Второе дыхание

Свой завтрак — сегодня это омлет и тосты с паштетом из гусиной печенки, Падалеки проглатывает, почти не жуя и совершенно не чувствуя вкуса. С тем же успехом он мог бы закинуть в рот дешевый, но не менее питательный концентрат из белка, на вид напоминающий сперму. На вкус, может быть, тоже. Джаред ни разу не пробовал — сперму, а потому не имеет возможности сравнить и решить, правдива его догадка сейчас или нет… Чарли своей порции, понятное дело, не стал дожидаться, давно убежал восвояси. Дети завтракают вместе с отцом. Старшие мальчики едят аккуратно, но при этом успевают затеять возню, вполголоса споря, чей черед этим вечером — настраивать генератор снов в спальне. Малышка не слушает, о чем там ссорятся братья. Она вздыхает и пытается отпихнуть тарелку подальше — по какой-то причине яйца во всех видах Одетт ненавидит. — Давай ты съешь еще два тоста с паштетом, и я тогда заберу твой омлет? — примирительно предлагает Джаред дочурке. Та согласно кивает и солнышком расцветает в ответ. Нечесаные волосы в беспорядке падают на лицо. Джаред отводит их в сторону и недовольно морщится. Женевьев никак не соберется привести прическу дочери в должный порядок. Ничего, с минуты на минуту появится Линдси, — Джаред уже послал ей на комм сообщение, — малышня ее обожает. Уж она найдет управу на всех, включая прически. — Вот и я. Скучали по тетушке Линдси? — поет от дверей нянька. Падалеки, взглянув на часы, с облегчением переводит дух. У него остается ровно двадцать минут, чтобы подняться в свой кабинет и взяться за весь ворох работы, что накопился. Самое важное — вечернее совещание. Вот только думает он о другом. — Линдси, девочка, я твой должник. Все время меня выручаешь, — она его младше всего-то года на три или, может, четыре. И, кажется, что очень давно, в одну из ночей, которых сейчас он при всем желании просто не вспомнит, он приходил к ней. Возможно, не в одну и не раз. Они никогда не говорили об этом, и Линдси не спрашивала, почему же он перестал. Так было принято. Желания других никогда никого не касались, пока они укладывались в нормы и не преступали закон. — Ты знаешь, чем задобрить меня, чтобы я и впредь приходила помочь с этой бандой, — лукаво улыбается та, и не догадываясь, о чем Падалеки думает прямо сейчас. — Конечно. Завтрак, кстати, уже заказан. Не стесняйся, если захочешь чего-то еще, отправь еще один запрос на автодоставку. Или пару-другую запросов. Все ограничения с синтезатора сняты, — Джаред накидывает пиджак, замечая ее заинтересованный взгляд. В такой архаичной одежде давно никто не ходит, но у администрации свои правила, свой регламент. — Как щедро. Смотри, я привыкну и буду бессовестно пользоваться, — подмигивает она. Он, кстати, не знает, как ее довольно большая семья (Линдси все еще живет с родителями и девятью братьями-сестрами) умудрилась забраться так высоко. Средств им никогда не хватает, перебиваются обязательным стандартным пайком, выделяемым каждому гражданину. — Ты знаешь, я буду не против. Сейчас мне надо бежать, но давай на днях встретимся и обсудим твою постоянную работу приходящей няни. Женевьев очень уж устает. У нее много дел в книжном клубе, да и благотворительность много сил отнимает, — он запинается, замечая проницательный насмешливый взгляд темных глаз. Ну да, увлечения мадам Падалеки — не такая уж тайна… Еще бы ляпнул, что та выращивает гусей… — Ладно, сейчас совсем нет времени. Пришлю сообщение на комм, — добавляет он торопливо и спасается бегством. — Да ты и сам, если что, заходи. Ночью мои двери открыты, — летит вдогонку призыв, который Джаред уже не слышит. На этом этаже, в этом уровне, в этой квартире его уже нет… Падалеки пролетает мимо Колина, рванувшего к нему с пухлой папкой в приемной, на ходу отмахивается