"Забота? Чушь собачья. Или всё же..."

Вечный дождь Радиоактивных Пустошей, словно слезы забытых богов, стекал по жестяным крышам Убежища №3, бывшего завода-гиганта, ныне лишь скелета былой мощи. Воздух пропитался сыростью, ржавчиной и горечью выживания, но сейчас его перебивал другой, острый и тревожный аромат – сладковато-терпкий, как перезрелая хурма, с едва уловимыми нотами паники. Запах омеги на грани течки. ЕГО запах. Ци Жун сидел на корточках у чахлого костра, пожиравшего остатки мебели. Его лицо, обычно застывшее в маске презрительного спокойствия, было искажено непривычной гримасой беспокойства. Пальцы нервно постукивали по старому счетчику Гейгера – стрелка подрагивала в желтой зоне, словно сердце самого убежища. Внутри клокотало знакомое раздражение, смешанное с чем-то тягучим, назойливым, противным его природе. Забота. Так он мысленно клеймил это странное чувство ответственности за вечно язвительного урода, Цзюнь У, который сейчас должен был рыться в руинах соседнего цеха, а не распылять свой терпкий дурман на всю округу. «Тише!» – шипнул он в сторону пары дрожащих бет, и те замерли, будто вкопанные. Ци Жун считал себя альфой по духу, пусть физиология и наградила его при рождении сущностью омеги. Его «забота» была колючей смесью угроз, едкого стёба и редких, неловких вспышек чего-то глубоко запрятанного. Он проклинал Цзюнь У мысленно – за беспечность, за вечную тягу лезть в самое пекло из-за его ебучего желания показать, что он лучше Жуна, и особенно за то, как этот навязчивый запах сейчас разъедал его изнутри, заставляя кровь бежать быстрее. *Идиот. Сволочь, ну. Хочется иногда просто избавиться от него. Хотя кого мне потом стебать то останется…* Тем временем, в ледяных объятиях ржавой трубы полузатопленного подвала соседнего цеха, Цзюнь У пытался подавить волну тошноты и слабости. Его лицо было пепельным, но в глазах, запавших от усталости, все еще тлел привычный каждому кто с ним знаком, огонек – ярость, смешанная с глубочайшим отвращением. Мерзкое предтечное состояние сковывало мышцы, затуманивая разум. Его запах висел в сыром воздухе плотным, сладковато-удушающим облаком, маяком для любого хищника Пустошей. Перед ним замер Чужак – высокий, поджарый альфа в кожанке, пропитанной машинным маслом и потом. Холодные, как свинцовые пули, глаза медленно скользили по его фигуре, а тяжелый, подавляющий запах доминантности смешивался с терпкой хурмой, пытаясь сломить волю. Цзюнь У выгнулся, чувствуя, как мурашки отвращения бегут по спине. *Черт тебя дери, гад зеленый… как не надо, так ты всегда мельтешишь перед глазами, а где хоть немного оказался бы полезен, так нахуй надо появляться, да?! Убил бы…* Как будто услышав беззвучные ругательства на себя любимого, в зияющем проеме стены возникла знакомая тень. Ци Жун. Его собственный запах, обычно сдержанный – странная, но узнаваемая смесь чего-то теплого, почти молочного, и острой стальной пыли – вдруг взорвался волной первобытной ярости и абсолютного, дикого собственничества. Не альфа-доминантность, но нечто более древнее, упрямое и от этого не менее опасное. Он ворвался бесшумно, как призрак руин, как раз в тот миг, когда рука Чужака протянулась к Цзюнь У. «Эй, мразь! А ну руки убрал от него! Этот придурок мой!» – прорычал Ци Жун, выхватывая из-за спины заточённый лом. Голос его, обычно насмешливый, был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, как скрежет металла по камню. Чужак обернулся неспешно. Волна альфа-запаха ударила в ответ, плотная, давящая. На губах Чужака играла презрительная усмешка. «Ого. Ну и прыть, омежка. Твой? Ну так попробуй забери, ничтожество» – увы и ах, этот альфа даже не догадывался, какой отбитый человек перед ним находится, и что омега вообще посмеет на полном серьезе лезть в драку с альфой. «Сам ты ничтожество. Хотя нет, ты куда хуже. Падаль, только