Цена независимости

Массивная дубовая дверь с глухим стуком захлопнулась, оставляя позади шум улицы, разговоры людей и громкий гул машин. В прихожей повисла тяжёлая, практически осязаемая тишина. Англия замер на пороге, изумрудные глаза медленно скользили по знакомым деталям прихожей — бежевым обоям с выцветшими цветочками, старинной вешалке из красного дерева, чуть покосившейся картине в золочёной раме. Эта проклятая картина, купленная ещё при королеве Виктории, уже третье столетие упрямо отклонялась на тридцать градусов, несмотря на все его попытки выровнять её. Сегодня её наклон казался особенно раздражающим. Тонкие, изящные пальцы крепко сжали ручку зонта настолько сильно, что в тишине прорезался неприятный звук треска черных кожаных перчаток. Артур медленно, шумно вздохнул через нос, прикрывая зелёные глаза и зажмурился, чувствуя, как напряжение последних часов сковывает его плечи. В воздухе висел практически неуловимый аромат лаванды и, кажется, роз, смешиваясь с чем-то горьким — возможно, его собственным потом, который въелся в ярко-алый мундир за этот чудовищно изматывающий день. — Чёртовы переговоры, чёртовы бумаги, чёртовыыы… — он резко дёрнул головой, сбрасывая капли дождя с пшеничных волос, и с наслаждением расстегнул верхние пуговицы мундира, освобождаясь от удушающего воротника. Голос был хрипловатым, слегка натянутым, словно тот около часа орал в лесу, что, в целом, похоже на правду, только кричать ему пришлось не на лесных зверушек, а на его идиотских коллег. Артур медленно прошёл по коридору, каблуки его сапог гулко стучали по старым дубовым половицам, которые упрямо скрипели на одних и тех же местах, несмотря на все попытки их починить. За ним тянулся шлейф из петрикора и табачного дыма, который так сильно любил Артур, но не любил он. — Никто не ценит, — его голос, обычно такой чёткий и звонкий, теперь звучал глухо, обращаясь к пустому дому, — ни моего труда, ни моего времени, — перед большим зеркалом в холле он на мгновение остановился, рассматривая своё отражение: бледное лицо с тёмными кругами под глазами, растрёпанные волосы, сжатые в тонкую линию губы. — У них хватает наглости что-то требовать от меня, да что уж там, указывать мне! И всё это только ради того, чтобы в очередной раз обвинить меня во всех грехах этого долбанного мира… — Англия активно жестикулировал, а на лице одна за другой сменялись эмоции, словно тот беседует не с собственной кухней, а с живым человеком. Он механически наполнил старый фарфоровый чайник — подарок какой-то давно забытой императрицы — и поставил его на плиту. Пламя вспыхнуло синими языками, отражаясь в зелёных глазах. Артур нахмурился и с раздражением скинул с себя перчатки, оголяя бледные кисти рук, на которых в некоторых местах ещё виднелись тонкие розоватые полосы шрамов, полученных сотни лет тому назад. Он прислушался. В гостиной размеренно тикали старые часы. — А знаешь, этот бородатый ублюдок сегодня заявил, что, цитирую, «британская манера ведения переговоров давно устарела». Устарела, представляешь? — его голос внезапно стал выше, язвительнее, когда он передразнивал французский акцент, — Отвратительное лицемерие. При этом его собственный доклад был про «ценности» и «братское сотрудничество», — Англия ядовито хмыкнул, натягивая на губы ехидную ухмылочку. — Тебе определенно стоило его послушать. Ты бы сдох от смеха. Или от скуки, — Артур потянулся к верхней полке, чтобы достать оттуда новенькую серебряную баночку с недавно купленным у Индии дарджилингом, но внезапно рука застыла в воздухе, слегка дрогнув. — Ах, да… Ты ведь любишь что-нибудь покрепче, верно? — на лице мелькнула