***
26 июля 2025 г., 10:00
Сырой уличный ветер липнет к замерзшим, подрагивающим пальцам. Они едва удерживают бесполезно тлеющую сигарету, разносящую по стенам кухни табачную вонь, подслащенную дешёвым фруктовым ароматизатором. Воздух с трудом проникает в лёгкие, распространяя по ним лишь густой осадок жгучего никотина и тяжелый уличный смог, тянущийся от раскрытого окна. Летом в туманном, едва дышащем мегаполисе даже не пахнет. Хисын ежедневно потребляет лишь концентрацию дорожной пыли, грязный запах намокшей после дождя земли и токсины, испражняемые городом-миллионником и его обитателями.
Хисын, разумеется, не исключение. Напротив, первый, кто клюнет на наживку, не брезгуя любой её формой. Хисыну за несколько лет жизни здесь раскрылись все потаенные углы, весь лоск и смрад, порождённые друг другом. Работа в одном из лучших местных клубов открывает перед перспективным юным умом, жаждущим легкости и быстрого заработка, все нужные двери. Даже со столь незначительной должностью, как штатный диджей, Хисын успел добраться почти до всего, чем питается местная элита. Его аппетит не так огромен и разбалован, и все же порой переходит черту. Тогда лучший сорт приедается, оставляет в организме посредственное, извращенное послевкусие. Оно не смывается, не заедается, не испаряется и ещё долго сидит внутри.
Хисыну фраза: «Ты — это то, что ты ешь», — всё больше кажется буквальной. Людей с подобным его образом жизни мать всегда называла паразитами в теле общества, подразумевая, что те умеют только поглощать в несметных количествах, ничего не отдавая взамен, обменивая людской труд на собственные испражнения. С годами Хисын всё больше понимает, что представляет собой, если смотреть изнутри, чёрную дыру, которую приходится откармливать самой быстроперевариваемой, второсортной, дешёвой пищей, лишь бы хоть на миг почувствовать насыщение. Чужими пустыми обещаниями, бессмысленными и вредными привычками, веществами и субстанциями, способными заменять живые человеческие эмоции, искажать и коверкать их, чтобы прочувствовать как должно. В противном случае бездонная темная скважина начнет пожирать плоть своего обладателя изнутри.
Хисын хочет лишь одного: глотка чистого, свежего воздуха. Но вместо него зачем-то давится непривычно пресными сигаретами с обильными дешевыми примесями.
Внутри же все вычищено до мелкой пылинки. По множеству комнат снятой в центре квартиры гуляет запах кондиционера для белья, горячего кофе, тёплой одышки утюга, порошка для стирки и тонкий, манкий аромат мяты. Так пахнет Сонхун — моросящей, освежающей чистотой. Хисын чувствует этот запах, даже когда держит в руках очередной наклеенный им на холодильник стикер с напоминанием принять купленные лекарства и поесть.
Пак Сонхун — вылизанное до блеска олицетворение безупречности. Зная его ещё с раннего детства благодаря устоявшейся дружбе семей, Хисын нисколько не был удивлён просьбе матери приютить в своем жилище успешно сдавшего экзамены и поступившего в один из лучших университетов страны, идеального, залюбленного сыночка её подруги.
— Будь с ним помягче. Я знаю, у вас натянутые отношения, но всё же... — сквозь динамик льётся жалобный голос родной матери.
Хисын слоняется по гостиной из стороны в сторону, с осторожностью пытаясь балансировать на собственных двух ногах и неуклюже пиная разбросанную по полу одежду. Он собирается на встречу с друзьями, едва ли отойдя от прошедшей и уже опаздывая из-за сбившегося режима сна, но оставляет попытки быть на месте вовремя после звонка матери. Внутренности жалит чувство стыда — Хисын уже и не помнит, когда звонил ей в последний раз.
— Я ему в няньки не нанимался. — Хисын истощенно заваливается на диван, засыпанный окаменевшими крошками, царапающими обнажённую спину, случайно роняя с его ручки пачку чипсов, на что тихо цокает, закатывая глаза. Он продолжает пытаться одной рукой натянуть спущенные до лодыжек джинсы на всю длину ног, отекших и ноющих от редких судорог и долгих стоячих рабочих часов.
— Я прошу тебя, сынок! Сонхун хороший мальчик. — после этих слов Ли вновь несдержанно закатывает глаза. Об этой раздражающей черте навязанного ему мальчишки он прекрасно помнит.
— Он не заслуживает твоей злобы. К тому же, я уверена, он будет помогать тебе по дому. По поводу его содержания можешь не волноваться — родители будут присылать Сонхуну деньги.
Хисын тяжело вздыхает, звякнув пряжкой ремня и оставив свои попытки одеться с телефоном в руках. Казалось, его голову, даже предварительно не размельчив, затолкали в блендер и хорошенько взболтали. Теперь от мозга осталось лишь жидкое, отдающее трупным запахом смузи.
– Окей, я поговорю с арендодателем... Только ради тебя, ма.
По приезде Сонхуна, завидев его на станции, Хисын не удивляется одетому с иголочки, прилизанному виду угловатого юноши в нелепых вечно съезжающих очках, с белоснежными зубами и блестящими приятно пахнущими волосами. Всё в нем так и кричало о врожденном, вросшем в голову перфекционизме. Совершеннолетний Сонхун не сильно отличался от себя же в тринадцать: всё те же тощие длинные ноги, густые выраженные брови, делающие юное белоснежное лицо угрюмым и строгим; всё та же внешняя замкнутость и покладистый, но упёртый характер.
Не успевая переступить порог Хисыновского жилья, Сонхун взваливает на себя шквал обязанностей. Отказывается от предложенной помощи разобраться с привезёнными вещами и быстро разрабатывает в голове чёткий план их дальнейшего совместного проживания, беря на себя большинство хлопот по дому из чувства благодарности и долга. Именно с тех пор бытовой хаос сменяют строгая планировка, чистота и блеск. Хисын не жалуется и откровенно нагло пользуется чужим дотошным благородством. Дают — бери, так он всегда считает.
Несмотря на жалкую пару метров, отделяющие комнаты Сонхуна и Хисына, никто из них не может и не пытается преодолеть разрастающуюся между друг другом пропасть. Трещины идут уже давно — Ли и Пак не ладили ещё с детства, в Хисыне любимчик собственной и чужой семьи вызывал только смех, жалость и скрытую зависть. Язык матери не уставал от похвалы и восхищения в сторону чужого сына, но скупился на ласку для собственного. Любые заслуги Хисына меркли рядом с тем, чего в своем юном возрасте добивался Сонхун. Отличная учеба, восхищение преподавателей, выигранные конкурсы, олимпиады и иная совершенно не интересующая Хисына маета. Ко всему прочему, Сонхун был просто достойным сыном своих родителей, поддержкой, опорой и будущим семьи Пак. Хисын же был беспризорным трудным подростком, вливающимся в не самые лучшие круга и строящий свою юность на абсолютно противоположных Сонхуну ориентирах. Их пути всегда были разными, но почему-то всегда пересекались.
Хисын погружается в ядовито-яркую клубную атмосферу. Даже несмотря на то что он закреплен за определённым заведением, график работы остаётся плавающим и большую часть времени Хисын, не скромничая, сливает заработанные нули на всякую увеселительную дрянь. Работа даёт ему свою долю популярности в определённых кругах, потому скучать в одиночестве Хисыну не приходится. Каждый местный закоулок впитал запах его блевотины, Хисын со своей компанией отличился в каждом баре, в каждом стрипушнике и в общем везде, где можно упороться настолько, чтобы наутро не вспомнить собственного имени, как бы упорно и страстно очередное безымянное тело не нашептывало его на ухо ночью, прошедшей в полном беспамятстве.
К сожалению, даже подобная жизнь, полная разносортных развлечений, имеет свойство приедаться. И вкуса ей добавить может лишь переходящая из рук в руки дурь, порошки, марки, колеса, под конец дня превращающие человеческую сущность в обездвиженный овощ, способный лишь немо открывать рот, обливаясь потом и заходясь дрожью от невыносимой ломки. Хисын видел это собственными глазами. На сморщенных лицах разожравшихся толстосумов, считающих, что регулярное употребление улучшает качество их жизни, работу мозга и другие необходимые функции для изобретения наиболее изощрённого способа набить денежную массу и увеличить годовой доход ещё на один заветный нуль. Видя очередного скорченного в предсмертном кайфе и ужасе баловня судьбы, Хисын лишь злорадно посмеивался. Такова человеческая суть — бесконечный, сводящий с ума голод, поглощающий всё подряд, но ничем не утоляемый. Он знал себя хорошо и никогда бы не стал ходить по краю.
Что же до Сонхуна... Он, очевидно, намеревается пополнить ряды заядлых наркоманов успешных бизнесменов, не дождавшись и 30. Уже на третьем курсе Сонхун выбил себе стажировку в одной крупной влиятельной компании. Окружающая обстановка и свалившийся груз ответственности, как ни странно, оказывают на Сонхуна наилучший эффект. Обычно, просыпаясь от мучительной головной боли с похмелья ближе к обеду, из всех следов пребывания Сонхуна в квартире Хисын обнаруживает только цветные стикеры на холодильнике, напоминающие ему об обязанностях по дому и о том, что приготовленный ещё несколько часов назад завтрак как всегда стоит на второй полке холодильника. Порой заставая Сонхуна за ранним пробуждением, Ли становился свидетелем растекающегося по комнатам запаха кофе, обязательно потребляемого студентом без единой крошки сахара, идеально прожаренных тостов и прочей утренней рутины, включающей в себя зарядку, ледяной душ и ежедневное бритьё.
Пытаясь, как предполагает Хисын, слиться с остальным коллективом офисных планктонов, Сонхун усердно работает над своим внешним видом: меняет очки на линзы, обновляет гардероб, теперь даже без повода обзаведясь привычкой выглядеть безупречно и с уклоном к офисному стилю, и покупает абонемент в зал, посещая его не реже трёх раз в неделю. Недолгий период стажировки и опытные наставники смогли слепить из зажатого неуверенного в себе юноши с отталкивающим циничным видом очередное шаблонное лицо, умеющее привлекать внимание клиентов и даже собственное руководство. Хисына забавляет видеть, как Сонхун словно постепенно мутирует, переходя от одной фазы к другой, и подсчитывать, как скоро прилежный, подающий надежды студент словит первый трип, восседая в вип ложе в кругу трущихся девиц, подобно голодным вампиршам высасывающим из него душу, кровь и деньги. Сонхун только ступает на свой скользкий путь, но Хисын знает наперёд, чем он может закончиться.
Пак догадывается о том, что образ жизни его сожителя весьма деструктивный. Ведь Хисын любитель спускать все свои ресурсы до последней крошки, он относится к деньгам непростительно легкомысленно для своих нажитых 24 лет. Но, ещё не до конца осознав, с чем имеет дело, Сонхун продолжает списывать внезапные перемены лишь на безответственность и легкомысленность старшего. Хисын не приводит к ним в квартиру девушек, не устраивает никаких «тусовок» из некой дани уважения к Сонхуну и его терпеливости, не решается переступить порог даже с лишней каплей алкоголя в крови, если та уже начинала назойливо действовать на мозг. Сонхун долго отмалчивается, не желая влезать в дела старшего, которые никаким образом его не касаются. И даже когда поведение Хисына выходит за грань, вынуждая Сонхуна забирать его с сомнительных тусовок, ловить пьяным в подъезде и тащить в квартиру, несмотря на невнятное сопротивление и нежелание Хисына показываться ни перед кем в подобном состоянии, Пак пытается молчать. И всё же прежний короткий обмен шаблонными фразами постепенно переходит на повышенные тона.