и умеющая, что языком чесать» – парировал Ци Жун, делая шаг вперед, и даже практически не дрогнув под натиском чужих подавляющих феромонов. Его глаза, узкие щелочки, горели холодным огнем. «Он – моя головная боль. Моя собственность. Хуй я клал на то, альфа ты или еще кто. Не свалишь сейчас – будешь уползать, а не уходить на своих двоих. Валил бы, пока еще остатки гордости при тебе» – отвлекшись на секунду, он бросил быстрый взгляд на Бая, в котором мелькнуло что-то нечитаемое. «Какого ты блять здесь расселся? Так удобно? Всегда знал, что ты мазохист…» – по привычке начал высказывать ему все, что думает, но осекся от замеченной на губах презрительной усмешки. «Ну и дебил же…с кем я только общаюсь?» – на Чужака он больше внимания не обращал, как же, эта зеленоглазая чмоня дала такой повод пройтись по его умственным способностям. «Тебя не смущает, что я связан? Хотя да, ты же у меня слеповатый… Раз пришел, может, все же сделаешь что-то?», – Цзюнь У нагло ухмыльнулся и уселся удобнее насколько мог, расслабляясь. Ну а что, ему, между прочим, плохо, а тут заявился тот, на кого можно скинуть решение всех проблем и не париться. Так что он без зазрения совести сделал именно это. *Эххх…не хватает пива и чипсов…* Бой был коротким, жестоким и, естественно, абсолютно лишенным чести. Победила не сила, а эмоции, как и знание каждого выступающего кирпича, каждой щели в руинах, и полное презрение к любым правилам. Лом свистел, куски грязи и бетона летели в лицо, удар коленом в пах – Чужак согнулся с хриплым выдохом боли. Ци Жун, тяжело дыша, с кровавой ссадиной на губе, пнул его сапогом: «Лошара. Катись отсюда, пока я не решил, что ты будешь неплохо смотреться в черном мешке, разделанным на органы для продажи…» Тишина, наступившая после ухода чужака, была гнетущей, даже звенящей. Ее нарушали лишь тяжелое, прерывистое дыхание Жуна и сдавленные, почти беззвучные ругательства Бабайки. Мало того, что он сейчас действительно не в состоянии сам выбраться из пут, так еще и течка захлестывала его с новой силой, заставляя чуть ли не выть от неконтролируемой потребности. Ци Жун подошел медленно. Гнев еще не остыл на его лице, но в глазах, поверх привычного раздражения и усталости, плескалась та самая, ненавистная ему «забота». «Ты… полный отморозок» – выдавил Цзюнь У, слабо дергаясь, когда Ци Жун принялся развязывать веревки, впившиеся в запястья. Его голос срывался на шепот – «Я и сам справился бы». «Конечно, справился бы», – отмахнулся Ци Жун грубо, но его пальцы, освобождая изъязвленную кожу, двигались с неожиданной осторожностью. Он видел кровавые борозды, чувствовал, как мелко дрожит тело под его прикосновениями. Запах хурмы, смешанный со страхом и потом, ударил в ноздри, пьянящий и мучительный – «Справился бы лежать тут, раздвигая ноги для первого встречного, а потом стал бы шикарным ужином нашим любимым крысам-мутантам, да? Конечно. Просто отлично справился бы ты сам». Устав выслушивать этот непрерывный поток причитаний, Цзюнь У попытался оттолкнуть от себя придурка и подняться, но ноги предательски подкосились. Ци Жун поймал его на лету, притянув к себе. Он ощутил, как тощее тело пылает жаром, как мелкая дрожь пробегает по нему волнами. Его рука, будто против воли, легла на спину Баю, чуть ниже лопаток, ощущая под тонкой тканью рубахи горячую, влажную кожу. И, что самое удивительное, его руку не оттолкнули. Они ушли быстро. В темных коридорах Убежища, среди трухлявых лестниц и облезлых граффити, они шли молча. Цзюнь У покачивался, но не пытался вырваться. Ци Жун крепче сжал его запястье. «Ты идиот» – выдохнул он наконец – «Если так хочешь сдохнуть – просто скажи, я сам тебе помогу. Быстрее, эффективнее и без таких шоу. Ах да, не сдохнуть, а…» Цзюнь У вскинул на него глаза, злые и холодные, будто раскалённый лед. «Да завали же ты свой рот! Заебало, честно. Я.