лёгкая тень улыбки, после чего Англия слегка склонил голову, будто бы прислушиваясь, — Кофе. Чёрный, прямо как и твоя манера вести переговоры, — наконец, он поставил на стол две аккуратные баночки: одна с ароматными листьями чая, другая — с остатками перемолотых кофейных зёрен, — Хотя, ты всё равно пил то, что я давал. Всегда, — последнее слово сорвалось с обкусанных губ в виде довольного полушёпота. Сначала Артур взял свою любимую позолоченную чашку, а после поставил рядом с ней большую белую кружку с чёрными буквами, которые складывались в незамысловатое «HERO». Открыть банки. Насыпать немного заварки и кофе. Залить их кипятком и медленно перемешать, изредка касаясь керамических стенок ложкой. Давно отточенные движения, доведённые до автоматизма. Тонкие пальцы едва заметно дрожали, но истинную причину не мог понять даже владелец. Или специально не хотел понимать. — Ужасный выдался день… — в итоге констатировал Артур, раскладывая на подносе напитки и свежие слегка подгоревшие сконы со сливками, — Но теперь я, наконец, дома. Старинная лестница, выполненная в кельтском стиле, мягко скрипнула, эхом отдаваясь от стен ещё, казалось бы, спящего дома. Англия ступал осторожно, стараясь не потревожить воцарившийся покой ещё больше, хотя, по правде, тот, кто ждал, давно уже не спал по-настоящему. Шаг. Ещё один. Третий. Пройти вдоль коридора и свернуть налево. Кёркланд легко перенёс вес подноса на свою левую руку, а правой мягко коснулся узорчатой ручки двери, потянув её вниз. Дверь сразу же подалась, впуская в тёмную комнату солнечный свет из окон коридора. Внезапно в нос ударил запах железа, пота и накрахмаленных простыней, пробуждая внутри странные чувства. Комната была обставлена просто, но со вкусом. У окна стоял большой рабочий стол из тёмного дуба, усыпанный различными документами и прочим хламом, который Артур правда старался хотя бы складывать в стопки. Рядом возвышался резной комод, а у противоположной стены — выполненный в таком же стиле большой шкаф с двумя зеркалами во весь рост. То тут, то там виднелись небольшие вкрапления зелёного цвета — множество комнатных растений раскинулись не только по углам комнаты, но даже по стенам и потолку, но они совсем не портили общий вид, а даже наоборот — только дополняли его. Посередине лежал бордовый ковер, а на нём вальяжно стояла дубовая кровать с тёмно-красным балдахином и такого же цвета постельным бельём. Зелёный и красный. Так, как Артур любит. Пожалуй, из общей картины выбивался только он. На большом матрасе, среди шёлковых простыней и мягких подушек, лежало тело. Не труп. Но уже и не совсем человек. Альфред лежал, совершенно не двигаясь. В прочем, он бы и не смог двинуться, ведь его руки были прикованы к изголовью кровати цепями, красиво поблёскивающими в лучах закатного солнца. Его рубашка была расстегнута, оголяя бледную, еле вздымающуюся грудь, а грязно-белые пóлы прикрывали бёдра, ведь никакой одежды на Америке больше не было. Золотистые волосы беспорядочно лезли в стороны, прикрывая пустые глаза, в которых больше не отражалась та восхитительная небесная гладь. Теперь цвет их скорее напоминал дно грязного, взволнованного моря. Джонс смотрел куда-то сквозь потолок, крышу и слои атмосферы — быть может туда, где ещё оставались клочки его свободы, не обращая на Кёркланда никакого внимания. Тот же, в свою очередь, аккуратно подошёл ближе, поставил поднос на тумбу и грациозно уселся на край кровати, сразу же протягивая холодную ладонь к мягкой щеке напротив. Артур нежно, словно боясь навредить, провёл костяшками пальцев по бледной коже, после полностью накрываю её своей рукой. Альфред