небрежно, не удостоив и словом. Не беда. Помощник — умница, ему хватает и жеста, чтобы понять — начальнику не до него. Плевать, какие там упали срочные распоряжения и письма, сколько бумаг пора незамедлительно подписать. Это все подождет. Падалеки “оживляет” компьютер. Тот не отключается никогда, уходит только в спящий режим на то время, пока он к нему не подходит. Кажется, у него даже кнопки отключения нет. Пальцы порхают над клавишами, вбивая приказ. Две секунды, и распоряжение администрации с пометкой “Исполнить незамедлительно” летит в отдел воздухоснабжения монады — “Инженера Дженсена Эклса срочно — в кабинет Дж.Падалеки, 999-й этаж”. Отправлено не помощником через коммутатор, как принято, не с запиской и не звонком по внутренней линии. Лично им, Падалеки, через Глобальную Сеть. Начальник парня, наверное, поседеет, пока разберется, что за срочностью вызова не кроется ничего… Только прихоть. Про прихоть он, впрочем, никогда не узнает. Здесь, наверху, неважных дел нет. Распоряжение уходит. Джаред ждет. Барабанит пальцами по столу, гипнотизируя солнечные часы на стене. Минутная стрелка по ним еле ползет, да и секундная будто жутко устала. Метроном настырно стучит, раздражает. — Мистер Падалеки? Позволите? — Колин просовывает голову в кабинет. — Сегодня после обеда совещание… Вы не забыли? Вчера был насыщенный вечер, — мямлит он. Ну конечно. Бедняга решил, что Падалеки накануне нарасслаблялся и теперь не может собрать себя в кучу. Знал бы он… Хотя идея ставить такие важные обсуждения, как запланировали сегодня, на следующий день после грандиозных гулянок — не особо идея. Производительность в таком случае катастрофически стремится к нулю. — Колин. Разумеется, я все помню. Такая важная тема, как регулировка выбора пола еще нерожденных младенцев, не может быть пущена на самотек, — раздраженно одергивает помощника Джаред. Ретивость юноши похвальна, конечно, но прямо сейчас… Он скашивает взгляд на часы… Да что с ними? Время застыло. — Принеси крепкий кофе, без сливок. — Один момент, сэр… Колин возвращается через три с половиной минуты, как будто кофе давно был готов и только ждал в приемной своего часа. Прихлебывая горький, обжигающий язык и нёбо, горло напиток, он думает, что получится очень смешно, если у Эклса с раннего утра срочный вызов на какую-нибудь поломку… Ну, допустим, в детсад… Их же прорва — этих инженеров, конечно. Но Дженсен Эклс — он лучший. Так было написано в том досье, которое отыскал ему Колин. Так Джаред понял еще вчера, наблюдая… — Еще что-нибудь, сэр? — Буду безмерно счастлив, если ты дашь мне сосредоточиться и нормально подготовить к совещанию доклад, — рычит Падалеки. Черновик доклада с основными тезисами Колин отдал ему еще два дня назад, сегодня скинул финальный вариант с дополнениями. Их осталось только нормально “пригладить”, да добавить пару хлестких словечек — Джеффри любит такое. Джаред даже открывает несчастную папку, все время видя, как подергивается стрелка часов. Все, решено! Завтра же он велит снять эту рухлядь и вместо этого выведет на стену ЖК-экран. Никаких тебе древних стрелок и нервотрепки. Только цифры… Цифры правят этим миром, этой монадой. Он всегда это знал. Дженсен является через час. Вместо вчерашней сумки с ремнем через плечо — черный пластиковый чемодан инструментов. Под мышкой — пара здоровенных планшетов для диагностики, какие-то гнутые рифленые трубки. В дверях Эклс отодвигает плечом в сторону Колина, рванувшего грудью защитить запретную территорию, не допустить наглого чужака. Этого веснушчатого мужлана в джинсе… — Слушай, парень, отвянь, — устало просит его Эклс. — У меня срочный вызов. Видишь — приоритет? — машет перед вытянувшейся физиономией мальчишки рабочим коммом с голографической проекцией запроса Джареда. Тот