Справился. Бы. Сам. Что тебе в этом непонятно, утырок ты тупой?! » Ци Жун остановился и толкнул его к стене. Лицо было близко, дыхание обжигало. «Не справился бы. Твой запах разнесся на полрайона. Как бы мерзко мне не было это произносить…я ОМЕГА, но даже меня им накрыло так, что аж в глазах темнело. А у той мрази в глазах сверкало только одно желание – нагнуть тебя и выебать. Но, конечно же, ты бы справился сам. Связанный, беспомощный, еще и под напором инстинктов. Да-да». После этого на несколько секунд между ними снова повисло тяжелое молчание. Нарушенное, как ни странно, именно Цзюнь У. Его вопрос прозвучал тихо, почти шепотом: «Почему ты вообще пришел?» Ци Жун отвернулся и стал преувеличенно заинтересованно рассматривать соседнюю стену. Но все же промолчать не мог. Сам не знал почему. «Задолжал. Сам себе» - таки ответил. Цзюнь У на это лишь усмехнулся. Горько. «Ты тряпка, Жун. Упрямая, психованная тряпка. И все же…спасибо». Ци Жун не ответил. Только запах его изменился. Молочная сталь стала мягче. Почти – почти – как забота. *** Они добрались до комнаты Ци Жуна – низкое помещение с низкой кроватью, столом, заставленным железками и банками, и старым проигрывателем. В углу – аккуратно сложенные книги. Противогаз на гвозде. Лампа мигнула. Всё было в порядке. Ци Жун бросил пострадавшего на кровать. Тот зашипел, но не сопротивлялся. Он выглядел измотанным, а запах его стал почему-то тусклым, выцветшим, как пепел. Хотя, учитывая подступающую течку, должен был лишь усиливаться. «Твой запах…что случилось?» «Не твоя забота» – пробормотал Цзюнь У, закрыв глаза. «Моя. Пока ты под моей крышей». Тишина, а затем: «Не знаю. Никогда такого не было. Возможно, просто стресс. Не трогай меня пока что, хорошо? Я даже скажу тебе - пожалуйста». Ци Жун уселся на пол, прислонившись к стене. Он не ответил. Просто включил музыку. Старая пластинка закрутилась, зашипела и заиграла что-то мягкое. Пахло железом, молоком и дождем. И впервые за долгое время – было тихо. Цзюнь У остался. Первый день он почти не разговаривал. Второй – бурчал под нос, когда Ци Жун ставил перед ним еду. На третий – вымыл за собой чашку. Это уже было чем-то. Запах его, на удивление, стабилизировался. Иногда, правда, вспыхивал – особенно ночью. Тогда Ци Жун пытался снова заговорить на эту тему, но натыкался только на язвительные просьбы оставить его самостоятельно разбираться со своим организмом. Однажды, вернувшись с задания, Жун застал Цзюнь У за чтением одной из его книг – старый справочник по аромакоду, которую он недавно притащил в попытках разобраться в этой странной ситуации, раз уж ему ничего не говорят. И да, Бай чуть не уронил её от неожиданности. «Ты даже не понял бы ничего» – проворчал он, закрывая страницу. «Понял бы» – отозвался Ци Жун и пошёл умываться. А на губах заиграла ухмылка. Ци Жун долго не решался спросить. Зачем-то ждал момента – какого-то «правильного». Но в Пустошах ничего не бывает правильным. И всё же, однажды вечером, когда Цзюнь У почти уснул, Ци Жун заговорил. Тихо, будто боялся, что это разрушит хрупкий мир между ними, который только-только появился. «Почему ты вообще тогда вышел один? В очередной раз доказать мне, что ты лучший?» Пауза. Казалось, Цзюнь У спит, но потом он приоткрыл один глаз. «Потому что хотел, чтобы ты пришёл» – и все, а что еще тут скажешь. Тишина накрыла их, в очередной раз. Ци Жун отвёл взгляд. Его кулаки сжались, но не от злости. «Идиот», – выдохнул он. «Знаю», – усмехнулся Цзюнь У, поворачиваясь к нему и больше не закрывая глаза. На этот раз никто не включал свет. Они лежали рядом, не касаясь. В комнате было тихо, слышно только, как по трубам где-то наверху бежит вода. Ци Жун смотрел в потолок. Цзюнь У – на него. Долго. Пристально. И вдруг – снова – ЕГО запах. «Бай…это то, о чем я думаю, да?» – осторожно, совершенно