вздрогнул. — Привет, дорогой, — Англия говорил тихо, медово-ласково, вкладывая в слова всю свою любовь, — Как прошёл твой день? — мягкое прикосновение губ ко лбу, но в ответ лишь тишина, за которой последовал кроткий смешок. — Что ж, полагаю, мне опять придётся говорить за двоих? — он наклонился ещё ближе, уткнувшись носом в мягкие волосы, (даже если они и были растрёпаны, Артур всё равно тщательно следил за гигиеной своего названного младшего брата) и сладко, обольстительно улыбнулся. Открытая ранее дверь захлопнулась из-за сквозняка, погружая комнату в тягучее удушье сумерек. Тяжёлые бордовые шторы, сшитые ещё в викторианскую эпоху, пропускали лишь ничтожно мелкие полоски золотого заката, которые ложились на постель подобно свежим ранам. Свет дрожал в пыльном воздухе, цепляясь за резные ножки кровати, за серебряные канделябры на комоде и за белое лицо Альфреда, ласково его оглаживая. — Ты даже представить себе не можешь, как сильно они все бесили меня сегодня… — голос Артура струился, словно тёплый дым, заполняя пространство между ними, заставляя Джонса задыхаться. Он шумно вздохнул и выпрямился лишь для того, чтобы расстегнуть ещё пару позолоченных пуговиц мундира, обнажая тонкую шею и острые ключицы. — Снова эти бесконечные бесполезные дебаты о квотах, границах, суверенитетах, — тонкие пальцы до побеления костяшек сжали стройные колени, — Эти придурки совершенно забыли о том, кто выстроил эту систему! Кто дал им правила, кто, в конце концов, сделал их цивилизованными! — он звонко цыкнул и вновь наклонился, его губы почти коснулись уха Альфреда. Горячее дыхание смешалось с запахом чая, лавандового мыла и крови, опаляя нежную кожу. — Но ты-то помнишь, не так ли, моя маленькая милая колония? — кончик горячего языка нырнул глубже, обводя ушную раковину, хрящики и мочку. Артур провёл подушечкой указательного пальца от яремной впадины вниз, к дрожащей груди, ощущая под горячей кожей бешеное биение сердца. Альфред вздрогнул, зажмурился, но ответа снова не последовало. — Мальчик мой, да ты весь дрожишь, — Англия театрально вздохнул и опустился чуть ниже, проводя влажную дорожку от щеки до сонной артерии, опасно прихватывая её острыми зубами, — Боишься? Или… предвкушаешь? — прошептал он, и весь этот шёпот был пропитан какой-то извращённой нежностью. В голубых глазах сверкнули прозрачные слёзы. Тонкое запястье скользнуло ещё ниже, нарочито медленно проводя по подтянутому животу, обводя кругом пупок и специально игнорируя всё то, что находится ниже, сразу же сжимая мягкую ляжку. Альфред дрожал, его губы сжались в тонкую белую линию, но ни звука не сорвалось с них. — Ты всегда был таким упрямым, — продолжил Артур, его голос теперь звучал мечтательно, словно он вспоминал что-то далёкое и приятное, — Даже когда ты был вот таким, — его ладонь на секунду взметнулась вверх, замирая над животом Америки, демонстрируя размер, — Маленьким, глупым, беспомощным… Ты всё равно вырывался. Кусался. Кричал. Артур наклонился ещё ниже, и его зубы впились в тонкую кожу над ключицей, оставляя яркую, болезненную метку, своеобразное напоминание о том, кому на самом деле принадлежат Соединённые Штаты Америки. — Но вот, ты снова здесь. И наконец-то начинаешь понимать, — не в силах более сдерживаться, Артур нетерпеливо сжал чужую полувозбужденную плоть, мучительно медленно размазывая по головке смазку, — Что свобода — это иллюзия. Что твоё место всегда было здесь. Со мной. Альфред издал звук, средний между стоном и всхлипом. Его пальцы судорожно сжали смятую простыню, но тело не сопротивлялось — мышцы помнили цену сопротивления. Артур улыбнулся, ощущая под пальцами пульсацию чужого