Каждый день будто прогоняет Хисына через мясорубку, превращая в сморщенную кашу из дорогого пойла, с запахом сативы порой не самого лучшего качества. Если к шести часам утра бодрый и полный сил Сонхун встречает рассвет, Хисын только тихо приползает домой с очередной шумной попойки или тягостного рабочего дня. Стоять за диджейской стойкой не один час на затекающих, подкашивающихся ногах, отыгрывая сет и одновременно с этим разогревая гудящую толпу, невозможно без поощрительных пропущенных стопок от бармена, с которым у Хисына завязалась весьма неплохая и выгодная дружба. Не обойтись без выкуренного на подмене косяка, тающих под языком марок, давно обжившихся в клубах МДМА и экстази. При невозможности достать и их в ход шли обыкновенные аптечные таблетки, эффект от которых, правда, постепенно сходит на нет. Но Хисын кайфует, а не зависит — есть разница. Он все ещё надеется вернуть себе утраченное чувство умопомрачительного экстаза.
Всё, чего Хисын желает, всегда оказывается в его руках. А желания его вполне скромные — забытье в жаркой, мокрой похоти, густом расслабляющем дыме, литрах дорогого и дешёвого, качественного и палёного пойла. В подобных заведениях профессиональная этика оттеняется аналогами — любыми ухищрениями, приносящими деньги. Хисын, например, обладает складной незаурядной внешностью, по крайней мере по словам липнущих к нему особ, и юрким, болтливым языком. Одинокие, прожигающие свою молодость девушки, любящие лёгкость, кайф и свободу, готовы платить за это выпивкой, неплохим стаффом и собственным телом. Хисыну неизвестно, как работает это негласное правило, но, доведя одну девушку до оргазма без излишков алкоголя и подсыпанных в него наркотических примесей, после можно получить особую репутацию и вместе с ней шквал навязчивого женского внимания.
Когда щедрые подачки жизни липнут сами, как пересохший язык к влажному горлышку бутылки, Хисын не может сказать нет. Когда очередная тянущаяся к запретным прелестям роскоши девица манит его расфокусированным мрачным взглядом со смазанной тушью и после парочки выпитых шотов приглашает домой к своему щедрому багатенькому папаше, улетевшему так кстати ещё на прошлых выходных в Швейцарию, Хисын не находит ни сил, ни повода для отказа.
Его оплетает запах жасмина, точно щупальца, усиливающие давку. В тесном салоне супры, в мягких утративших первоначально уложенный вид волосах, на коже, липкой от пота и горячей, словно пустынный песок. Хисын не особо избирателен под подавляющим воздействием градуса, но ему всегда приходятся по вкусу стройные, тонкие, хрупкие формы. Ему нравится, как тощие ноги, разъезжающиеся на свежепахнущей шёлковой простыне, содрогаются от нетерпения, истекая мелкими дорожками пота. Пышная грудь со вставленными имплантами целомудренно прикрыта распадающимися вьющимися локонами, доходящими до выделяющихся женских ребер. Хисын втягивает аромат жасмина прямиком с обнажённой возбужденно покрытой мурашками кожи. Его липкие губы петляют от пышной груди ко внутренней стороне бедра, едва пропуская восхищённые вздохи от нежности бархатной женской плоти. Хисын ощущает, как тело под ним пылает и пульсирует, из-под кожи исходят волны, действующие словно магнит. Он чувствует обжигающий прилив крови от каждого дрожащего вздоха, шума тонкого девичьего голоса, мелодично льющегося в стенах спальни. Хисын покусывает тонкую кожу бедер, оказываясь все ближе к области паха. Горящие губы целуют лобок, чувствуя исходящий изнутри жар и влагу.
Несмотря на обилие слюны, собственная ротовая полость кажется Хисыну мерзко высохшей. Его затуманенное сознание находится в лёгком волнующем экстазе. Примесь кипящей эйфории в крови словно заставляет тело воспарить, утратив вес. Хисыну нравится ощущение превосходства и в то же время утраты контроля над процессом, протекающим интуитивно и потому обостряющим ощущения и реакции. Стоит кончику языка прощупать клитор, оставляющий вместе с обильной влагой тонкий сладкий привкус, как женское тело тут же содрогается, будто пропустив через себя импульс тока. Прикусывая мягкие губы, шатенка подавляет скулёж и внезапно тянет руки в темноту, сквозь которую не способен пробиться потерявший фокус взгляд Хисына. Он сжимает веки, часто моргает, ощущая легкое жжение на коже и сетчатке глаза. Аккуратные девичьи пальцы сжимают зип-лок, наполненный белоснежным порошком. Хисын потерянно сводит брови, чувствуя, как жар в теле сгущается, ноет и сворачивает кровь. Он неуверенно отстраняется, сминая мягкую простынь мокрыми ладонями.
– Это кокс? – удивлённо шепчет Хисын.
Потерявшие контур и яркий цвет помады девичьи губы растягиваются в очаровательной кошачьей улыбке. Шатенка мягко льнёт ближе, осторожно касается тела Хисына, рассчитывая, что он полностью возьмет инициативу в свои руки. Но ненавязчиво подталкивает гудящую голову к собственной упругой груди, призывая рассыпать поверх идеально белый, без дешёвых примесей порошок, чтобы потом слизать и снюхать все увесистые 15 грамм, если примерять на глаз.
Вообще-то, трахаться под веществами Хисыну нравится. Процесс ощущается ярче, длится дольше, даже отдаленно переставая напоминать сухие, грязные, механические и бесчувственные движения. Не нужно прилагать усилий для создания располагающей атмосферы и злоупотреблять умственной активностью ради получения желаемого, обычно самого рвущегося в руки. Кокаин и секс всё равно, что прямая последовательность чисел — одно обязательно следует за другим. Прежде Хисыну доводилось лишь со стороны наблюдать за его употреблением и постепенно вытекающими последствиями, но всё равно давился подступающей к горлу завистью. Хисын знает, что действительно качественный чистый кокаин стоит бешеных бабок. Употребляющие его знакомые отзывались о коксе как о бесполезной необоснованно дорогой дряни, с которой невозможно слезть и невозможно насытиться из-за возникающего под ней ощущения собственной бесконечности и абсолютного, безусловного превосходства. Постепенно теряя доверие к себе самому, Хисын внёс кокаин в выдуманный чёрный список, мысленно ясно обозначив, что к подобному искушению притрагиваться опасается.
Да, Хисын не умеет отказывать, если что-то даётся ему просто так. Но играть столь грязно он не намерен, боится, что не удержится и сорвётся. Хисын обнаруживает в себе обостряющуюся болезненную тягу ко всему, что воспринимается как табу. Он чувствует, как внутренний голод сплетает мозг, сердце и желудок в единый изолированный от прочих внутренних процессов механизм, действующий скорее по зову примитивных инстинктов, чем разума. Хисыну нужно умерить свой аппетит. Ведь он становился свидетелем всех возможных последствий и все равно шаг за шагом прибежал себя к тому единственному, чего действительно боялся. Запретный плод сладок, и нет ничего вкуснее и соблазнительнее собственного страха.
Вырываясь из паутины горячей влаги, сходящей с мягких губ шатенки, Хисын бережно обхватывает её плечи, но даже не смотрит на девушку, когда поднимается с постели, неуклюже выискивая в темноте собственную одежду. Тело стремительно теряет координацию и способность ориентироваться в пространстве. Девичий голос остаётся лишь спутанным шумом, не имеющим никакой значимости.
Друзья облили бы его грязью с ног до головы за упущенную возможность отыметь завидную симпатичную шатенку, готовую ради собственного веселья сливать любые деньги с безлимитной папочкиной карты, а после раздвинуть ноги, нанюхавшись дорогущим, на редкость качественным и чистым кокаином. Всё из-за примитивного ребяческого страха. Хисын чувствует себя ничтожеством, висящем на волоске. Его рассудок тает и плавно утекает, Хисын давит себе на виски, массируя их подушечками пальцев в надежде на то, что ноющее чувство раствориться. Ноги едва держат ослабшее тело, с каждым шагом кажущееся все более тяжелым. Картинка перед глазами всё никак не уплотняется в единое целое, и Хисын с трудом смог бы ответить себе как, а главное почему в ту ночь оказался дома.
Разумеется, Сонхун зол. Хисын не разбирает и половины того, что он пытается донести в своих отчаянных криках. Какого черта Сонхун вообще пытается выяснить отношения посреди ночи? Зачем ждал его, не ложась спать, и продолжал упорные попытки дозвониться на севший телефон, Хисын не понимал. Свинцовые, теряющие чувствительность ладони, покрытые слоем пота, продолжают попытки унять оглушающее в висках давление. Единственное ясное ощущение проходится колючей рябью по его коже — грубая резкая пощёчина.
— Чем ты был так занят, что забыл про уплату аренды?! Да чёрт с ней, объясни наконец, что с тобой происходит?! – слух наконец проясняется.
Прежде Сонхун никогда не избегал фальшивой любезности, несмотря ни на что демонстрируя Хисыну свое уважение, и как-то особенно по-семейному, по-домашнему, называл его хёном. От прежней учтивости не остаётся и жалкой микроскопической капли. Жгучая боль вдруг становится теплым, приятным и бодрящим ощущением, словно смахнувшим плотную пелену сна.
— Нас выселяют? — речь Хисына спутанная и вялая, и точно так же она протекает в его голове, подобно медленному змеиному танцу.
— Конечно нет. — строго, но значительно понижая тон, отвечает Сонхун. Расфокусированный стеклянный взгляд Ли растекается по очеркам теней гостиной, отражающихся на точеном Сонхуновском лице, — Я все оплатил.
— Выпросил денег у мамочки? — Хисын усмехается и, едва не теряя равновесие, упирается рукой о стол.
Сонхун, кажется, готов наградить его очередной пощёчиной, но одёргивает себя, испытывая к вусмерть угашенному виду старшего лишь жалость и отвращение.
— Моя стажировка закончилась. Я говорил, что теперь работаю официально. Но ты видимо плевал на все, что не касается твоего кайфа. — голос Сонхуна смягчается окончательно, оставляя в себе лишь отголоски жалости.
Хисын не хочет спорить, ведь он едва находит силы устоять на собственных подкашивающихся ногах. Каждый новый шаг Сонхуна, сокращающий между ними расстояние, застаёт врасплох. Хисын отсчитывает надломленные вздохи, ощущая, что вот-вот утратит равновесие. Рука, рефлекторно потянувшаяся к краю стола, в один момент перехватывает чужое тонкое запястье. Помутившийся взгляд Сонхуна проникает к самой тонкой и уязвимой оболочке — заглядывает глубоко в душу. Его холодные крепкие руки сжимаются вокруг Хисыновской головы, оставляя столь ничтожное расстояние между лицами, что даже дышать вдруг становится тесно.
— Хён... Что с тобой происходит? — Сонхун шипит, словно ему перекрывают кислород. Мелкие морщины и тени на угловатом лице выдаёт кипящую злобу, в то же время хрустальный отблеск в глазах говорит о внутренней Сонхуновской беспомощности. — Где ты все время пропадаешь?