торопливо жмет кнопку связи у себя на столе. Просит помощника неожиданно хрипло: — Колин, пропусти его. Живо. — Слушаюсь, сэр… Но все же я бы был благодарен, если бы меня извещали, когда ожидается рабочий персонал. Это мои полномочия… Я обязан быть в полной готовности… — он еще что-то говорит возмущенно, захлебывается от обиды. Джареду наплевать. Он уже отпустил кнопку и просто не слышит. Дженсен Эклс шагает через порог. Дженсен Эклс в светлой рубашке, закатанной до локтей, в корпоративных штанах — сегодня иного покроя, на лямках, но с той же форменной эмблемой отдела. Изображающей, кажется, облака. Дженсен Эклс — сегодня не похож на себя. Не такой, каким он был в этой комнате только вчера. Насмешливым, солнечным, немного игривым. Подтянутым — в одежде без единой складочки, гладко выбритым. Сегодня у него щетина и рубашка сильно помята. А еще такой хмурый вид, как будто он не спал целую ночь, а тут с утра — срочный вызов… Возможно, до рассвета кувыркался с какой-то большегрудой красоткой… — У тебя что-то случилось? — спрашивает как можно ровней Падалеки, стараясь удержать просыпающегося, рычащего черного зверя внутри. Дженсен качает головой, но тварь так и рвется наружу, она заполняет Джареда изнутри целиком, она толстым щупальцем обвивает голое горло и давит, и жмет. Джаред дергает верхнюю пуговицу рубашки, вторую. Выдирает обе с кусочками ткани. — Сложная ночь… Вернее, раннее утро, — сообщает Эклс. — С пяти часов на ногах. В родильном встали все вентиляторы сразу и запасной кондей сдох. Не знаю, каким чудом нам с парнями удалось уложиться в отведенное время и запустить эту рухлядь по новой. Конечно, там всегда есть баллоны с кислородом на случай аварий. Вот только, как показывает практика, они часто оказываются пусты… Приняли бы вы меры, администратор. Правда, это не так весело, как гулянки по вечерам… Эклс осекается, потому что явно перегнул с фамильярностью и вообще не собирался говорить чего-то такого. От усталости сорвалось. Джареда это, правда, не особо заботит. Фамильярность там или нет. Дженсен — здесь. Дженсен — здесь, остальное может катиться прямиком к черту. Прямо в пропасть — с вершины монады. — Так ты не сказал, что случилось? Подача воздуха опять сбоит? Вроде не чувствую… — Дженсен поднимает лицо, пытаясь поймать струи холодного воздуха из кондиционера. Ему это сразу же удается. — Здесь все, вроде, нормально. Слушай, что вообще… — Эклс, кажется, озадачен. Он снова хмурится, поджимает свои невозможные губы… Две глубокие складки залегают между бровей. Падалеки встает со своего кресла, в котором сидел, как дурак, весь последний час, и был уверен, что уже не дождется. Он открывает дверь едва ли на четверть ладони, чтобы бросить короткое наружу: “Не беспокоить”. Помощник что-то тараторит в ответ, но разобрать из-за резко закрывшейся створки уже не выходит. Джаред подхватывает одной рукой стул от стола — раритетный, кажется, деревянный, с гнутой спинкой и мягкой обивкой. Таких уже почти не осталось. Подпихивает спинку под дверную ручку, блокируя ту на вход и выход. Замка на этой двери не было никогда, потому что кабинет администратора — это не проход в специальное служебное помещение со сложными или хрупкими механизмами, опасными препаратами и веществами. Это не выход наружу, в конце-то концов. Зачем сюда кому-то ограничивать доступ? Колин, если что, не пропустит или вызовет полицейских. Теперь и он сюда не пройдет. — И что это значит? — Дженсен не испуган. Теперь он, кажется, даже не удивлен. Отставляет свой чемоданчик и опускает на ближайшую поверхность планшеты, складывает мотком трубы. Это не то, что ему пригодится здесь и сейчас. — Я хочу тебя, — говорит отчаянно Джаред, как прыгает с крыши монады — навстречу невидимой, но смертельной земле. — Хочу