члена. — Мой милый, милый Америка… — прошептал он, и его рука окончательно сжалась в плотное кольцо, начиная размеренно двигаться вверх-вниз. Другой рукой он откинул мешающиеся полы рубашки, полностью обнажая живот, покрытый старыми синяками и свежими царапинами. — Сегодня я заново научу тебя любить меня. Артур двинулся вперёд, его колени расположились по обе стороны от бёдер Альфреда, мундир, расстёгнутый до пояса, струился по его плечам, словно королевская мантия. В полумраке его глаза светились странным, тёмным блеском — словно глубокое, мутное болото, затягивающее в свои недра, как трясина. Пальцы сжались прямо на том самом приятном местечке под головкой, вырывая из груди Альфреда сдавленный вздох. — Ты предал меня, — прошептал Англия, и в этом шёпоте не было гнева, только усталая, почти родительская обида. Он медленно надрачивал своей бывшей колонии, иногда сжимая слишком сильно, достаточно, чтобы контролировать чужой оргазм, — После всего, что я для тебя сделал. После того, как я вырастил тебя, воспитал, дал тебе язык, законы, культуру… Без какого-либо предупреждения он убрал ладонь, заставляя Альфреда ёрзать и тихо всхлипывать, и резко наклонился, в очередной раз оставляя на слегка загорелых плечах и шее ярко-алые укусы. Все они были разной глубины: где-то след сойдет через пару минут, а где-то виднелись выступающие алые бусины, скатывающиеся вниз, словно бисер. Артур провёл по ним языком, медленно, смакуя. — Ты взял мои дары и просто плюнул на них, — продолжил он, голос предательски дрогнул, но не от злости, а от чего-то более сложного, более тёплого и страшного. Одной ладонью Артур упирался в матрас рядом с головой Америки, а другой скользнул к своим штанам, нетерпеливо срывая пряжку ремня, — Ты назвал меня тираном. Ты отвернулся от меня. Ты… Англия нахмурился и судорожно выдохнул, справляясь, наконец, с молнией форменных брюк. Ему потребовалось пару секунд, чтобы стянуть их с себя и откинуть куда-то в сторону, на мягкий ковёр. Он резко выпрямился, упираясь ладонями в упругую грудь Джонса и рвано дёрнул бёдрами вверх, сразу же насаживаясь на всю длину. Гнетущая тишина моментально сменилась совместным тяжёлым дыханием и звонким вскриком Артура. Тёплые стенки приятно сжимали пульсирующий член, полностью принимая его в себя. Америка застонал. Не от боли, не от удовольствия, а от этой невыносимой смеси и того и другого, от того, как тело предательски отзывалось на каждое прикосновение, как кровь стремительно бежала по венам, пульсируя в висках, как сердце бешено колотилось, даже когда разум громко кричал «нет». — Н-но я прощаю тебя… — Артур выдохнул это ему прямо в губы и снова улыбнулся, как улыбался раньше, когда Америка был ещё совсем ребёнком. Руки осоловело скользнули выше, задевая ногтями розовые соски, после нежно смыкаясь на шее Альфреда, прямо под острым кадыком, — Потому что ты мой. Потому что ты всегда был моим. И потому что… Он поднялся, чувствуя, как головка выскальзывает, упираясь в уже не такое тугое колечко мыщц, и снова резко опустился, насаживаясь на всю длину, параллельно ещё сильнее сжимая тонкие пальцы, вынуждая Альфреда хрипеть, дёргаться и хватать воздух ртом. — …потому что ты всё равно вернёшься ко мне. Независимо от того, как много пройдёт времени. Толчки становились быстрее, стоны — громче, вся комната наполнилась шумным дыханием, каждая щель пропахла ими и их связью, и единственное, что они сейчас могли слышать — это шлепки двух разгорячённых тел друг о друга. — Ты снова полюбишь меня, — пообещал Артур, и в его голосе звучала не угроза, а приторная нежность. Жестокое, удушающее благословение. Губы слились в