляться, нет будущего и нет прошлого. а рацио готов ему всё это подарить. готов, но никогда не подарит. авантюрин наклоняет голову вбок, и в его ушах, на его шее и на ладонях звенят бесчисленные украшения, тянут его тело вниз. за окнами начинает темнеть – он видит это в позолоченных радужках напротив. солнце садится за горизонт в его зрачках. солнце горит, воспламеняется, светит, а он подставляет лицо его свету. выниривая из объятий, авантюрин тушит свечи пальцами ног. отбрасывает в сторону все подушки, все лепестки, оставляющие на его коже аромат. рацио наблюдает за ним молча, расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. это забавно – то, как он плавится, то, каким мягким становится, стоит подойти к нему ближе. это забавно – то, как его серьезность, его собранность и сосредоточенность исчезают, стоит лишь коснуться его рукой. он удивительный человек, заурядный в своей необыкновенности. авантюрин никогда не встречал никого, хотя бы отчасти похожего на него, никогда не видел что-то подобное. к нему приходили и женщины, и мужчины. и профессора, и чиновники, и депутаты, и офицеры, но ни один из них никогда бы не смог сравниться с ним. веритас уникален, как уникален погибающий род, как аленький цветочек, как человек, которому всё-таки удалось сделать то, чего не смог никто до него. будь он проклят. будь он проклят – у него ведь даже нет жены, нет детей, только дело всей его жизни, только горячее сердце в каменной оболочке. иногда авантюрин думает о том, что мог бы взять его фамилию. иногда авантюрин просыпается с желанием воткнуть себе в грудь кинжал. но он возвращается к нему, он всегда возвращается к нему. веритас прячет его в ладонях, как украденную с базара драгоценность. прячет его в нагрудном кармане, пока они идут в одну из спален, окруженные мраком и золотом, отражающимся в свете луны. прячет его так глубоко, чтобы его никто никогда не нашел – в месте, которое нельзя называть вслух. он слаб точно так же, как слаб авантюрин, но у него есть власть. как смешно – даже эта власть неспособна исправить его судьбу. стереть с него это клеймо. уничтожить все доказательства. повернувшись к нему спиной, авантюрин щелкает замком на двери, ограждает их от целого мира. теперь их свидетельница – лишь глухая, холодная ночь, лишь влага, скопившаяся на окнах, лишь блеск свечей, стоящих у него на комоде. он усыпан серьгами, ожерельями, бусами. рядом высыхает цветок. рядом высыхает он сам, лишенный чего-то, о чем даже не имеет понятия. лишенный самого главного, самого дорогого. лишенный всеобщей мечты, божьего блага. лишенный того, кто находится всего в шаге от него, и всё же никак не может до него дотянуться. авантюрин к этому привык, но никогда не смирился. ему всё кажется, что это сон. что он совсем скоро проснется и увидит у себя на руке кольцо. что он откроет глаза и увидит себя – чистого, незапятнанного, абсолютно счастливого. но он здесь, ловит каждый вдох, каждое слово, каждый взгляд, как утопающий хватается за якорь. нет ничего хуже этого. нет ничего больнее, и всё же – всё же он по-странному, по-неправильному счастлив. — ты скучал по мне, веритас? слова растворяются в полумраке, отскакивают от стен, слетают с языка молчаливой надеждой. авантюрин – лучший лжец на планете, поцелованное кали дитя, и всё равно сейчас он самый искренний, самый открытый, почти что выпотрошенный. выброшенная на берег рыба. обескровленная жертва своего господина. рацио отказывается называть себя так. он не покровитель, не господин, не хозяин. всё, что отличает их друг от друга, можно уместить в одно слово, которое они никогда не произносят, точно так же, как никогда не говорят о мечте. но она чувствуется в его взгляде, в его глазах, печальных и почти беспомощных. он смотрит так только на него. смотрит так, как дети наблюдают за погибающей бабочкой. смотрит так, как будто ему не нужно ничего больше. это, конечно, ложь. они