тебя, Дженс. Захотел сразу, как ты вчера зашел сюда. А когда вышел, я ни на секунду не прекращал тебя представлять. Это неправильно, знаю, так нельзя, не бывает… Но, кажется, я умру, если ты не согласишься… Если ты не позволишь… Дженсен смотрит так странно. У него почему-то дергается веко и самый краешек рта. У Падалеки колени дрожат, они вот-вот подогнутся… Ему так жарко, что тянет содрать всю одежду, и бьет одновременно озноб. Кажется, он даже слышит, как стучат его зубы. — Ты мог бы прийти прошлой ночью ко мне. Я даже ждал, наверное, какое-то время… Так глупо, — Эклс ухмыляется ломко, как бы без слов продолжая: “Такой я вот, видишь, дурак…” — Не к тебе, Дженсен. К твоей жене — мог бы. Потому что так принято. Потому что так делают все. — Ей было бы все равно. Она каждую ночь ждет своего Стива. А я ждал тебя. Мог бы ждать… Это не то чтобы нарушение правил. Не запрещается, знаешь ли. Но у тебя были занятия поинтересней, я понял, — отмахивается Эклс. Он оглядывается на дверь. Один взгляд, но Падалеки рычит и хватает его за запястье, тянет ближе. Если Дженсен хотя бы попробует взять и уйти. Он не может, он не посмеет. Это против закона, всех правил… — У тебя уже было такое?.. Когда ты ходил… не к чьей-то жене? Или когда кто-то заявлялся не к ней, а — к тебе? И не ночью… посреди дня… — шепчет ему в лицо Падалеки. Обхватывает за плечи и пальцем водит по скулам, губам. Как будто пытается разглядеть его руками — касаясь, прослеживая каждую черту, обводя. Он будто бы помешался. Ему бы к психотехникам надо — подрегулировать расшатавшийся фон… Дженсен смотрит на него, не моргая. Огромные глазищи распахнуты — близко, и Джаред может рассмотреть каждую темную крапинку на зеленой радужке, каждую искру. А еще все эти веснушки на его белой коже. Их, наверное, больше, чем звезд, на которые Падалеки таращился ночью… Джаред тянется… Никого вокруг нет. Пространства, времени, этого места, монады, планеты — ничего не осталось. Есть только Дженсен, который будто не дышит. Красивый, как Бог. Одно из Божеств, какими изображали их раньше, кому поклонялись и приносили кровавые жертвы. Как же он их понимает… Дженсен небрежно поводит плечами, разбивая вдребезги наваждение. Отвечает холодно, равнодушно: — Было? Как-то не приходилось, но если ты хочешь… Я не могу отказать, ты же знаешь. — Я хочу, чтобы ты тоже хотел, — шепчет Джаред и берется за лямки штанов, тянет с плеч, спускает на бедра, расстегивает замок, берется за пуговицы рубашки. Расстегивает только, а вот штаны спускает к самому полу, берется за резинку трусов, тянет следом. С оттяжкой ведет горячими ладонями по бокам, гладит плоский живот, касается бедер. Потеют ладони и руки сильно дрожат. Джаред опускается на колени и наклоняется ближе, дует на член — полувставший, безумно красивый. Розовый, гладкий, увитый голубоватыми венами. Слюна густеет во рту… Член заинтересованно дергается, ощутимо твердеет. Падалеки касается языком — сперва самым кончиком, Эклс вздрагивает, и Джаред тут же обхватывает губами. Такое часто делали с ним, а он — никогда. Не пробовал, не представлял и даже не думал, что когда-либо не просто захочет — попросит. Сейчас Джаред лижет его, как конфету, сжимает губами, прижимает с одной стороны языком, насаживается ртом, пытаясь взять глубже. Едва не давится с непривычки. Вкусный — солоноватый и терпкий, с тонкой ноткой кислинки, переходящей в легкую сладость. Дженсен не проявляет инициативу. Он просто стоит, расставив чуть шире ноги, смотрит на него сверху вниз. Наблюдает, как его член, крепнущий с каждой секундой все больше, то полностью исчезает меж Джаредовых губ, то появляется — мокрый от слюны и блестящий. Падалеки ускоряет движения, вцепляется в бедра, чтоб удержаться, не рухнуть. А Дженсен, как бы ни