горячем, до безобразия мокром поцелуе. Альфред закрыл глаза. Слёзы катились по вискам, но он не пытался вырваться. Может, потому что знал — это бесполезно. А может, потому, что где-то глубоко внутри, в самой тёмной части его души, он начинал верить, что Артур прав. Начинал верить в то, что он действительно сам во всём виноват. Темнота в комнате стала гуще, словно тьма притаилась в углах, наблюдая за столь тяжким грехом. Артур отстранился на мгновение, позволяя сделать передышку, его грудь тяжело вздымалась, на лбу блестели капельки пота, а волосы неприятно липли к лицу. В его глазах плясали отблески чего-то дикого, совершенно первобытного — не гнева, не страсти, а той странной, извращённой любви, что готова сжечь всё дотла, лишь бы доказать свою правоту. Переместив одну ладонь с шеи Альфреда ему на плечо, другой Англия потянулся к прикроватной тумбе, длинные пальцы довольно быстро нащупали холодную металлическую поверхность — небольшой складной нож с рукоятью из тёмного дерева, которую когда-то он лично вырезал. Лезвие блеснуло в полумраке, оставляя блики на испуганном лице Америки. — Знаешь, почему я такой? — тихо промурлыкал Артур, его голос звучал почти задушевно, будто он рассказывал сказку перед сном. Он чувствовал, как из него медленно вытекает горячая сперма, но всё равно снова начал двигать бёдрами, выжимая колонию досуха. Англия аккуратно провёл лезвием по внутренней стороне бедра Альфреда, не нажимая, оставляя ледяную дорожку, из-за которой всё тело Джонса моментально покрылось мурашками, — Потому что ты не оставил мне выбора. Ты вырвал из меня всё доброе, всё светлое, поглотил это и оставил всё самое плохое. Лезвие впилось в кожу груди. Альфред вздрогнул, но не закричал, он уже научился не кричать. Его пальцы вцепились в простыни, суставы побелели, но он лишь стиснул зубы, чувствуя, как горячая кровь струится по коже, как боль расходится жгучими волнами, смешиваясь с чем-то ещё, с чем-то постыдным и неизбежным. Артур вырезал медленно, тщательно, словно он — скульптор, который высекал сложные узоры на мраморной статуе. Переплетённые заглавные буквы «А» и «К», его инициалы, его клеймо. Крови становилось лишь больше, густая, практически чёрная в этом свете, но он не останавливался до тех пор, пока последний штрих не был завершён. — Теперь ты никогда не забудешь, — прошептал он, отбрасывая нож в сторону. Его пальцы, липкие от крови, впились в бёдра Альфреда, оставляя ржавые отпечатки, — Кому ты принадлежишь. Кто тебя создал. Кто… — Артур наклонился, его губы прижались к всё ещё кровоточащей ране, слизывая алые бусины так жадно, словно он был обезвоженным странником на просторах жаркой пустыни. Словно это был последний глоток перед падением в бездну. Альфред заплакал. Тихо, беззвучно, слёзы катились по его щекам, смешиваясь с потом, с кровью и спермой. — Прости… — выдохнул он, и это было не просто слово. Это была безоговорочная капитуляция, слом, признание поражения. Артур замер. А затем хищно улыбнулся. Его руки обвили Альфреда, прижали к себе, крепко, до боли крепко, чувствуя потребность в близости, в подтверждении того, что он не один в этом безумии. — Ох, дорогой… Я знаю, — Англия прижался горячими губами к его лбу, а затем уткнулся носом во влажные волосы, — Знаю, что ты сожалеешь. И я прощаю. Снова и снова. Потому что ты мой. Потому что я не смогу жить без тебя, а ты — без меня. За окном ветер трепетно ласкал кроны деревьев, где-то далеко кричали птицы, а в дальней комнате большого особняка пахло цветами, железом и разгорячённой кожей. Два сердца бились в унисон. Два монстра обнимались в темноте, разделяя одно безумие на двоих.