От Дуная до Невы.

Юрий молча подал ему руку и повёл к заднему выходу. На улице сильный мороз сразу хлопнул по щекам, ветер взьерошил волосы. Холодное солнце ярко светило, слепя глаза и отражаясь от снега. Спускаясь с крыльца по скольким ступенькам, он опирался на Юру. Тот никак не отреагировал, но Ноа показалось, что тот напрягся. Юноша не мог не оценить красоту сада, даже в замороженном виде. Снег лёг на деревья, раскрасневшаяся рябина выделялась кровавым пятном на фоне белого покрова и голубого дворца. Все кусты были запорошены метелью, но беседка в самом конце сада была чистой и сухой – на деревянных лавках не было и капли снега, и на полу тоже, насколько тот мог разглядеть отсюда. Какое-то время они прогуливались молча. Тишина была приятной, не гнетущей, но внутри парня всё равно тлела неуверенность и нервозность. Сад был пуст, днём все заняты делами, и они были наедине друг с другом и русской природой. Холод уже не обжигал, лишь иногда покусывал лёгкими дуновениями ветра. – Мне стало известно, что граф Салтыков неровно к Вам дышит, – ровно и спокойно начал Юра, – Мне бы хотелось, чтобы мой супруг оставался девственником до свадьбы, если таковое ещё возможно. – Что за граф? – не сразу понял он, – Тот офицер, что везде за мной ходит? – Юрген кивнул, – Мне он интересен лишь отчасти. Ко мне мало кто хорошо относится, только Вы, императрица и Катерина, хотя её благосклонность я скорее всего потерял, – он горько вздохнул, – Мне нет дела до плотского удовольствия. Можете быть спокойны. – Благодарю за честность, – он кивнул сам себе, не смотря на собеседника, – Это не всё, что я хотел обсудить, но на несколько моих вопросов Вы уже ответили сами. Простите, если это прозвучит грубо, но я не хочу скрывать свои романы в браке. Мы ведь оба понимаем, что нужно моей тётушке, и что никому из нас двоих этот брак неинтересен. Я не хочу прятаться и скрывать своих дам. – Вам неинтересен исключительно этот брак, или я тоже? – не удержался от вопроса юноша, вспоминая слова про английского принца. – Я знаю о Вас мало, и не мне судить о дальнейшей судьбе. Предлагаю не загадывать о будущем. Это было безрассудно и больно. Не планировать будущее с человеком, с которым вас благословил Господь. Он сглотнул, сдерживая обиду, и не стал отвечать. Они снова шли молча, тишину разбавлял лишь хруст снега. – Я думаю, что могу быть честным с Вами, – тихо начал Юра, резко остановившись, – Вы не особо мне приятны. Внешне Вы, конечно, вполне хороши, но какие-то части Вашей души, которые я увидел, не доставляют мне удовольствия от общения с Вами. – Тогда почему Вы здесь? – срывающимся шёпотом спросил он, смаргивая подступающие слёзы. – Вы один в этом большом городе, как и я несколько лет назад. Вас не любят во дворце, Вас презирают за спиной. Я слышал о Вас много гадостей от приближенных людей тётушки. Мне Вас не жаль, я не думаю, что способен на это чувство, но если Вы будете жить в своей спальне, как затворник, и учить русский язык только по книжке, Ваше положение не улучшится. Я буду императором после смерти тётушки, а Вы будете мужем императора. Я не хочу, чтобы Вас до конца дней презирали и не слушали. Вы умны, и Вам это к лицу. Не позволяйте распускать про себя сплетни. Я помогу Вам с русским языком, и Вам нужно налаживать отношения с придворными и аристократией. Ноа криво улыбнулся. Своеобразная забота, значит. Но обиду она не перекрыла. Он так надеялся, что Юра вполне нормально к нему относится, что сможет стать ему другом, а подобные слова резали наживую. Сначала Катерина, теперь будущий супруг... Что он делает не так? В чём дело? Что нужно изменить? – Простите, я вынужден откланяться, – он быстро развернулся и суетливо пошёл обратно к дверям. Очнулся он уже в своей спальне. Одышка – тяжёлая, камнем на груди, будто он бежал по коридорам и лестницам. Взгляд замыленный, голова кружится. Завтрак подступал к горлу. Опираясь спиной о стену, он медленно сполз на пол. Он был всё ещё в шубе, но стало так холодно. Ноги и руки вновь налились свинцом, как утром, глаза сами закрывались. Очнулся он от испуганного вскрика. С трудом приоткрыв глаза, он увидел стоящую над ним Катерину, беспокойно оглядывающую его. – Ваша Светлость, Вам плохо? – спросила та, склонившись над ним. Он попробовал подняться, но тело не слушалось, будто стало деревянным. Юноша мотнул головой, стараясь согнать головокружение. Он удивлённо выдохнул, когда девушка, которую он считал хрупким цветочком, обхватила его за пояс, перекинула его руку через свои плечи и постаралась поднять – с некоторыми усилиями у неё получилось. Удержать его она всё же не смогла, сделав пару мелких шагов опрокинула его на постель. Он лежал там почти мёртвым телом, глаза сами собой закрывались, всё тело трясло от холода, а голова раскалывалась от резкой ноющей боли. Служанка раздела его, уложила головой на подушки и накрыла одеялами. Склонилась над ним, потрогала лоб ладонью – это он такой горячий или у неё столь холодные руки? По удрученному вздоху, скорее всего, первое. – Отсыпайтесь, Ваша Светлость. Медикус Караманди занят, он не может подойти, но я передам о Вашем состоянии Юрию Павловичу, он договорится. – Н... не... надо..., – с трудом выдохнул он, стараясь приоткрыть глаза, – я... сам... Девушка положила руку на его щёку. Нежное, ласковое прикосновение в этом горячечном бреду совершенно не ощущалось, но где-то внутри души кольнуло теплом. Она подоткнула одеяло и вышла. Он упал в привычный сон агонии, только в этот раз метаться по постели не было сил. Его наоборот будто прижали к простыням, не давая двигаться. Тяжесть тёплого одеяла лежала на его груди тяжёлым камнем, затрудняя дыхание. К горлу будто приставили нож, не давая даже вдохнуть воздух. Его также резко отпустило, и вырубило. Проснулся Ноа только под вечер, за окном медленно темнело. Чувствовать себя лучше он не стал, но немного живее был. Он аккуратно сел на постели, стараясь не совершать лишних движений. Он заметил на столе письмо, которого с утра не было. Юноша осторожно выбрался из под пуховых одеял и подошёл к столу, рваными движениями открыл письмо.