пытался (зачем-то) держаться, все же начинает стонать, двигает бедрами резче, сильней толкается в рот… Срывается на смазанный всхлип, кончая Джареду в рот. В последнюю секунду пытается, кажется, отстраниться, но Падалеки ему не дает. Проглатывает все до последней капли и слизывает то, что попало на бедра. Садится на пятки, облизывая покрасневшие воспаленные губы. Расхристанный весь, сумасшедший, шальной. Шепчет, совершенно невменяемый: “Сладко. Так сладко…” А потом ведет рукой по бедру, гладит ягодицы. — Я хочу тебя. Полностью. Всего тебя. Понимаешь? Этого мало… Дженсен молчит. Он закрывает глаза, облизывается быстро и открывает. Капельки пота стекают по вискам и блестят над верхней губой. Он молча стаскивает башмаки — пятка о пятку, и следом отшвыривает штаны. Стягивает с широких плеч уже расстегнутую рубашку. Волоски на его руках золотятся, и Джаред скользит по ним осторожно рукой, а потом прослеживает тот же путь губами. Быстро стаскивает вещи с себя, неопрятным комком бросает под стол. — Пожалуйста… обопрись руками о стол… — он чувствует себя идиотом. И Дженсен был бы прав, если бы прямо сейчас засветил ему в глаз с разворота. Но тот подчиняется почему-то. Опускается локтями на стол, прогибается в пояснице и расставляет в стороны ноги. Джареда коротит. Он тянется — прикоснуться. Гладит дрожащими влажными пальцами спину, ласкает, посекундно целуя и щекоча языком. Спускается к ягодицам… Как страшно… как же хочется… Боги… Раскрывает в стороны половинки. Рукой на ощупь — крем в ящике слева. Да, точно… Сдернуть крышку и выдавить на ладонь, согреть прохладную массу перед тем, как скользнуть пальцем внутрь, раздвигая в стороны упругие эластичные стенки. Дженсен шипит, его спина напрягается, и он сводит лопатки. Джаред сразу же замирает. — Тебе неприятно? Больно? Прости… Я ни разу… — Просто… Не торопись, — хрипит Дженсен и поощрительно двигает бедрами навстречу руке. — Продолжай. Джаред добавляет крема чуть больше и продолжает растягивать. Добавляет к пальцу второй, потом — третий. Постепенно Дженсен расслабляется. Когда Падалеки приставляет к анусу истекающую смазкой головку, Дженсен уже стонет в голос и сам подается к нему, пытается насадиться. Секунда, и пальцы сменяет немаленький член Падалеки. Джаред одной рукой сжимает бедро, второй придерживает Эклса за спину. Он входит медленно, по дюйму, пока не погружается до конца. Жмурится и кусает себя изо всех сил за губу, приправляет удовольствие болью, чтобы тут же позорно не кончить. Почти сразу же начинает движение обратно. Отклоняется, смотрит, как красиво соединяются воедино тела, как член его полностью исчезает в Дженсене, как тело Дженсена его принимает. Как будто оно создано для него. Как будто ни один человек во всем мире не имеет больше права касаться его. Только Джей Падалеки. Придерживая за бедра, он входит в него опять и опять, толкается, ускоряясь. Он чувствует, как дрожит в его руках Дженсен, он слышит все его всхлипы и стоны, он видит, как движется тот с ним в унисон, как гнется спина, как пульсируют вены на висках и на шее. Слышит, тот что-то шепчет. Не получится никак разобрать, слишком громко шумит в ушах кровь, да и собственный пульс оглушает. Когда Джаред кончает, это похоже на взрыв. Перед глазами плывут разноцветные пятна и рваные подрагивающие обручи-круги. Он падает на Дженсена грудью, прижимая своим весом к столу. Скользит торопливо губами по плечам и соленой спине, собирая его вкус и смакуя. — Прости, две секунды. Я сейчас… помогу… — в голове такой звон. Почему же не лопнули перепонки? Как не вылетели окна наружу? Такие прозрачные… Солнце, проникая через них без малейшей задержки, слепит, глаза режет и щиплет. Соседние монады, переливающиеся всеми оттенками радуги за стеклом, похожи на огромные