Хисын нервно сглатывает, сильнее сжимая в кулаке чужое тонкое предплечье. Груз вины, вставший твердым комом поперёк глотки и тяжестью на плечах, он ощущает даже физически.
— Может, тебе плевать на меня. Но не думай, что и ты мне безразличен, — голос Сонхуна ломает отчаянная дрожь.
Всё тело Хисына пылает, по-прежнему дрожа, и увеличенная доза таблеток ради достижения даже минимального эффекта нисколько не спасает ситуацию. Сонхун — идиот, оступается где только можно в поисках способа достучаться до Хисына. Но он всё же пытается из чувства искреннего беспокойства. Это осознание почему-то приводит лишь к полному бессилию. Горло иссыхает, ужасно хочется пить, кожа пропитывается стойким, жгучим запахом перегара. Соленый липкий пот продолжает назойливо стекать по телу, расползаясь по вискам, спутанным прядям волос и трясущимся ладоням. В подобном состоянии Хисын способен испытывать лишь отвращение к самому себе. Но в нём неуверенно пробиваются и иные чувства: неожиданное тепло, одновременное успокоение и мандраж, текущий по телу. Сонхун настолько близко, что ощущается между пальцами, прильнувшими к его мягким черным волосам. Ощущается на коже, когда склоняется к Хисыну лбом, опустив ослабшие ладони от области висков к пылающим щекам. Ощущается даже под кожей, как приглушенная вибрация, импульс, выползающий на поверхность холодными мурашками. Руки, будто по наитию, расползаются по чужой спине. Подбородком Хисын упирается Сонхуну в плечо, полностью заключая его в лёгкие, почти невесомые объятия. Аромат мяты, струящийся вдоль кожи, успокаивает и даёт понять — Хисын наконец-то дома. Пьяного, упоротого, валящегося с ног, его всё равно ждут здесь. От обжигающего, томного дыхания Сонхуна, наслаивающегося на скулы, щеки, губы становится нестерпимо жарко. Хисыну нужен глоток.
— Я же без тебя не выживу, Сонхун-а...
Он догадывался, что рано или поздно подобный сценарий проиграется уже не на задворках мозга, а в суровой действительности. Хисын признаётся себе, что действительно опасается за Сонхуна, пока на его непредсказуемое сознание все ещё действует наркотическое опьянение. Не то, чтобы Хисын теряет над собой полный контроль или вообще хоть раз сталкивается с действительно опасными последствиями приходов. Но он понятия не имеет, как поведёт себя рядом с человеком, к которому испытывает столь разрозненные, яркие чувства. Помимо очевидного раздражения Хисын ощущает и груз ответственности, лёгший на его плечи с приездом Сонхуна. Голос совести отчаянно скребётся внутри, вызывая пусть и блеклое, слабовыраженное, и всё же желание заботиться и оберегать. Только вот Сонхун не из тех людей, кто позволит учить себя и читать нотации. С ним нужно быть расчётливее, аккуратнее, нежнее, как с изделием ювелирной тонкости. У Хисына так никогда не получалось.
Погода, даже не ощущая приближения знойного лета, становится мерзкой, сопливой, грязной и дождливой. В последние дни здоровье сильно подводит. Хисына преследуют провалы в памяти, обильное потоотделение, бессонница и общее подавленное болезненное самочувствие. Сделав несколько звонков, он прихолит к выводу, что в подобном состоянии никто из знакомых возиться с ним не намерен. Очевидно, каждому из них Хисын нужен был только ради веселья, пропуска в элитный клуб и качественного прущего стаффа. Он подозревает, но прежде ещё не сталкивался с этим осознанием лицом к лицу.
Так и не сумев побороть преследование навязчивых мыслей, спав последний раз примерно сутки назад, Хисын направляется на кухню, в надежде если не на сон, то хотя бы на пищу. Пустой, будто свернувшийся сморщенным клубком, желудок требовательно урчит, реагируя на растекающийся по кухне запах теста.
Разумеется, Сонхун уже не спит. Задумчиво постукивая изящно тонкими длинными пальцами по столу он, кажется, отсчитывает каждую каплю, упавшую из фильтра для воды. К питью и еде у него множество капризов, так, например, Сонхун не переваривает воду из-под крана из-за наличия хлорки, а от кипячёной отказывается из-за ее горчащего вкуса. Хисын рассматривает чужие ногти: крепкие, блестящие, вычищенные до блеска. Сонхун не переносит щетины, вросших волос, ногтей и даже песчинки грязи на собственном теле, стараясь всегда держать его в тонусе посредством правильного питания и умеренных физических нагрузок. Верит, что так улучшает свою работоспособность, мотивацию и общее самочувствие. Сонхун тоже зависимый от общественного одобрения, иерархии, подталкивающей его к повышению статуса, несмотря на изнурение от собственного тошнотворного перфекционизма и чистоплотности, пожалуй, граничащих с обсессивно-компульсивным расстройством. Остаётся только гадать, каких сил Сонхуну стоит терпеть постоянное присутствие такого неопрятного, грязного, погрязшего во вредных привычках чудовища, как Хисын. В этом их главное отличие: Ли потребляет любую дрянь и без разбора, Пак же всегда ближе к аскезе и слишком избирателен в том, что соприкасается с его кожей и проникает в организм.
Он знает, что Сонхун ненавидит даже собственные родинки, стремясь к идеально ровному тону кожи. А вот Хисыну они очень даже по вкусу, скрашивая форфорово-бледный цвет тела частицей живого и естественного. Сонхун словно совершенный продукт искусственного интеллекта. Он обладает идеальной гармонией черт лица, одновременно величественной и мягкой красотой. Постепенно избавляется от стеснения демонстрировать свое тело, складная, подтянутая форма которого просматривается даже в идеальной посадке рабочего костюма. При всех его выдающихся данных: преданности, надёжности, рассудительности и красоте, столь вызывающей и бросающейся в глаза, Хисын удивлён тому, что по сей день ни одна особа из универа или отдела, в котором числится Сонхун, не набралась смелости завоевать его интерес. Порой Хисын и сам застает себя за тем, что словно под гипнозом рассматривает чужие тощие, подсушенные тренировками необъятно длинные ноги, исследует сияющую гладкость выбритой кожи и родинки, нередко образующие идеальные геометрические формы.
Вот и теперь, когда тело Сонхуна прикрыто лишь белой футболкой, достающей своей длинной почти до колен, Хисын снова обнаруживает, что смотрит. Пристально, вкрадчиво, осторожно, переставая замечать потяжелевший, сбившийся ритм дыхания. Кожа Сонхуна ледяная наощупь, на запах, возможно, и на вкус, но этого Хисыну узнать не доводилось, да и вряд ли когда-нибудь придётся. Он — собирательный образ всего, чего Сонхун не способен вынести из-за собственной болезненной брезгливости. Это особенно неловко и даже стыдно при их натянутых взаимоотношениях: признавать, что Сонхун действительно привлекателен. Прекрасен, как все далекое, недосягаемое и бесформенное, за чем можно лишь наблюдать со стороны, но никогда нельзя соприкоснуться. Сонхун похож на холодное мерцание звёзд, каждый дюйм, отделяющий их кожу от соития, ощущается как тысячи световых лет, протекающих между сетчаткой человеческого глаза и огромным светилом.
Каким бы навязчивым и долгим не был взгляд Хисына, блуждающий по обнаженным участкам кожи, Сонхун всё ещё не замечает его присутствия у себя за спиной. Он устало поправляет растрепавшиеся после сна волосы и берётся за стакан с водой. Очередная «полезная» привычка.
— Доброе утро, — басистый по утру голос намеренно громко проходится по морозным стенам кухни.
Хисын подкрадывается к соседу сзади, почти вплотную, не ожидая, что тот резко испуганно обернётся, коротко охнув. На мгновение потеряв координацию, Сонхун вскидывает руки и случайно выливает воду из стакана на пол и белоснежную футболку, намочив даже Хисына, стоящего к нему достаточно близко.
Впрочем, самого Хисына это ни капли не беспокоит.
— Я настолько страшный? – с насмешкой произносит он, не делая и шага в сторону, в то время как Сонхун неловко оглядывается по сторонам, ощущая дискомфорт от присутствия Хисына, тем более столь навязчивого и близкого.
Вместе с утренним пением птиц и влагой ветра, исходящего из окна, он потребляет и привычный, почти родной аромат мяты, которым Сонхун пропах насквозь. Хисын не знает точно, был ли это шампунь, крем для тела, гель или что-либо ещё. Знает только, что такой аромат тоже имеет свойство вызывать привыкание, тянуть к себе с каждым новым вздохом.
Вместо ответа от Сонхуна доносится лишь скомканное недовольное шипение. Он спешно отходит к противоположному краю стола, раздражённо рассматривая мокрое пятно на одежде и неловко пытаясь его прикрыть.
— Доброе утро, хён... Обычно в такое время тебя не бывает дома, — объясняется Сонхун, — По крайней мере трезвым.
Хисын удивлённо выгибает брови и прыскает усмешкой, совсем не ожидая, что утренний диалог скатится в подобное русло.
— Зато тебе вечно не спится, — хмыкает он, продолжая наблюдать за ленивым копошением Сонхуна возле кухонного стола.
Мокрое пятно на его одежде продолжает тянуться вниз, ткань прилегает ко впалому рельефному торсу, очерчивая силуэт мышц и выпуклых тазовых косточек. Редкие, едва заметные капли текли по молочным бедрам, лишь на жалкие несколько миллиметров выплывая из-под ткани футболки, но теперь явно проглядывая сквозь ее влажную прозрачную тонкость. Спускаются к острым коленям, проплывая между шоколадных родинок. Смотреть на бегущие по чужому телу капли одновременно раздражает и затягивает, сухие губы горят, ротовая полость и горло изнывают от жажды. Этим Хисын пытается объяснить своё навязчивое желание вылизать истекающую влагой кожу. Отвлечься совершенно не помогает и стойкое подозрение в том, что на Сонхуне сейчас нет нижнего белья. Хисын допускает подобное как очередную его «здоровую» привычку: спать обнаженным, чтобы якобы или нет позволять коже свободно дышать во время сна. До такого Сонхун вполне мог додуматься.
Хисын с трудом втягивает в лёгкие воздух, вопреки прохладе проветренной кухни вдруг ощутив лёгкий жар, пробежавший под кожей.
Сонхун же, не замечая изменений на чужом лице, продолжает вещать о том, что Хисыну не стоит перебиваться дешевыми жирными перекусами и фастфудом и не оставлять за собой наполовину полные тарелки с приготовленной для него едой. Сонхун напоминает о домашних хлопотах, раздражающей непогоде, вдогонку отчитывая Хисына за привычку ей вопреки разгуливать в лёгкой одежде, и о том, что из-за своей занятости снова вернётся поздно.
— Что за дела у тебя вечно? — осипше бубнит Хисын, усаживаясь на стул и продолжая бросать короткие взгляды на чужие бедра.
— Я учусь и работаю, если ты не забыл. Ещё надо съездить в зал, а перед этим забрать у одногруппницы тетради с конспектами. У меня из-за работы долги накопились, а скоро ещё сессия, — голос Сонхуна усталый и монотонный. Он одновременно управляется с гудящей кофемашиной и приготовлением завтрака.
— И когда ты все это успеваешь? — Хисын беззлобно усмехается, пройдясь по Сонхуну оценивающим взглядом.