оба знают, что нужно. — скучал. одно маленькое слово, а какая у него ценность, какое богатство оно в себе кроет – золотая монета, миллионы тысяч диковинных изумрудов, истина, преподнесенная ему на золотой тарелке. в руках, у которых линия жизни совпадает с его. оттого только хуже, только больнее. оттого хочется больше никогда его не видеть или, наоборот, видеть его каждый день. авантюрин знает, что у нет права даже просить о подобной дерзости. знает, что должен довольствоваться тем, что имеет. должен дорожить сердцем, так глупо вложенным в его ладони. это подарок, за который ему никогда не расплатиться. это подарок, за который веритас не хочет ничего получать. только его, а значит никого. только его, а значит об этом должно молчать. авантюрин подходит к нему впритык, поднимает голову, толкает в грудь рукой и не встречает никакого сопротивления. веритас, распластанный на его постели, похож на картину талантливого художника. веритас, горячо дышащий, смотрящий на него теперь сверху вниз, приподнимается на локтях. ждет, не задавая вопросов. он немногословен, он куда больше делает – и этого достаточно. этого достаточно, но ему всё равно хочется больше. он – варвар, мечтающий о целой стране. пленник, мечтающий о свободе. человек страха, человек грозы и рассветного солнца. человек, который любит другого человека. человек, который любит. любит. какое невероятно емкое слово. авантюрин никогда не думал, что сможет уместить в нем так много. он сбрасывает с плеч дупатту, бросает ее, сам не глядя, куда. шелк развивается в воздухе птицей перед тем, как упасть. так будет и с ним, но не сейчас – потом. сейчас авантюрин садится сверху, бедрами умещается на чужих, горячих и крепких. его касаются лишь потому, что знают – он сам того хочет, он устраивает это элегантное представление лишь для него. пока ладони плывут по его коленям, хочется спросить: каково это – быть особенным? каково это: быть чьим-то неисполненным желанием? веритас называет себя заурядным, называет себя таким же, как все, но это – вопиющая ложь, обман, в которой никто никогда не поверит. потому что он самый особенный, самый желанный, просто самый. если бы авантюрин знал, что о нем думают так же, наверное, никогда бы не встал. замуровал себя заживо в чужом сердце, в чужой коже, в костях. стал бы его неотъемлемой частью, второй половиной сердца. это так странно – как много на самом деле стоит его любить. веритас двигается ближе к изголовью, приподнимается, опирается на него спиной. держит в руках его – птичку, свободную от своих оков на несколько долгих часов, птичку, которую так хочется освободить. он бы отдал за это всё, что угодно. он бы отдал самого себя. лишь бы авантюрин не узнал. лишь бы не сбежал – маленькое, трусливое существо. — у меня есть для вас подарок. обещайте, что не станете упрямиться. он говорит это полушепотом, пока авантюрин солеными губами прижимается к его шее, лижет, целует, дышит. это больше, чем просто секс – это цепь, которую не разорвать, это нить, натянутая до самого предела. это что-то, что невозможно обозначить, назвать, произнести вслух. они оба это понимают. понимает авантюрин, поднимающий голову, смотрящий на него мыльным, туманным взглядом. понимает веритас, выводящий у него на спине одному ему понятное уравнение. целующий его плечо, целующий его солнечное сплетение. кажется, еще немного – и оттуда польется свет. золотая кровь, черная смоль. кажется, еще всего одно мгновение – и он растворится, оставит его одного. прекрасная, недосягаемая галлюцинация. лебедь, изгибающий спину, шепчущий ему на ухо какую-то глупость. шепчущий ему о своей мечте, о своей маленькой, незначительной радости. авантюрин уверен, что в сравнении со всем миром он совсем ничего не стоит. но как такое может быть, если весь мир – это он? он царапает ему плечи, те самые, неидеальные, точеные, каменные, но под его прикосновениями становящиеся