шпили, купающиеся в облаках. Те поднимаются снизу, они белоснежные, пухлые и очень мягкие, даже кажутся сладкими, как шапка пенки на молочном коктейле… Дженсен слаще, чем самый сладкий коктейль. Он пахнет ванилью, свежестью, мускусом… — Ч-чему ты п-поможешь? — пытается отдышаться под ним Дженсен Эклс и, вроде бы, морщится. — Раздавишь же, слезь. Ты весишь, как здоровенный такой генератор. — Сделаю тебе хорошо до конца… Это… Дженс… Джей… это — что-то, — покаянно шепчет в спину ему Падалеки, водя губами по коже и не собираясь с него сейчас слазить. — Согласен. Кажется, мы изгваздали твой стол и какие-то документы, — Джаред слышит, как Эклс — хмурый Эклс-недотрога, улыбается и вытирает заляпанную спермой руку ему о бедро. — Эй, так нечестно, — протестует Падалеки, абсолютно счастливый. — Знаю, ага, — хмыкает Дженс, когда Джаред стягивает его вниз и, уложив спиной на ковер, целует. Жадно и глубоко, с языком. Обхватывает руками лицо и долго-долго исследует губы, сминает их, лижет, посасывает и целует опять… Их первый поцелуй сносит голову. Напрочь. — Нормальные люди обычно с этого начинают, — невинно замечает Эклс чуть позже, когда ненасытный любовник откатывается в сторону и дает ему нормально вдохнуть. — Угу. Как скажешь, — соглашается Падалеки. Кажется, теперь он согласился бы буквально на все. Берет в свои ладони — его, и слизывает с них, а еще с каждого пальца уже подсыхающие белесые капли. — Знаешь, ты сладкий. Я все думал… Какая она — сперма, на вкус… У тебя сладкая, но есть разные нотки. Я попробовал бы… еще. — Сладкий? Возможно. Ну а ты — сумасшедший, — Эклс потягивается урчащим, сытым котом. Почему-то Джареду кажется, что именно так бы выглядел кот — довольный жизнью и нажравшийся до отвала. Приподнимается на локте, тут же морщится. — У тебя здесь вода где-нибудь есть? Желательно проточная, конечно, а не в графине? Или все плохо, и мне топать на смену, обтеревшись твоим левым носком? — Хм… а почему только левым? — удивляется Падалеки и тут же машет рукой себе за спину. — Душ, вон там, — ему так лень шевелиться. — Видишь дверь в углу у окна? Внутри есть всякие полотенца и мыло, лосьоны. — Про лосьоны надо было подумать чуть раньше. Всего в этом жутком креме меня извозил, — ворчит Дженсен и поднимается. Сразу же становится пусто. Джаред смотрит, как за Эклсом затворяется неприметная дверь. Собственный душ в кабинете… Он прежде даже не думал, как тот пригодится однажды. Когда-то он даже, было дело, хихикал и ерничал, рассуждая, что руководящая работа занимает много времени и отнимает силы. А ведь перед совещаниями и общественными встречами может потребоваться освежиться, не бегать же для этого домой, пусть и спуститься пришлось бы всего на пару десятков этажей. А вообще, чего это он разлегся? Может быть, стоило пойти вместе с ним? Внутри в душевой мало место, но при должной смекалке они придумают… Дженсен вскоре выходит — уже одетый и застегнутый на все пуговицы. Свои ужасные лямки и те затянул. Он и волосы подсушить умудрился. Джаред огорченно вздыхает, Дженсена хочется снова раздеть… Но у того пищит коммутатор, он подставляет аппарат к уху и тут же мрачнеет, подхватив на ходу чемодан и прочее оборудование, кивнув рассеянно Джею. Тот как раз натягивает мятую рубашку и брюки — как будто те кто-то жевал. — Увидимся? – неуверенно просит его Падалеки. Дженсен неопределенно машет рукой и отодвигает в сторону стул, распахивает обе створки и быстро уходит, вполголоса диктуя кому-то через ком звуковое письмо, почти касаясь запястья губами. В приемной за столом Колин Форд усиленно делает вид, что не смотрит ни на расхристанного начальника, ни на уходящего инженера. Его лицо отчего-то пылает, как при высокой температуре, кончики чуть оттопыренных ушей полыхают пунцовым.