— Тогда же, когда ты успеваешь нажираться, накуриваться, проблевываться и трахаться, не отходя от диджейской стойки, — Пак говорит равнодушно, но очевидно пытается скрыть то ли насмешку, то ли упрек. — И при этом ещё оставаться в живых.
Секундный импульс раздражения моментально стихает, оставляя за собой лишь крепко сжатые кулаки. Хисын снова бросает напряженный взгляд в сторону Сонхуна, не уделяющего ему и капли внимания.
— Не знал, что у офисных планктонов может развиваться чувство юмора, — Хисын сдавленно усмехается, а затем откашливается, чувствуя раздражающее першение в сухом горле. Ему одновременно жарко и холодно, руки прижимаются ближе к телу в попытке согреться, но на коже образовывается лёгкий слой пота. По кухне расплывается горячий пар, запах запечённого теста и кофе, от которого желудок вновь утробно урчит. Даже сидя, Хисын испытывает давящую слабость и тяжесть.
— Лучше быть офисным планктоном без чувства юмора, чем нестабильным травмированным алкоголиком с крутыми шутками, — Сонхун только пожимает плечами. Оторвавшись от плиты, он ставит на стол две тарелки с набухшими ароматными хорошо прожаренными панкейками. Выглядит вкусно, но несмотря на жуткий голод Хисын не ощущает и тени аппетита.
Он смотрит то на еду, то на Сонхуна, наконец поймавшего посторонний взор. Обеспокоенно сощурившись, Пак делает несколько шагов Хисыну навстречу, приложив тёплую, пахнущую свежей выпечкой ладонь к его лбу.
— Что с тобой? Ты заболел? — голос Сонхуна вдруг становится мягким и бархатистым, теряя прежнюю колкость. Перевернув ладонь тыльной стороной, он разглаживает упавшие на вспотевший горячий лоб пряди Хисыновских волос. — Я ведь говорил, что выходить в дождь, а тем более без кофты, так себе идея, хён, — взгляд Сонхуна все ещё сонный, пробивается сквозь трепет густых взмокших ресниц. Брови напряженно сходятся к переносице, отражая нарастающее беспокойство.
Хисын с трудом раскрывает высохшие потрескавшиеся губы, вкрадчиво глядя на Сонхуна снизу вверх. В его теле разливается приятное будоражащее тепло от лёгких, нежных касаний в области лба, магическим образом унимающих давящую боль. Сонхун продолжает осторожно и бережно водить по Хисыновской голове большим пальцем, вырисовывая необъяснимые узоры. С болезненным уколом разочарования Хисына посещает мысль о том, что нежность и ласка, оставленные в прошлом, начинают развиваться в навязчивую потребность. Что такое забота, он всегда понимал крайне смутно, редко испытывая подобное отношение на себе и не балуя окружающих. Но теперь чувствует к ней непреодолимую тягу, притяжение к телу, способному дать отталкивающую Хисына нежность. Желудок противно ноет уже не от голода — от закрывшегося страха и ощущения, что принятие чужой заботы превращает человека в ничтожество.
Хисын плавно ведёт взгляд от бедер Сонхуна к его напряженному, сонному лицу и растягивает по губам едкую игривую ухмылку.
—Но ведь можно легко заболеть, когда спишь без белья, не так ли? — Хисын соблазнительно растягивает хриплый, пониженный до полушёпота голос, перемещающимся по телу взглядом намекая Сонхуну на то, что его наготу отчетливо видит сквозь промокшую футболку.
На смену невинному беспокойству в глазах приходит растерянность, фарфоровые щеки наполняет густой румянец. Сонхун часто моргает и с оскорблённым видом вставляет Хисыну звучный подзатыльник, тут же смущённо покидая кухню. Ли звонко посмеивается Сонхуну вслед, пропитываясь злорадствующим удовольствием от очередной издёвки, кинутой в его сторону.
****
Воспаленные от лёгкой простуды стенки горла щекочет последний глоток дыма. Хисын скидывает окурок в пепельницу, стоящую на подоконнике, вслушиваясь в ленивое копошение в коридоре. Всю последнюю неделю Сонхун действительно возвращается домой позднее обычного. Отсиживаясь на больничном, Хисын начинает острее ощущать его отсутствие и в каком-то смысле скучать, забываясь в призрачном мятном аромате, намертво въевшимся в каждый квадратный метр.
Хисын не уверен, стал ли он внимательнее к деталям, или же только в последнее время Сонхун возвращается опустошенным и истощенным. На его лице проявляются последствия недосыпа, в движениях видна вялость и сонливость, под воспаленными глазами проявляются блеклые синяки. От Сонхуна несет запахом свежей бумаги, дешёвого кофе и чужим парфюмом, а на руках остаются отпечатки синей пасты. Сонхун проживает бесконечный день сурка, с головой погружаясь в учёбу и офисную рутину, и Хисын даже испытывает к нему жалость и сочувствие. А ещё жалящее, мерзкое чувство вины.
Хисын догадывается, что причиной его подкосившегося здоровья является далеко не простуда. Можно сосчитать на пальцах одной руки, сколько дней в этом месяце он пробыл трезвым. Регулярное употребление становится плавно и незаметно развивающейся зависимостью, и теперь, находясь в недельной завязке, которую Хисын из гордости зовет «небольшим отдыхом» от веществ, он чувствует себя действительно паршиво, вгоняя организм в сильнейший стресс. Сонхун же, ничего не подозревая, продолжает пичкать Хисына жаропонижающими, таблетками, спреями от кашля и горячим чаем. Продолжает, несмотря на свой плотный график, готовить Хисыну поесть, следить за температурой тела даже ночью и полностью брать на себя все домашние обязанности. В ответ Хисын не может позволить себе выдать даже короткой, сжеванной благодарности. Он не столь беспомощен, как это кажется Сонхуну, но не может отказаться от чужой заботы.
Их взаимоотношения поменялись так резко, что Хисын и не замечает, как прежде отталкивающие его мягкие касания, поцелуи в лоб с целью померить температуру и обыкновенное человеческое тепло, становятся обыденностью. Так быстро нельзя подсесть даже на иглу, внутривенный кайф кажется пустым и жалким в сравнении с тем, как каждая клеточка внутри Хисына реагирует на осторожные ненавязчивые Сонхуновские прикосновения. Хисын видел его замкнутым и молчаливым, видел язвительным и самоуверенным, но ещё никогда Сонхун не был с ним столь мягок и обходителен. Его забота всегда была механической, неискренним порывом, а отягощающим чувством долга. Теперь все по-другому. За последнюю неделю Сонхун и Хисын стали ближе, чем дождевая влага, липнущая к стеклам. Он дотянулся до всего, чего мог на поверхности, и залез внутрь, вглубь кожи, костей и мышц. Как нечто, что нельзя расслышать, нащупать или вдохнуть, но оно есть. Словно быстро прогрессирующая болезнь, проникшая в ослабшее, уязвимое тело.
От очередного прикосновения Хисын не чувствует ног, сбивчиво дышит, покрывается мурашками и испариной, теряет равновесие, чувствительность на губах и кончиках пальцев. В последний раз Хисын ощущал себя так, когда впервые втянул обильный дым косяка, не рассчитав меры. Он списывает свои спутанные помыслы и ощущения на отсутствие привычных развлечений и необходимость в человеческой заботе в подвешенном состоянии. Хисын знает, как на него действует чувство влюблённости — крайне слабо, сколько он себя помнит. Очевидно, это было нечто другое, но плохо поддавалось объяснению. Хисын хочет лишь видеть Сонхуна рядом постоянно, касаться и слышать его как можно чаще, прощупать границы и быть близко ровно, не на миллиметр дальше того, на сколько это будет позволено. Вся прелесть Сонхуновской зоны комфорта в том, что, несмотря на свою колючесть, она удивительно гибкая. Ли нездорово нравится, что под умелым воздействием Сонхун поддаётся.
— Привет, хён, — проявляющийся из темноты силуэт подает усталый, скрипящий голос.
Сонхун входит в гостиную, расслабляя туго затянутый на шее черный галстук. Его широкие плечи лениво опущены, потерянный сухой взгляд говорит о долгих часах работы за компьютером. Сонхун зачёсывает спадающие на лоб пряди, выбившиеся из растрёпанной укладки, растирает образовавшиеся синяки под глазами и часто моргает, понемногу приходя в себя после загруженного дня. От солидного строгого мужчины остаётся только свисающий развязанный галстук. В остальном Сонхун больше напоминает сонного, пушистого домашнего кота.
— Выглядишь заёбано, — вместо приветствия отвечает Хисын, оценивающе осматривая Сонхуна с ног до головы.
— Ощущаю себя также, — он согласно кивает головой, подходя к барному кухонному столу и наполняя стеклянный стакан водой из фильтра, — А ты как? Давно температуру мерил?
Спешно задав вопрос, Сонхун жадно припадает липкими губами к краю стакана и, откидывая голову назад, осушает его за несколько глубоких глотков. Хисын пристально рассматривает движение адамова яблока и блеск полных влажных губ.
— Полчаса назад. Ровно 36.6, — монотонно отвечает Хисын, на самом деле нагло соврав. Он чувствует себя хорошо и этого достаточно для того, чтобы сказать, что болезнь отступает.
Сонхун снова понятливо кивает, устало опуская голову.
— А ел давно?
Хисын, сидящий на одном из барных стульев, только усмехается подобному вопросу.
— Обо мне даже собственная мать так не заботилась. Что за допрос?
Сонхун тяжело вздыхает, снова и снова растирая ноющую голову.
— Прости, — коротко отвечает он, усаживаясь на барный стул.
Хисын хмыкает, ничего не говоря, и поднимается с места, становясь у Сонхуна за спиной. Рассматривает ширину сутулых от усталости плеч, вдыхает свежий запах, исходящий от жёсткой ткани белоснежной рубашки. На тонкой молочной шее он находит очередную родинку, которую прежде не замечал. Хисын опускает руки на напряженные Сонхуновские плечи, неловко расправляющиеся под действием чужих прикосновений. Он аккуратно давит пальцами на затвердевшие, неэластичные мышцы, мягко гладит руками, пытаясь унять сопротивление и скованность, считывающееся в движениях чужого тела.
— Решил поделиться своими бациллами? — напряженный смешок срывается с губ на выдохе, когда Хисын в очередной раз массирующими движениями разглаживает плечи и складки на рубашке.
— Ты же возишься со мной. Теперь моя очередь.
После плавной разработки узлов и мягких поглаживаний Сонхун становится заметно раскованнее, начав разговор о своих офисных буднях и нечеловеческой усталости. Отношение к нему в коллективе весьма спорное, несмотря на огромные прикладываемые усилия и успехи Сонхуна, многие по-прежнему воспринимают его как зеленого и неопытного студента. Другие же, замечая упорство, лидерские качества и не имеющее дна трудолюбие, принимаются загружать Сонхуна шквалом дополнительной работы. Расположение руководства совсем не даёт поблажек и, напротив, порождает странные нелепые слухи среди коллег.
— Уверен, что ты просто пытался казаться гиперответственным и надежным работником, чтобы никого не разочаровать, — заключает Хисын, продолжая гладить чужие плечи и чувствуя, как ладони покрываются лёгкой испариной.
Ему нравится, как звучат тихие расслабленные вздохи Сонхуна и редкие, едва слышимые, неосознанные стоны. Хисын готов поспорить, что тот безжалостно обкусал все свои полные губы, пытаясь оставаться бесшумным.
— А открытой ответственностью и безотказностью стыдно не воспользоваться. Тебе не стоит быть таким мягким. Слишком мягким.