глиной. авантюрин оставляет на них следы, знак принадлежности, на который у него нет права, но который ему непременно позволяют. голова кружится, дрожит голос. веритас изучает его, как будто не успел еще выучить каждый его звук, каждый его задушенный вдох. — что за подарок? авантюрин спрашивает, прерываясь, как радио, которое не ловит сигнал. спрашивает, надеясь не услышать ответ, потому что что-то в нем дрожит и трепещет, что-то в нем отчаянно не хочет этого знать. рацио гладит его спину, следы его ладоней остаются красными, нежными отпечатками на чужих бедрах. авантюрин здесь и одновременно нет. авантюрин дышит через раз и едва не падает. его держат крепко, но не ограничивают его движения. он знает, как сильно авантюрин не любит быть скованным. — кольцо. аквамарин в его зрачках полностью затапливает всё остальное. авантюрин в последний раз всхлипывает, ждет, пока в ушах перестанет звенеть, и двигается еще ближе, еще теснее. он никуда не уходит, он остается здесь, потому что, каким бы пугливым он ни был, каким бы ни был зайчонком, он навсегда, навсегда привязан. рацио делает глубокий вдох, ладонью убирает со лба лишние пряди. его ладонь всё еще гуляет по чужой пояснице, оставляет прохладу и мурашки. он знает, что авантюрин хочет спросить. — наденьте его на тот палец, на который хочется вам. вас обязывает лишь ваш личный выбор. авантюрин долго молчит, глядя куда-то в его ключицы. думает – о кораблях в далеком море, о чайках, поющих им свои песни, о парусах, развивающихся под резкостью соленого ветра. веритас молчит тоже. не торопит, просто ждет, когда он заговорит сам, и ласково гладит, как не умеет никто, кроме него. как никто кроме него не хочет. авантюрин на его коленях – диковинная птица на жерди. изумруд, ограненный горячими ладонями. он переливается при свете луны, он отражает свет, как стекло или зеркало – потому что внутри них тоже ничего нет. внутри него – морской штиль, глухая, высушенная пустыня. внутри него голое, обнаженное сердце, бьющееся слишком больно, слишком непривычно громко. авантюрин весь в золоте, весь - в шелках. ткань струится по его телу ласковым касанием материнской руки. ткань сжимается у него на шее. душит, обволакивает, целует – снова душит. и так по кругу. он мог бы посчитать, сколько раз за жизнь плакал. он мог бы соврать. он мог бы прямо сейчас уйти. но он – обнаженный перед собой и перед ним, не хочет никуда уходить. глупый ребенок, безответственный взрослый. под его ладонями что-то большее, чем его долг, что-то дороже бриллиантов на его шее. под его ладонями горячая кожа, живое, полностью в его власти, существо. сейчас авантюрин богаче любого человека на земле и счастливее самого бога. сейчас он ложится головой на плечо, закрывает глаза. рацио накручивает его локон, его пшеницу на палец. не оттягивает, не давит – просто смотрит, как в его волосах пляшет луна. авантюрин забывает, как дышать. забывает вообще всё, что когда-то помнил и знал. ему так хочется прямо сейчас потребовать, прямо сейчас сбежать, но он здесь – щекой к ключице, рассматривает легко вздымающуюся грудь. — отдашь мне его завтра? веритас кивает. это предложение остаться, просьба, которую он хочет исполнить. просьба, которой он ждал – и за которую готов отдать всё свое состояние. авантюрин улыбается ему в шею. тянет на себя одеяло, накрывает их ноги. они так и остаются там – в полумраке, с незатушенными свечами. кожа к коже, сердце к сердцу. завтра будет завтра. думать об этом сейчас совершенно не хочется, поэтому авантюрин тянет его вниз, головой к подушкам. луна об этом обязательно промолчит, луна не выдаст их тайну. авантюрин смыкает пальцы на чужом плече, рядом со своей головой. он слышит, как медленно дышит рацио. слышит звук его сна – с мачтами, чайками, кораблями. так он пролежит до утра, так он проживет до завтра. и, может быть, на этот раз в своем сне он наконец перестанет быть одинок.