справедливо опасаясь получить в морду, Ци Жун повернулся и склонился над его лицом. «А на что еще это похоже? Что за тупые вопросы?» – нет, все же мир и спокойствие между ними явно не может длиться дольше нескольких дней. «На то, что у тебя был гормональный сбой, и течка решила вернутся?» – а вот ухмыльнулся он зря. В лицо прилетел кулак, явно в попытке стереть это нахальное выражение лица. Вот так, на ровном месте, завязалась никем не запланированная потасовка. В ход шли не только руки, но и зубы. В какой-то момент оба словили себя на том, что удары куда больше похожи на оглаживания, а укусы – на попытки оставить как можно больше следов принадлежности на теле оппонента. И тогда не было больше слов. Только действия и эмоции. Никто не задавался вопросом "А может ли такое происходить между двумя омегами?" – когда все ощущается безумно правильно, на подобные условности попросту плевать. Мир за пределами комнаты исчез. Остались только они. Одежда была помехой, ее рвали в спешке. Дыхание спирало. Ци Жун попытался было войти резко, без подготовки, ибо разыгравшийся запах хурмы снес ему на некоторое время самообладание к херам, но чуть не лишился своего бережно лелеемого органа. «Только попробуй, падла, и я тебе его оторву, понял?» – рыкнул на него Цзюнь У, но рык почти сразу же превратился в низкий стон, заглушенный следующим грубым поцелуем, когда угроза подействовала и внутри оказались пальцы. И только убедившись в хорошей растяжке – ему не просто позволили – заставили действовать. Это не было любовью. Это было утверждением права, захватом территории, утолением того огня, что всегда тлел между ними – огня соперничества, бесконечного раздражения и этой необъяснимой, цепкой связи. Ци Жун двигался с силой, почти жесткостью, вжимая Бая в матрас кровати, чувствуя, как тот в ответ обвивает его ногами, подтягивая ближе, отвечая каждым движением бедер с такой же неистовой, отчаянной потребностью. Их стоны, смешанные с хриплым дыханием, скрежетом зубов и обрывками ругательств – «Мудак…» – «Сам кретин…» – были музыкой этого странного ритуала. Сырая, неприкрытая правда их существования: боль, гнев, глубокая нужда друг в друге, признаваемая только через это грубое, животное единение. Когда волна накрыла Ци Жуна, он впился зубами в чувствительную кожу шеи Цзюнь У, не кусая до крови, а просто удерживая, помечая, чувствуя, как тело под ним содрогается в немом крике удовлетворения. *** Тишина после была другой – тяжелой, насыщенной запахами их соития. Они лежали рядом, дыша неровно, избегая смотреть друг на друга. Липкость между ног, сладковато-горький запах секса смешивался с прахом разрушенного мира. Цзюнь У отвернулся к стене, резко подтянув колени к груди. Его плечи слегка вздрагивали. Симптомы течки отступили, оставив после себя пустоту и жгучий стыд. Ци Жун лежал на спине, уставившись в паутину трещин на потолке. Эмоции угасли, оставив глухую усталость во всем теле и… странное, непонятное ощущение пустоты там, где только что был Цзюнь У. Он чувствовал липкость на собственном бедре, тепло тела рядом. Его рука, будто движимая собственной волей, потянулась и легла плашмя на спину Цзюнь У, чуть ниже лопаток. Не поглаживая. Не утешая. Просто – легла тяжелой, твердой ладонью. Он почувствовал, как под его рукой дрожь в тонких плечах постепенно, медленно утихла. «Чистил бы зубы хоть иногда, – пробормотал он хрипло, глядя в темноту. Голос был лишен привычной ехидцы, звучал просто устало. – А то послевкусие… как будто меня ткнули мордой в кучу песка.» Цзюнь У фыркнул – короткий, почти неощутимый звук, но не ответил. Через мгновение он едва заметно прижался спиной к его ладони. Молчание снова повисло в воздухе, но уже не было таким гнетущим. Оно было просто… тишиной. Ци Жун не убрал руку. Тепло под ладонью было единственной точкой опоры в этом рушащемся мире.