Сонхун снова сгибает спину, делая шумный выдох и растирая лоб пальцами. Хисын понимает, что собственное тело начинает его подводить. Мышечная боль давит, слабость и головокружение подкрашивают стойкость ног, Хисын чувствует голодный жар, требовательно растекающийся по всему телу. Воспаленное горло полностью иссыхает, кажется, вся телесная жидкость скапливается на поверхности кожи, а тело дрожит как крупная капля, мерзко и медленно ползущая по шее. Хисын скуривает по 2 пачки за день, но это нисколько не унимает его желания затянуться чем-то более насыщенным.
— Я очень устал, хён, — отчаянно произносит Сонхун, готовый, кажется, вот-вот уснуть прямо за кухонным столом.
— Для того чтобы отдохнуть от работы, нужно хотя бы перестать о ней думать, — недовольно бубнит Хисын.
— Я не могу. Тем более, у меня ещё полно дел. Скоро экзамены...
Речь Сонхуна обрывается, когда Хисын подносит указательный палец к его губам, с укором качая головой.
— Тише, — полушепотом произносит он. — Попробуй не думать об этом хотя бы минуту.
Взгляд Сонхуна изумлённый и потерянный, он затаивает дыхание, с паникой в глазах глядя на Хисына, но не смея даже шелохнуться до тех пор, пока тот не отстранится сам. Совсем коротко, оставляя расстояние между телами неприлично тесным и интимным.
— Отдых не должен быть долгим, он должен быть эффективным, — речь Хисына плавная и мягкая, подталкивает не только Сонхуна, но и его самого к тому, чего точно не должно происходить.
— Что ты имеешь в виду? — неловкий тон понижается до шепота. На молочных Сонхуновских щеках проявляется румянец, его полусонный, влажный взгляд пробивается сквозь вуаль спавших на глаза по-домашнему растрепанных прядей.
Хисын довольно ухмыляется чужой растерянности. Он осторожно подходит ближе, заполнив собой все свободное пространство, и возвращает руку на плечи Сонхуна, вновь моментально напрягшиеся.
— Есть способ снять стресс, — мягко улыбается он, взглядом сканируя изменения на чужом лице.
Губы Сонхуна резко размыкаются, дыхание замедляется, но теперь Хисын чувствует весь его жар и тяжесть собственной кожей. Ресницы Сонхуна дрожат, веки томно прикрываются, когда взгляд падает к чужим губам, к которым следом перемещается и теплое дыхание. Хисын ощущает ток, пробежавший по спине, несдержанно ухмыляясь подобному поведению и находя его очаровательным до покалывания в груди. Волнение и жгучий зуд проходятся по телу снаружи и изнутри. Сонхун делает громкий выдох, нарушающий тишину, застывшую в плохо освещённой кухне, и внезапно нахмуривает брови, отстраняясь.
— Ты что, наркоту мне предлагаешь? — наконец понимает он.
Хисын лишь вопросительно поводит головой, не находя в своих словах ничего предосудительного.
— Ты придурок. Серьёзно думаешь, что я соглашусь на это? — оскорблено морщась возникает Сонхун.
— То, что я тебе предлагаю, опаснее не больше обычных сигарет. Просто небольшой косячок, — Хисын пожимает плечами, оправдываясь то ли перед Сонхуном, то ли перед самим собой.
— Пошел ты, — недовольно выплёвывает Пак, раздраженно отвернувшись.
Хисын прикусывает губу, снова чувствуя, как немеют кончики пальцев и царапая их ногтями, пытаясь вернуть чувствительность. Сухость на языке и лёгкий зуд сводят с ума. Хисыну нужно насквозь пропитаться тем, что сможет вывернуть его наизнанку.
— Ты скептик только там, где это не надо, — закатив глаза, продолжает Ли, начиная плавными шагами обвивать Сонхуна, словно змей. — Половина преподавателей в твоём универе курят траву. Другая половина перебивается кальяном, — он растягивает чеширскую улыбку по лицу, когда Сонхун вновь оборачивается, демонстрируя свою заинтересованность.
Хисыну до помрачения мозга нравится этот взгляд. Когда Сонхун дает понять, что внимательно слушает, по-кошачьи моргая и чуть раскрывая рот в немом вопросе, при этом выглядя таким неприлично ведомым и внушительным, словно немедленно готов сделать все, что от него потребуют.
— Даже твои коллеги и начальство подобным образом «снимают напряжение». А те, кто выше, плотно сидят на психостимуляторах и именно в приходе ловят все ебанутые идеи для своего расширения.
— Ты не можешь этого знать, — Сонхун сводит брови, подозрительно вглядываясь Хисыну в глаза. Дыхание того ни разу не дрогнуло.
— Могу, — уверенно усмехается Ли. — Я толкаю этим придуркам дурь, тусуюсь с их сыновьями и трахаю их дочерей. Я знаю все.
Сонхун нервно звучно сглатывает, продолжая глупо пялиться на Хисына. И тот не умолкает, пока чужое внимание полностью поддаётся контролю.
— Все вокруг зависимые, и не так важно от чего именно. Ты встречаешься с этими людьми каждый день и даже не видишь подвоха. Потому что его и нет. Невозможно сторчаться от обыкновенной травы, от нее не остановятся зависимыми, — Хисын убедительно выгибает брови и беззлобно улыбается, забрасывая последнюю удочку.
Прежний скептицизм исчезает с чужого лица, брови вновь обретают прямую форму, морщинки разглаживаются.
— Зачем тогда они продолжают это делать? – резонно интересуется Сонхун.
Хисын смотрит на него сверху вниз, как на неразумное, наивное дитя. Ладонь на плече начинает слегка давить и медленно поглаживать.
— Потому что это все равно, что отдых на скорую руку и без особых затрат. Зачем бросать то, от чего чувствуешь себя хорошо?
Сонхун задумчиво опускает взгляд на поверхность стола, кусая щеку изнутри. На его лице вновь появляется тень сомнения. Ладонь Хисына отрывается от плеча, тянется по всей длине шеи и зарывается в мягкие, блестящие волосы. Сонхун тут же оборачивается чужим движениям навстречу, быстро поддаваясь приятному давлению в области головы.
— Ты заслуживаешь того, чтобы расслабиться и хорошенько отдохнуть. И это самый простой и быстрый способ, — Хисын склоняется ближе к чужому уху, вновь значительно снижая громкость голоса. — После секса, разумеется.
Он разглаживает чужие волосы, чувствуя приятные вибрации чужого тела и почти слыша довольное кошачье мурчание. Сонхун дышит медленно и глубоко, пытаясь затормозить бушующие внутренние процессы, но это не останавливает жаркий прилив крови к щекам. Он снова поддаётся всему, что делает Хисын.
— Ладно, — голос Сонхуна неровный, он пристыжено опускает голову, словно не верит собственным словам, но после вновь поднимает твердый взгляд, спокойно заявляя. — Можно попробовать.
В темноте спальни загорается светильник, разливая переливающийся сиреневый свет вдоль стен. Хисын усаживается на пол и, видя замешательство Сонхуна, дважды хлопает по нему рукой, предлагая пристроиться рядом. Сосед недолго мешкает, совсем не приходя в восторг от подобной идеи, но Хисын поудобнее усаживается в позу лотоса, доставая зажигалку из кармана и уже сжимая в руке ароматную, плотную скрутку.
Сонхун медленно усаживается рядом, принимая аналогичное положение. Хисын лукаво улыбается, глядя на него, и пропускает скрутку в высохший рот, поджигая кончик и раскуривая ее между губ. К потолку тут же возносится полупрозрачный, впитывающий сиреневый оттенок стен дым, распуская по комнате аромат, схожий с фруктовым чаем, но гораздо более грубый.
Сквозь его шлейф в нежном освещении лампы Сонхун кажется завораживающе красивым. Возможно, это лишь влияние поразительно быстро действующей сативы, хорошо прижившейся в организме из-за частого употребления, но Хисын не может оторвать взгляд от строгого излома чужих густых бровей, пухлых и влажных губ, редко неуверенно шевелящихся. От родинок, разбросанных по бледному лицу, к каждой из которых в эту самую секунду Хисын мечтает прикоснуться.
Мягкий шелковистый дым убаюкивает. Сонхун тоже ощущает его влияние, испытывая проблемы с дыханием и начиная часто моргать от давящего головокружения. Его уплывающий томный взгляд из-под ресниц Хисын готов преследовать вернее тени.
Он усмехается, замечая, как Сонхуна начинает легонько покачивать, и протягивает ему дымящийся, искрящийся свёрток, намеренно соприкасаясь пальцами, ощущая от них тот же жар, что и от собственных. Сонхун неуверенно подносит косяк к губам, ведь прежде не имел опыта даже в курении. Он делает глубокий вдох, и во влажных глазах тут же образовывается блаженная тяжесть. По комнате разносится сухой тихий кашель — Сонхуну непривычно ощущение дыма, ласкающего глотку. Хисын снова смеётся и двигается ближе, хлопая его по плечу.
Они застывают в том положении, которое любому человеку покажется слишком интимным. Дыхание Сонхуна обжигает, но остаётся влажной дорожкой на щеках. Рука Хисына спускается к чужим бедрам, ненавязчиво их поглаживая.
— Как ты? — собственный шёпот раздваивается в ушах, Хисын теряет фокус и, не рассчитав оставшегося между лицами расстояния, мажет губами по мочке уха Сонхуна.
Тот неловко посмеивается, поднимая потерянный расфокусированный мутный взор, и улыбается Хисыну так нежно, как никто прежде. Жар заполняет внутренности, оседает в черепной коробке и течёт под одеждой. Хисын не выдерживает тяжести собственных желаний, сильнее сжимая твердое бедро Сонхуна до тех пор, пока сквозь ткань брюк явно не нащупывает кожу.
— Не знаю... Кажется, только сильнее устал, — речь Сонхуна ленивая, спутанная и бархатистая.
Хисын продолжает гладить его тело, с каждой секундой становящееся всё горячее и мягче, постепенно расслабляющееся и избавляющееся от мышечной тяжести. Сонхун вытаскивает рубашку из брюк, жалуясь на текущий по телу пот, но Хисын видит и почти чувствует его даже на собственной коже. Всё лицо Сонхуна, залитое мягким сиреневым свечением, сияет от слоя испарины, он нетерпеливо сжимает ладони, даже не замечая, когда Хисын вынимает косяк из рук. Очередная порция дыма жадно облизывает мозг и мягким комом распространяется по легким. Тело выжимает из себя все соки, а во рту по-прежнему остаётся сухость. Хисыну нужна влага чужой кожи, как абсолютная телесная отдача, как смешивание в единое целое.
Он знает, что это не больше, чем влияние усыпляющей атмосферы и поглощающего дыма — мысли о том, что они с Сонхуном неразрывно связаны. Как две параллельные прямые, которые никогда не должны соприкоснуться, но вечно обречены следовать одному и тому же пути. Хисын думает, что они перевязаны тысячами узлов, которые вряд ли когда-то удастся распутать. Если подумать, Сонхун тот человек, который всегда был и есть в его жизни, в независимости от ее обстоятельств. Даже не присутствуя рядом физически, он продолжается призрачным образом на чужих губах и оставляет неосязаемый, но почему-то все равно ощутимый след. Человек, который всегда был для Ли в блеклым, как тень, постепенно превращается в намертво въевшееся несводимое пятно.