«У меня не было цели Вас обидеть, но, видимо, Вас задали мои слова. Я искренне прошу за них прощения, если Вы сможете мне его дать. Понимаю, что подарки Вас не разжалобят, но примите эту брошь. Я купил её давно, поэтому мало что помню о ней, но ни разу не трогал её с того дня. Можете думать, что я сохранил её специально для Вас.

Вы так быстро скрылись с нашей прогулки, что я не успел объясниться. Я имел ввиду, что... Я мог бы расписать здесь огромное полотно о своих искренних намерениях, что имел ввиду совсем не то, но это будет очень некрасивой ложью. Я имел ввиду именно то, что я Вам сказал. Возможно, это прозвучало в слишком грубой форме.

С искренними извинениями,

Ваш Юрий.»

Он бросил письмо обратно на стол и осмотрел всю деревянную поверхность, но никакого свёртка с брошью не заметил. Парень промогался, сбрасывая сонную мыльноту, но свёртка всё ещё не замечал. Он оглянулся, обвел взглядом всю комнату, но в ней ничего не изменилось. Ну, ничего страшного... Может, шутка? Ну не воры же в замке завелись... Ноа для себя решил, что Юра правда так пошутил, решил его ещё больше уколоть. Обиду записка не сгладила, но как будто бы и не пыталась. Просто ещё одно напоминание о том, что его надежды на светлое будущее – лишь сказка. В сказки верят дети. Ему давно пора взрослеть – замуж скоро выходить, за дамой уже ухаживает, офицер проявляет к нему симпатию. А он, шестнадцатилетний лоб, верит в мир во всем мире, в любовь. В этом мире не везёт всего двум – рабам и романтикам. Юношу обошла судьба раба, но романтичность полностью захлестнула его душу, не оставив места ни для чего более, чем любовь. Любовь к языкам, к родным, к своему дому, к тётушке Белле, к Анабелле, к их старенькому псу Хансу, к школьным учителям и воспитателям. Он был полон этой любовью, он жил лишь ей. В его сердце не нашлось места политике и экономике, к сложным правительственным задачам. Из него не выйдет достойного правителя, он понял это ещё в детстве, когда матушка хлестала его указкой по ладоням из-за очередной проигранной партии в шахматы. Он знал правила и мог играть хорошо, если начинал думать. Он хотел играть сердцем, и играл под его руководством, но проигрывал. Он выглянул в коридор и посмотрел на часы. Половина пятого. Через полчаса урок с Юрой. Он позвал Катерину, и та, с очень недоверчивым выражением лица, помогла ему одеться. Парень показал ей слова в книге – «кабинет наследника». Девушка рассеяно махнула рукой в сторону западной части замка. Ноа легко ей улыбнулся, положил словарь на стол и ушёл. Извилистые коридоры – порой узкие, порой широкие, как целые комнаты. Мериады дверей, развилок, лестниц... Он путался, но надеялся успеть. Почему-то ему казалось, что кабинет Юрия мог быть каким-то особенным, и так и оказалось. Все двери во дворце были из светлого дерева, и только одна была из тёмного дуба, расположилась в самом конце коридора. Он пару раз постучал в неё. Мандража и волнения не было, вообще не было никаких эмоций, будто он больше ничего не чувствовал к нему. – Вы вовремя, – слегка удивлённо произнёс Юра, сидящий за большим дубовым столом, – Я думал, что Вы заблудитесь. – Небось, надеялись, – съязвил он, опускаясь на диван. В центре кабинета стоял рабочий стол, по правую стену большие книжные шкафы до потолка, а по левую диванчики, стойки со шпагами, свитки, карты, небрежно брошеные на пол, и много разных мелких деталей. В самой дальней части комнаты, за спиной Юргена, был стеклянный шкафчик. Скрипка. Резная, с какой-то прекрасной росписью. Юрий не ответил на его дерзость, встал из-за стола и подошёл к книжным шкафам. Проходясь пальцами по корешкам книг, он остановился на нужной и отдал юноше. – Рассказывай, что знаешь, – незаинтересованно бросил он, не гладя на него, – Так каши мы не сварим, – недовольно выдохнул он, когда Ноа перечислил свой небольшой словарный запас, – Будем изучать по разделам. Сначала самое необходимое, а дальше по ситуации. Дальше он мало что помнил. Помнил раздражённое лицо Юры, помнил сжимающиеся от злости собственные кулаки, лёгкие подколки друг друга, и бесконечное повторение одних и тех же слов. А в какой-то момент будто выключили свет. Голоса затихли. К горлу снова будто приставали нож.