Пока дым волочится по легким, забивается в углы и тает под потолком, впитывая его сочный окрас, Хисын медленно уплывает в потоке своих мыслей, и лишь одно острое ощущение удерживает остатки его сознания — взгляд Сонхуна. Темный голодный кошачий взгляд, направленный на тонкие губы, вновь и вновь сжимающие косяк и высвобождающие пряный дым.
— Хочешь ещё? — хищный взор исследует расслабленное потерянное выражение чужого румяного лица.
— Да..? — неуверенно шепчет Сонхун, сквозь полуоткрытые веки пытаясь разглядеть то дымящийся косяк, то лицо Хисына.
Тот, удовлетворённый абсолютным контролем над ситуацией, посмеивается. Он снова протягивает скрутку к чужим притягательно блестящим мягким губам, наблюдая за тем, как Сонхун послушно, бездумно тянется навстречу, будто лишен всякой воли. В последний момент, едва задевая его губы подушечками пальцев, Хисын одёргивает ладонь, и вновь делает крепкую, глубокую затяжку. Сонхун теряет чёткое понимание происходящего, его мыслительные процессы и реакции замедляются, потому Пак не успевает опомниться, когда чужая рука оттягивает подбородок вниз. Хисын мягко обхватывает его лицо, спешно уничтожая жалкие остатки расстояния, и вдыхает дым в чужой призывно раскрытый, горячий рот. Сонхун закрывает глаза и хмурит брови, даже не успевая сопротивляться происходящему и продолжая подчиняться уносящему его сознание течению. Кажется, решись Хисын на поцелуй прямо сейчас — Сонхун не проронил бы и слова, не оказал бы малейшего сопротивления.
— Ч-ш-ш-ш... — указательный палец касается мягкости чужих горячих губ.
Сонхун раскрывает глаза, но молча замирает, дожидаясь дальнейших указаний Хисына. А тот лишь продолжает лукавым хищным взглядом исследовать чужое робкое румяное лицо и принимать покорный, томный взгляд. Комната укрыта полупрозрачным покровом дыма, сгущающегося с каждой последующей секундой, он впитывается в одежду, волосы, кожу, залезает под ногти и проникает к лёгким, оплетая и сдавливая их. Спальня с закрытыми дверями и окнами превращается плотно забитый вакуум, внутри которого нечем дышать.
— Выдыхай, — Хисын проговаривает это прямо в закрытые губы, и те тот час распахиваются, выпуская слой дыма. Следом доносится шумный, блаженный выдох, Сонхун откидывает голову, демонстрируя изящную шею, белоснежную кожу, истекающую влагой, и проглядывающиеся сквозь нее полные вены.
— Чувствуешь? — Хисын посмеивается, и легкая невесомая щекотка беспокоит горящий низ его живота. Рука тянется от бедра Сонхуна к тёплой ладони, вбирая ее в собственную.
Вместо ответа Хисын получает лишь закатывающиеся, поблекшие, расплывшиеся зрачки и робкую улыбку, исчезающую почти сразу, как только Сонхун кусает набухшую нижнюю губу. Кровь в ускоренном темпе разливается по его телу, оставляя румяный след на щеках и раздувая вены. Сонхун кивает, смахивая на лоб спутанные пушистые пряди и действительно чувствует то же, что и Хисын — жар и непреодолимую жажду. Но губы Сонхуна похожи на нежные лепестки, истекающие сладкой холодной росой. Хисын почти не дышит, когда смотрит на них вновь и вновь, продолжая потеть от сильнейшего стресса: любоваться, но не прикасаться. Трение взглядов создает вокруг напряжение, искрящееся как оголённый провод. Хисын чувствует, как его кожа выдыхает жар и пропитывается дымом. Самое потрясающее, что ему удавалось видеть — как экстаз бутоном расцветает в теле Сонхуна, как он отпускает контроль и поддаётся новым, красочным ощущениям.
Дрожащие ладони вновь тянутся вверх, скользят по складкам белоснежной рубашки и змеями обвивают тонкую, мокрую шею, запуская пальцы в шёлковые волосы. Губы Сонхуна не движутся под Хисыновскими, только его рука цепляется за чужое плечо, а глаза покорно закрываются. Хисын впитывает горячий сладкий вкус, забирая жгучее дыхание и влагу кожи. Губы Сонхуна сочные как цитрусовая мякоть и мягкие как зефир. Хисыну хочется кусать их, облизывать и сминать, пока собственные не утратят чувствительность. Будто нечто живое, дым перемещается в его теле, высасывая изнутри весь жизненный сок и серое вещество. Хисын не контролирует дрожь собственных ладоней, все крепче сжимающих чужую голову. Он словно не целует, а жадно пьёт, ныряя языком в мокрую, обжигающую глубь чужого рта. Заваливаясь назад от подобного напора и сильнее сжимая хватку на чужом теле, Сонхун, наконец, отвечает на поцелуй, сплетая языки и посылая приглушенную вибрацию, протестующе мыча и пытаясь отстраниться хотя бы на миллиметр. Хисын облизывает его губы напоследок, нехотя отдаляясь.
Он любуется тем, как тяжело Сонхун дышит сквозь раскрытый рот, опираясь ладонью об пол, чтобы не потерять равновесие.
— Что за дрянь у тебя на губах? — собственные ноют, теряя свои очертания. Последнее ощущение, за которое Хисын способен уцепиться сознательно — чужой сладкий вкус.
— Бальзам... Фруктовый, — прерывисто дыша произносит Сонхун, поскрипывая голосом. Он выравнивает спину и теперь сам тянется к Хисыну ближе, нежно, дразнящие улыбаясь. — Нравится?
Ли бы мог ему ответить, мог бы съязвить и, по старой привычке, свести происходящее к нелепой шутке. Но он не контролирует даже собственное дыхание: легкое и порхающее, словно крыло бабочки. Все болевые ощущения в теле рассеиваются, как тонкая дымка, мозг Хисына вскипает, становясь невесомым. И едва ли после регулярного употребления именно травка дает столь мощный эффект — нежность чужих касаний действует куда лучше, сгущая краски. Потому Хисын ничего не отвечает, только вновь сжимает в тиски чужое тело, плавно сминая и растягивая губы, точно медовую нить. Сонхун отвечает ему активнее, стараясь не превращать приторную нежность поцелуя в грязное жадное вылизывание. Хисын замечает, что любые действия даются Паку тяжело. Сонхун в его руках становится мягким бесформенным комом ваты, позволяя делать с собой всё, что вздумается: мять, кусать, облизывать и вдыхать вместе в вьющимся под потолком дымом. Хисын путается в нем, как в липкой, вязкой паутине, давно потеряв способность осознавать собственные действия и тяжесть их последствий.
Длинные, хрупкие пальцы Сонхуна тянутся к пуговицам рубашки, мелко подрагивая в нелепых попытках их расстегнуть, не разрывая поцелуй. Хисын вновь отстраняется сам, разглаживая чужую спутанную копну волос.
— Что ты делаешь? — он усмехается тому, насколько очаровательно выглядит румяный, затисканный, полусонный Сонхун, усердно пытающийся разобраться с собственной одеждой.
— Мне очень жарко... — жалобный полушепот срывается с опухших губ.
Дрожащие пальцы застревают на четвёртой пуговице, расходящаяся в стороны рубашка обнажает влажный блеск кожи, впитывающей сиреневые лучи. Ключицы аппетитно выделяются, заточая родинки в свои глубокие впадины. По красной напряжённой шее бежит пот, адамово яблоко часто движется вверх-вниз. Сонхун тоже чувствует себя иссохшим, не находя сил разделаться даже с жалкой пуговицей и неосознанно, измученно мыча. Во всем этом манком очаровании Хисын видит лишь брошенный вызов и знает заранее, что рухнет, не сумев выстоять. Он тяжело сглатывает жалкие остатки слюны и дрожащими руками сам тянется к рубашке Сонхуна, в пару движений вырывая все пуговицы из петель. Они с громким стуком катятся по полу, но этого Хисын уже не слышит. Его слуху ближе и слаще чужое резкое шумное дыхание. Липкие губы смыкаются на влажной нежной коже шеи. Сонхун вновь заваливается назад, не ожидая подобного напора и теряя контроль над собственным телом. Он лишь впивается в плечи Хисына, боясь упасть окончательно, и мешает сдавленный стон с рваным вздохом, заламывая брови.
Тело Сонхуна мокрое, горячее и сладкое, как жженый сахар. Хисын оставляет укусы на его шее, облизывает выступающие ключицы и, обхватывая талию, соединяет их настолько близко, насколько это возможно. Не на миллиметр дальше. Хисын вдыхает его и чувствует, как ароматы фруктов и мяты шевелятся в венах вместе с ускорившимся потоком крови. Она бешено бурлит во всем теле, отходя от мозга и устремляясь к области паха, изнывающего и горящего от нетерпения. Давление и тяжесть скапливаются в нижней части живота, кромка домашних спортивок и нижнего белья впитывает бегущий по спине и животу пот. Хисын плавится, густым потоком растекаясь по полу, согнутые ноги таят, как топлёное масло. Он бы и не прочь стать жидкостью, обволакивающей всю Сонхуновскую плоть. Длительное отсутствие близости и возможность заполучить то, что в иных обстоятельствах остаётся под запретом, пробуждают в Хисыне самые грязные и низкие помыслы. В их числе: до беспамятства отыметь дотошно правильного и непорочного Сонхуна прямо на полу собственной спальни, заставить его во весь голос наслаждаться тем, что прежде казалось неприемлемым. Сонхун оказывается сочной, сладкой вишней на торте, вылепленном из самых тёмных, потаенных Хисыновских желаний.
Сонхун падает окончательно, прилипает спиной к полу и развязанно стонет, пока язык Хисына трется о его кожу, пока зубы оставляют не ней красные, глубокие лунки. Вставшие твердые ярко-розовые бусины сосков оказываются зажаты в между губами и предварительно увлажненными пальцами Хисына. Пластичное Сонхуновское тело дугой выгибается навстречу чужим жадным ласкам. Под липкими губами грудь Сонхуна тяжело вздымается от мечущегося внутри дыхания, мешающегося с жалобными, молящими стонами. Хисын упивается чужим разбитым, растрёпанными, румяным видом и каждой реакцией, столь яркой, как смесь колы и ментоса. Травка делает Сонхуна развязным и согласным на всё. Это осознание утекает в изнывающий горячий и мокрый пах, вены заполняет лишь жидкое, ядовитое, примитивное желание.
Белье мокнет от пота и выделяющейся смазки. Положение Сонхуна куда хуже, широкие рабочие брюки становятся для него невозможно тесными, между ног по ткани расходиться едва заметное, влажное пятно. Сонхун возбужденно елозит по полу, нетерпеливо выгибаясь и заплывая мурашками в ломкой дрожи. Он скулит, как забитый щенок, готовый просить ласки у любого, кто на нее способен. Но Хисыну не нужна нежность, Хисын хотел бы пропустить Сонхуна сквозь себя, растянуть его по собственным венам, вкусить, слизав даже ничтожные остатки, прилипшие к зубам и деснам. Хотел бы не оставить от Сонхуна ничего, тем самым наконец одержав над ним победу, наконец сломив и взяв, точно неприступную крепость.
Хисын раздвигает его дрожащие ноги, по-прежнему не ощущая сопротивления. Пристраиваюсь ближе он притирается к чужому горячему, напряженному паху, чувствуя исходящие от тела волны даже сквозь ткань. Сонхун кусает то, что после жадных поцелуев осталось от его губ, медленно, блаженно моргая. Хисыну проедает ткани мозга удовольствие от того, что он видит перед собой: обыденно прилизанная укладка распадается на взмокшие пряди, соблазнительно обрамляющие томное румяное лицо, по чужим вискам бежит пот, стекает по шее и торсу, где мышцы сжимаются от самых малейших, поверхностных фрикций. Сейчас Сонхун уязвим и чувствителен, как никогда прежде.
— Оказывается, даже такие дотошно правильные маменькины сынки, как ты, готовы раздвигать ноги за косяк, — на лице Хисына выделяется злорадствующая хищная улыбка. Он смакует мысль об абсолютном контроле, как сладкий леденец во рту, жадно причмокивая и пуская слюни.
Но всё, чего сейчас хочет Хисын, — наслаждения, сочного как райский плод и жгучего как адское пламя. И это наслаждение он хочет не присвоить, а разделить и показать Сонхуну во всех прелестях.
— Хён... – мужской голос ломается, срываясь на выдохе. Сонхун точно слезно молит, едва ли в силах осознать, о чём.
Его уплывающий взгляд пустой и стеклянный, как у бездушной фарфоровой куклы с трупно-белоснежным оттенком кожи. Сонхун часто глотает, с большими усилиями поддерживая дыхание, и, кажется, не может сам оторваться от пола, ведь невесомый дым тянет его к земле, точно тяжелая липкая глина.
Хисын чувствует себя настоящей мразью.
Его испуганные глаза пульсируют и вот-вот вывалятся из орбит. Дрожащая ладонь тянется к лицу Сонхуна, мягко убирая прилипшие ко лбу пряди. Паку тяжело управлять собственным телом, речью и мыслями, он лишь перемолотое зерно кофе, лишь испаряющаяся, разжижающаяся субстанция, теряющая рассудок. Он не может дать прямого согласия точно так же, как не может ни в чем отказать.
— Твою мать... — шипит Хисын, собирая чужое тело в свои руки, точно воздушное, легко мнущееся одеяло.
Осторожно укладывая его на собственную кровать, Хисын настежь распахивает окно в спальне, прогоняя изнутри плотный, обездвиживающий слой дыма. Хисын бежит на кухню, набирая полный стакан холодной воды и, возвращаясь к Сонхуну, подносит его к чужим пересохшим побледневшим губам. Пак пьет с нетерпением и жаждой, роняя крупные капли со своих мягких блестящих губ. Тело Хисына одолевает дрожь, глаза испуганно мечутся по чужой болезненно бледной коже. Мокрые ладони тянутся к плечам, виновато их поглаживая, а сухие губы пропускают шепот, схожий с лихорадочным бредом.
— Прости, прости, прости меня...
Руки отчаянно хватаются за чужое тело, гладят волосы и мягкую горячую кожу. В желудок входят тысячи мелких раскаленных игл — так Хисын ощущает укол вины и ломается от фантомной, призрачной боли. Он серьёзно накурил человека травой и попытался взять силой — это выходит далеко за рамки. Хисын по-настоящему спятил, он грязное, помешавшееся на своем голоде животное. Он продолжает виться вокруг Сонхуна токсичным испарением, проникая под кожу, разрушая плоть и дух изнутри.
На мгновение кажется, что каждый извиняющийся поцелуй, оставленный у Сонхуна на теле, лечит ощущение подкожных режущих ран. Потому Хисын не может насытиться, не может унять свое беспокойство, заблудившись губами в изгибах шеи, ключиц и плеч.
Руки Сонхуна совсем ослабевают, теряясь в чужой нежности, он не может удерживать стакан и роняет его на пол с приглушенным грохотом. Сонхун хрипло стонет и прижимается ближе, показывая свою готовность продолжать. Он глядит на Хисына расширенными, помутневшими зрачками, намечая путь от чужих глаз до раскрытых губ. Рубашка скатывается, обнажая острое плечо, которое Хисын тут же обхватывает ладонью, словно пытается прикрыть и защитить. Сонхун сейчас в разы более хрупок, чем упавший на пол стеклянный стакан, чище прохладного морского бриза, легче тонкого лепестка, опавшего с цветущей вишни. Пока томный взгляд Сонхуна покрывает губы, Хисын разглаживает его растрепавшиеся волосы и мимические морщинки на лбу.
— Тебе лучше?
Сонхун тяжело вздыхает, ускользающим взглядом продолжая исследовать чужое лицо.
— Немного... — он качает головой, устало щурясь и, видимо, совсем не осознавая своего положения.
— Хочешь в душ? Под холодной водой должно отпустить.
Сонхуну тяжело связывать мысли во внятную речь, потому он лишь согласно кивает, в ответ получая виноватую улыбку Хисына и осторожный, хрупкий, как стекло, поцелуй в лоб.
Хисын никогда прежде не чувствовал себя настолько паршиво, даже за неделю беспрерывной, ломающей изнутри физической боли. Сонхун способен дать ему необходимый покой, унять панику и мыслительную тяжесть, но он же может оказаться причиной разрастающейся под кожей болезни. Чувство вины впервые делает Хисына ломким, как спичка, стирая нажитое и въевшееся привычкой безразличие. Сонхун единственный, кто заслуживает его заботы, помощи и благодарности. И Сонхун единственный, о кого Хисын с таким жирным пренебрежением вытер ноги, плюнул на все хорошее, что было между ними и силой попытался смешать Сонхуна с грязью — с самим собой. Хисын обещал заботу, а вместо этого сам приблизил и подтолкнул Сонхуна к скользкой развилке. Больше не Хисын властелин своих желаний, это они плотно оплетают рассудок паутиной, подчиняя Ли абсолютно и бездумно. Всё, что находится рядом с ним, превращается в грязь. Вот и Сонхун...
Холодные капли отрезвляют помутившийся рассудок, словно пальцы, волнующие тихий покой гитарных струн. Приходя в себя, Хисын уже не задаётся вопросом, что чёрт возьми только что произошло. Он думает о том, что подобный исход был скорее прямой закономерностью, чем случайностью и ошибкой. Весь скользкий жизненный путь ведёт Хисына всё ниже, сквозь провалы, дыры и трещины. Дело в другом: остался ли у него последний шанс все исправить?
Сонхун еле стоит перед ним полностью обнаженный, мокрый и покрытый липким пузырчатым слоем пены. Он все ещё пахнет мятой, и никакой это не шампунь, ни гель, ни крем — это лишь тонкая вибрация, доносящаяся от тела и ведущая странные игры с рецепторами Хисына. Такая игра Ли знакома, она называется привыкание.
Должно быть поэтому он не может отказаться от нежной Сонхуновской кожи, усеивая поцелуями широкие мускулистые плечи, сейчас становящиеся слабыми и обмякшими. Хисын все ещё шепчет извинения, вместе с холодной влагой прилипая горячим дыханием к чужой шее.
— Я хочу завязать. Пытаюсь уже неделю, — Хисын поднимает голову, почти утыкаясь лбом в лоб Сонхуна.
Тот по-прежнему стоит в оцепенении, плохо справляясь с последствиями подпиткой сативы. Взгляд Сонхуна осознанный, но движения вялые и дезориентированные.
— Я обещаю, что от меня больше не будет проблем. Но и ты пообещай мне... — Хисын обхватывает чужие мокрые плечи, сдавливая с такой силой, что от трения кожи с кожей остаётся красный след. — Больше к этой херне никогда не притрагиваться.
Сонхун точно издевается, когда вопросительно ведет бровью и нахально ухмыляется.
— Ты ведь говорил, что это безопасно.
— Безопасно, до тех пор пока не приестся и не захочется большего, — голос Хисына становится резким, и без того болезненная хватка вокруг плеч давит, как туго затянутая верёвка. — Никогда, ни от кого, не под каким предлогом...
— Я обещаю, — прерывает его Сонхун, мягко улыбаясь и согласно кивая.
Хисын внезапно успокаивается, уверенный в том, что Сонхун сдержит своё обещание. Он всегда сдерживает. Ли прикрывает глаза и все же прислоняется лицом к чужому, наслаждаясь мягкостью мокрой кожи и исследуя строгую структуру чужого лица.
— Ты отошел? — полушёпотом произносит Хисын.
— Почти... Я чувствую себя очень слабым, — голос Сонхуна мягкий и надломленный, дым все ещё блуждает под его кожей, ускоряя сердечные сокращения. — А ты?
— Меня давно отпустило, — Хисын пожимает плечами и тихо усмехается.
Сонхун смотрит на него в недоумении, притираясь бёдрами к бёдрам, прижимаясь торсом к торсу и обмениваясь стекающими холодными каплями. Взгляд падает в область мокрого паха, Хисын настолько теряется в своих ощущениях и телесном контакте, что перестает замечать собственное возбуждение. Если у Сонхуна стоит после выкуренного косяка и нескольких поцелуев под его действием, то влечение Хисына вполне естественное. Это вызывает у Пака волнение и слабую дрожь.
— Думаю, ты просто мне нравишься. Иначе... Всего этого не было бы, — Хисын произносит это с особой интонацией, намекая не только на свое возбуждение в данный момент, но и на всё, что происходило между ними за последнее время.
Игнорировать беспокойные шумы сердца и навязчивые мысли больше не представляется возможным. Хисын пытался подавить свои чувства, притворившись, что не замечает их. В конечном итоге это привело обоих к непоправимым последствиям, и легкое влюбленное покалывание в животе едва не вылилось в почти животный грязный секс без прямого согласия и капли осторожности. Невозможно оказаться настолько поглощенным чувствами, которых даже не существует. Дело здесь далеко не в одном косяке, он лишь пошатнул грань между холодным разумом и безрассудной похотью, между постоянными ограничениями и беспрепятственной вседозволенностью. Этот отвратительный поступок не оправдает впитавшийся в мозг и сердце дым, Хисыну стоит всерьёз задуматься над тем, кем он становится.
Сонхун обрывисто выдыхает, удивлённо сводя брови и укладывая ладони поверх чужих плеч. Его влажные губы распахиваются и, даже не успев ухватиться за глоток воздуха, тянутся к губам Хисына. Тот не пресекает и миллиметра, отделяющего их тела, но без промедления отвечает на поцелуй, опуская руки от плеч по мокрой, широкой спине и туго обхватывая ими чужую талию. Почему Сонхун продолжает позволять ему?
Пак становится жадным и голодным, наслаждаясь трением влажной кожи и пытаясь слиться воедино. Холодная мокрая ладонь тянется вниз вдоль твердого, напряженного торса, мышцы которого сжимаются с каждым пропущенным миллиметром и полыхают, словно Хисын стоит под палящим пустынным солнцем совсем без кожи. Словно из душа течёт не ледяная вода, а со жгучим паром стекает кипяток. Губы Сонхуна — столь же горячая, плавленая карамель.
Хисын останавливает его ладонь, когда та опускается ниже пупка. Сонхун удивлённо моргает, разрывая поцелуй и напряженно дыша.
— Что-то не так? — он произносит это со столь невинным сожалением и испугом, что у Хисына утекает сердце.
Ли мягко улыбается, сильнее сжимая чужую руку и осторожно поглаживая кожу большим пальцем.
— Ты хочешь этого на самом деле, или потому что я накурил тебя?
Сонхун тут же сводит брови, теряя весь былой настрой и сила, с которой он вжимается в тело Хисына, постепенно угасает.
— Я знаю, что делаю, — каждое слово отчеканенное, как твердая сталь, придаёт виду Сонхуна трезвости и уверенности. — Почему ты спрашиваешь об этом после того, как целовал все мое тело?
Потому что Хисын не мог этого не делать. Точно так же, как сейчас не способен дать внятный ответ, ведь горло забивает сухой, рвущий мягкие стенки ком, не позволяющий свободно вздохнуть. Хисыну кажется, что его нить за нитью привязывает к Сонхуну, и теперь, стоит отойти на миллиметр — толстая верёвка грубо вопьется в кожу, не позволив пошевелиться. Они срастаются по шву в единое целое. И Хисыну так этого хочется. Хочется Сонхуна, не только в плотском смысле, но и на более тонком, неосязаемом уровне. От собственных чувств Хисын не может ни стоять, ни дышать, и это у него впервые.
Сонхун раскрывается перед ним, как цветущий нежный бутон. Ласкает кожу мягким горячим дыханием, носом притирается к чужим впалым щекам. Хисына накрывает мощным потоком мурашек, ощущающихся гораздо острее, чем струи ледяной воды. В вены подмешивается дурманящая сладость, ударяет в голову, заставляя все идти кругом. Член Хисына пульсирует и изнывает, упираясь в твёрдое мокрое бедро Сонхуна, от которого несет жаром, слабостью и вожделением. Хисын не может этому сопротивляться. Чужая податливость и возбуждение пощипывают нервы, подталкивают доставить Сонхуну наивысшее удовольствие и помочь в том, чем он так сильно нуждается.
Мокрая ладонь накрывает оба члена. Твёрдые и горячие, они пульсируют в руке, пока сквозь скользящие вверх-вниз пальцы проходит влажный звук естественной смазки, обильно брызжущей по плоти. Сонхун вжимается затылком в стену душевой кабины и закатывает глаза к потолку, кусая губы в попытках оставаться тихим. В тесном, горячем пространстве, где им вдвоём едва хватает места, любой приглушённый звук разносится эхом, наполняя собой каждый миллиметр. Даже дыхание срывается на крик, а пошлый звук трения тел и скользящей по пальцам смазки становится неприлично громким, проникая наружу и разгоняя кровь.
Но Хисын хочет выжать из Сонхуна всё, до последней капли. Он въедается мокрым ртом в шею до крупных насыщенных засосов, вынуждая Сонхуна скулить во весь голос. Звук соскальзывает по стенам и вибрирует у Хисына под кожей, заставляя мышцы гореть и возбуждённо сжиматься. Голос Сонхуна сиплый и сладкий, щекочущий виски изнутри. Его хочется слышать снова и снова, и Хисын движет рукой интенсивнее, ощущая, как тянущее сладкое напряжение и кровь со всего тела приливают в пах. Он чувствует, как на члене Сонхуна пульсирует каждая венка, как он течет и пылает в ладони, продолжая безостановочно стонать и рвано вздыхать. Губы ласкают каждый доступный миллиметр кожи с таким рвением, что вместо них Хисын ощущает только влагу и жжение, но не останавливается.
— Ты... не исправишься... — слова, сливающиеся в стоны — слишком мощный удар по расшатанной выдержке Хисына, от кипящего внутри возбуждения он почти не понимает их смысла. — Ты никогда не сдерживаешь свои обещания.
Сонхун пытается упрекнуть его в тот момент, когда безостановочно течёт и скулит прямо у Хисына в ладони. Едва ли это оказывает должный эффект и, вместо накатившего чувства вины, сильнее раззадоривает. Ли утыкается в горячую, влажную шею, губами и носом касаясь полных, пульсирующих вен. Кусает мочку уха, а затем всасывает, не переставая надрачивать в такт движениям рта.
— Но ты все равно слушаешь... — севший голос проскальзывает прямиком в пылающие от смущения и укусов уши Сонхуна, – и все равно веришь мне...
Пак дышит так горячо и часто, что Хисын уверен — все стены душевой кабины покрыты только его дыханием, его стонами, его жаром. На мгновение Ли забывает о собственном удовлетворении, впитывая каждую ноту чужого удовольствия. Сонхун промокший насквозь, со спутанными влажными волосами и поблекшим в экстазе взглядом, он крупно дрожит и краснеет от безостановочных скачков крови, Хисын чувствует ток на его пальцах, и этого было бы достаточно, чтобы кончить, даже не касаясь себя. Ли уже совсем близко, сильнее сжимает ладонь, покрытую влагой душевой и обильными потоками густой липкой смазки. Он и сам течёт, как чёртов девственник. Дикое, ядовитое вожделение расшатывает винтики в голове, опуская Хисына до самых безрассудных и грязных мыслей.
— Я нравлюсь тебе? — он усмехается, откровенно издеваясь как над Сонхуном, так и над самим собой. Ведь это невозможно...
— М-м-м... Да.
Перед глазами расстилается бледная пелена, ослепляюще яркая рябь покрывает зрачки и искрится жгучим током. Выдох Хисына ломается на пол пути, так и не покидая мгновенно высохшие стенки горла. По позвоночнику проносится электрический импульс, содрогнувшиеся ноги подкашиваются и, туго сжав ладонь вокруг пылающей плоти, Хисын густо кончает. Оргазм полностью опустошает и иссушает его, вводя в короткий транс. От непринужденного признания Сонхуна у Хисына все ещё сжимает и жжёт низ живота. Он кончил от одного простого «да».
— Как давно? — Хисын ошарашено отстраняется, даже не пытаясь скрыть смеси вины, и страха в глазах, и нервного дыхания, часто вздымающего грудь.
— Всегда, — Сонхун хочет казаться безразличным, но что-то во взгляде выдаёт его. Опустошение и принятие.
Лёгкие Хисына стягиваются до колючего жжения, режущий удар приходится прямиком по ребрам. Температура тела мгновенно повышается от столкновения восторга и боли, взбивающихся в венах до густой пены. Всё это время Сонхун не считал его чужим, воспринимал не как безмозглого и зависимого от любой существующей дряни придурка, а как важного и ценного человека. А Хисын просто пропустил это сквозь пальцы, словно мелкую пыль. Воспринял как должное всё то, что Сонхун отдавал ему от чистого сердца. Безрассудно, словно швырять в стену стекло, заранее зная, что оно расколется. Глупо, бессмысленно и жертвенно — так Сонхун влюблён в него. Это видно по его глазам и не нуждается в словах, в обёртку которых никак не завернуть всё то, что копилось и бесшумно, невидимо витало вокруг годами.
Всегда. Сонхун произносит это достаточно ясно и очевидно, чтобы понять — ни последний месяц, год, ни со дня своего приезда. С самого первого взгляда, слова, касания, с первой секунды присутствия, наполнившего его до краев, от кончиков пят до коры мозга. И с того самого мгновения всё внутри поникло, примирившись с сухим фактом: Хисын его никогда не полюбит. Это так же неоспоримо, смерть и беспрекословно, как дыхание. Кто же знал, что эти чувства не нуждаются ни в подпитке, ни в кислороде, они могут существовать всему вопреки и никогда не умирать.
Сонхун признаётся в этом: он разочарован, опустошён и использован Хисыном как только возможно, но всё ещё влюблён. Безусловно. Без страсти, без шума и без голода.
Хисын опускается на колени, словно ломается прямо у Сонхуна на глазах. Его взгляд из-под мокрой чёлки, снизу вверх, — покорность, восхищение и раскаяние. Горячие губы прислоняются к твердому, закалённому тренировками торсу, изведенному спазмами. Сонхун все ещё не кончил, его крупный, но не слишком толстый член едва не прирастает к животу от устойчивого возбуждения. Хисын впервые думает, что это красиво, изящно, как вены проявляются сквозь воспалённо-красную кожу, как от каждого поцелуя член Сонхуна дёргается, до основания истекая предэякулятом. Он привлекателен даже с этой своей стороны.
Хисыну прежде не приходилось брать в рот, он знает, что точно оплошает, когда попытается заглотнуть, но язык Ли искусен во всех своих возможностях. Потому, продолжая опускаться, он облизывает пульсирующую липкую плоть, чувствуя течение крови по венам. Водит языком вокруг головки, зализывает до самого основания, смачивая слюной каждый миллиметр твёрдой сочной плоти. Кожа Сонхуна, как солёная карамель, сладкая от природы, но огрубевшая на вкус от обилия смазки. Хисыну нравится. До спазмов в бедрах и новой, лёгкой волны возбуждения, мурашками пробежавшей по спине.
Ему нравится модельная длина гладких ног, хрупкость бёдер, легко умещающихся в ладони и бледность кожи, краснеющей даже от невесомого касания кончиками пальцев. Но хватка Хисына что в ладонях, что в мокром кольце рта, грубая и жадная. Чем громче Сонхун стонет его имя, чем сильнее дрожит, чем резче под кожей шевелятся мышцы живота, тем Хисын становится ненасытнее, заглатывая глубже и не церемонясь в попытках припрятать зубы, скребущие по коже и усиливающие остроту ощущений. Ничто не сравнится ощущением полного обладания, вскипающего в висках: Сонхун растекается по стене и несдержанно, безостановочно стонет, его пальцы у Хисына в волосах, его член у Хисына во рту, плотно и по самое основание, его бёдра у Хисына в руках, дрожат и пульсируют от наслаждения и мощной хватки.
Его нисколько не стесняют откровенные звуки, выскальзывающие из глотки. Сонхун упирается в щеки, в стенки горла, вызывая вместе с рефлекторным отторжением желание взять ещё глубже. Лишь бы вновь и вновь наблюдать его в экстазе, с полуоткрытым ртом и закатанными глазами, напряжённой красной шеей, окроплённой горячим потом, ледяной водой и бесчисленными засосами. Руки Сонхуна ослабше трутся у Хисына в волосах, изредка их оттягивая, острые, влажные плечи бесконтрольно дрожат, от контраста температуры и переизбытка возбуждения его соски встают и, кажется, становятся ещё ярче. Капли на румяном лице, вероятно, не только душевая вода, но и блаженные соленые слёзы. Сонхун — высокое искусство, даже будучи оттраханным до самого горла.
— Хисын! — оргазм накрывает Пака с его именем на губах.
Ладони стягивают влажные волосы, затылок прилипает к запотевшей стене душевой кабины. Сонхуна откровенно трясёт в слезах и мурашках, с красными отпечатками ладоней на бёдрах. Хисыну хочется пошутить, не было ли это слишком плохо из-за отсутствия опыта, но он успевает только подхватить Сонхуна, скатывающегося вниз по стене и садящегося с ним на ровне.
Хисын пользуется положением, наглаживая чужие мокрые волосы и нашёптывая невнятные слова, пытаясь озвучить своё восхищение.
— Я не верю тебе, — Сонхун перестаёт на что-либо реагировать, безжизненным пятном прижимаясь к стене. — Точнее, не верю в тебя. Я ведь тебя знаю, хён.
Уважительное обращение накрывает как удар током. Опускает Хисына до уровня реальности из мечтательного хаоса, разрастающегося в его голове.
Хисын тяжко сглатывает, вбирая в руку чужую ладонь и осторожно её поглаживая.
— Дай мне один шанс. Я исправлюсь сам и исправлю весь тот бред, который был между нами.
Сонхун хищно щурится, а затем заливается сиплым смехом, устало откинув голову.
— Я давал тебе тысячи, а ты воспользовался самым последним.
