Vino di ciliegie

Солнце нынче вознамерилось пощадить всех, кто подставил его обжигающе нежным лучам свои щеки и лбы. День стоял ясный, нежаркий, в небе, точно перины, взбивались редкие облака. На деревьях о чем-то своем щебетали птицы, запевая порой незатейливый мотивчик, который тихонько подхватывала уже не очень молодая женщина.  Старость еще не овладела ее телом и духом, выбирая подкрадываться незаметно, день за днем, год за годом. Но лицо ее уже тронули множественные глубокие морщинки: одна извечным материнским беспокойством пролегла на лбу, другие спрятались в уголках глаз и губ, подрагивающих с любовью при каждой улыбке, третьи спускались глубокими бороздами усталости от носа к подбородку, а в светлых, рыжевато-пшеничных волосах проскальзывало серебро.  Хоуп поправила старый, заляпанный фартук, надетый несколько криво на светлый, колышущийся от самого легкого прикосновения ветерка сарафан. На ее лице покоилось умиротворение, губы украсила слабая улыбка. Волосы она небрежно, но уж больно витиевато заколола в замысловатую прическу на французский манер, державшуюся лишь на Божьем слове и погрызанном карандаше.  — Мама, мама! — Раздался детский голосок, а спустя несколько мгновений и его обладатель оказался прямо перед Хоуп. — На дальней вишне, в самом углу сада, столько ягод! Они такие сладкие, мама!  Мальчишка лет шести покачивался на ножках, перекатываясь с пятки на носок, и восторженно сообщал матери всполошившую его новость. Глаза у него горели от переполняющей его радости, губы и пальцы были перепачканы вишневым соком.  — Да что ты говоришь, — посмеиваясь, ответила ему мама, потрепав его по щеке и примешивая к бордовым разводам еще и белые полосы муки. Она перевела взгляд на стоявший рядом большой таз, доверху набитый вишней, на сбор которой они с мужем потратили вчера полдня, пока Римус носился по улицам поселка со своим другом, сейчас пришедшим к ним в гости.  — И что, наелся ты ягоды? — Ласково спросила она, прикусывая губу, чтобы не исправить саму себя, ведь шестилетнему ребенку явно необязательно знать, что вишня — это вовсе никакая не ягода, а костянка, да и вряд ли ему это объяснишь. — А Сириус ел? Вы нарвали себе?  — Миссис Хоуп! — Второй мальчуган, как по команде, нарисовался рядом с ними. Он был загваздан в вишне еще больше друга, а на щеке у него красовалось яркое, уже подсохшее пятнышко сока. — У вас чудо, а не вишня, честное слово! Она такая клевая, — бойко сообщил ей Сириус.  — Мама, а ты знаешь, мы съели ягоды снизу, и представляешь, тогда Сири залез на дерево!  — Я не то чтобы прямо очень залез, Ри… — стушевался было мальчик, но быстро был прерван воодушевленным другом.  — И он сбрасывал ягоды вниз, мне, чтобы я тоже их ел! Потому что я не смог залезть, мама. И Сири ел сам! Мама, мне было так вкусно, мама, — наперебой, спотыкаясь в словах и обгоняя самого себя, захлебывающегося в переполняющих мыслях и чувствах, рассказывал Римус.  — Я рада, — улыбнулась им Хоуп. — Но в следующий раз, Сириус, пожалуйста, не лазь на деревья без присмотра, хорошо, дружок? — Простите, миссис Хоуп, — слегка понуро ответил мальчик, ковыряя носом ботинка землю. — Я честно ничего не поломал. Ни одна веточка не обломилась, вся вишня цела, как и была, не волнуйтесь за нее.  — Господь с тобой, милок, — покачала головой женщина, откладывая тесто, которым возилась все это время, и вытирая руки об полотенце. — Бог с ней, с этой вишней, но ты же мог упасть, — она поддела кончик его носа, отчего Сириус тихонько удивленно хихикнул. — Вы, ваши жизнь и здоровье — самое важное, понимаете? Пусть хоть все вишни обломаются, лишь бы вы были целы.  — Прямо-таки все-все? — С разгорающимся огоньком в глазах переспросил Сириус.  — Все-все. Но это не значит, что ты должен идти и прямо сейчас ломать им ветки, — поспешно добавила Хоуп, слегка сводя брови и принимая серьезный, чуть даже более грозный вид.  Римус на это лишь фыркнул, наконец замечая собранную родителями вишню.  — Мама, вы вчера столько собрали? А что ты будешь с ней делать? — Приподнимаясь на носочках и опираясь на стол, он с любопытством разглядывал ягоды.  — Испеку пирог, — улыбнулась она, опускаясь на корточки и начиная аккуратно вытирать салфеткой следы преступления на лице сына. — Но тут ее слишком много, поэтому мы с папой соберем еще, и сделаем домашнее вино по рецепту моей бабушки.  — А давайте мы вам поможем, миссис Хоуп! — Вдруг вклинился Сириус, воодушевлено глядя на женщину и хлопая ресничками.  — Иди-ка сюда, помощничек мой, — Хоуп отпустила сына и повернулась к Сириусу, проводя те же манипуляции и с ним. Она осторожно вытерла его рот, пока тот смешливо морщился от ее движений, и перешла к щечке. Силуэт пятнышка показался женщине смутно знакомым, и она, замерев всего на мгновение, позволила себе коротко поразглядывать его, после чего аккуратно вытерла кожу. — Ишь чего, понравилось-то, поди, на вишню лазать?   — Миссис Хоуп… — с улыбкой протянул Сириус.  — Если вы хотите, то мы, конечно же, будем рады вашей помощи, — наконец поднялась Хоуп. Дождавшись кивков детей, уверяющих, что они и вправду хотят помочь, она продолжила. — Римус, найди папу, пусть он проследит за вами, пока вы собираете вишню, хорошо? Может быть, он и с вами пособирает. Пересмеиваясь и пихая друг друга в бока, хватаясь ладошками и порой рассыпались в заливистом, громком смехе, дети понеслись к саду. — Папа, папа, ты где? — В перерывах между взрывами задорного хохота вопил на весь участок Римус, подпрыгивая на кочках, которыми была испещерена дышащая вчерашним зноем земля, и держась за ручки с Сириусом. — Тут я, тут, зайчик, — посмеиваясь, произнес невысокий мужчина с поседевшей бородкой, идя навстречу мальчишкам. Лайелл потрепал сына по волосам, улыбаясь ему. Затем перевел взгляд на Сириуса, который задумчивым взглядом следил за ними, и добродушно испортил и его прическу, на что тот лишь смешливо зашипел. — Папа, мы хотим собрать вишню, — со всей серьезностью поставил отца в известность Римус. — И мама сказала, чтобы ты за нами проследил. — Это для вина! — Добавил Сириус. — Мы хотим помочь. — Какие молодцы! Помочь — это дело хорошее, спору нет. И что, прям сейчас готовы? —Мы уже туда и идем, папа, — потянул его за руку Римус. — Нам мама не разрешает без тебя на вишню лазить. — И правильно делает. Маму надо слушаться, — он провел пальцем по морщинкам на лбу сына, разглаживая их. — Не хмурься, все же хорошо. И Римус, внемля отцовскому совету, улыбнулся, отбрасывая все плохие мысли, что крутились в смурной головушке. Время за работой летело стремительно. С каждым новым деревом они поступали так же, как и с предыдущим: Сириус под четким руководством Лайелла и внимательным взглядом Римуса лез на дерево, обрывая ягоды наверху, которые тут же складывал в ведерко, болтающееся на веревочке прямо у него на шее; Римус, понаблюдав некоторое время за другом, наконец принимался за дело, залезая на низенькую стремянку, что и стремянкой-то было не назвать — в ней было две ступени кверху, и она позволяла ему доставать до самых нижних веток дерева; Лайелл же, не сводя взгляда с каждого из них, вместе с этим обрывал еще и вишню посередине, готовый в любой момент прийти на помощь. Когда у кого-то из них набиралось полное ведерко, работа временно прекращалась. Посудину с почестями забирали у светящегося от гордости юного (или не очень) собирателя, и аккуратно пересыпали все в большой серебристый таз. — Вы тут, что ли, до ночи собрались возиться? — Все трое обернулись на голос, глядя на тихо подошедшую Хоуп, которая с любовью наблюдала за ними. — Не пора ли отдохнуть? — Мама! — Римус, вдруг резко почувствовавший обрушившуюся на него махом усталость, быстро сбежал по стремянке вниз под едва слышный вскрик матери, испуганной резким и опасным поступком ребенка. Он подбежал к Хоуп и обнял ее, утыкаясь носом ей в живот. — Устал, мой маленький, — ласково приговаривала Хоуп, подхватывая сына на руки. — Такой молодец. Вы очень помогли нам, — она повернулась к Сириусу, все еще сидящему наверху. Тот неловко улыбнулся, поведя плечом. Лайелл, глядя на это, подошел ближе к дереву, обойдя его с другой стороны, и встал на освободившуюся стремянку. — Давай, спускайся аккуратно, сынок, — он вытянул руки, и Сириус, поколебавшись несколько мгновений, легко соскользнул вниз. Лайелл спустился на землю, все еще держа мальчика на руках, и подошел к жене. — Кажется, мы заслужили что-нибудь вкусненькое, не правда ли? — С улыбкой произнес он. — Я уже поставила пирог в духовку, — кивнула Хоуп. — Так что идите умывайтесь, а я как раз пока закрою вино. Дети были тут же опущены на землю, и они, шушукаясь и поглядывая на Люпинов, увлекшихся тихим разговором, перетекшим в несколько поцелуев, дружно зафукали и убежали смывать с себя остатки вишневого сока. Чуть погодя, вернувшись на улицу, они нашли взрослых у небольшого стола, куда была переставлена собранная ими ягода. Та, что осталась от пирога, уже была пересыпана в огромную стеклянную банку, а теперь та же участь ждала и их вишню. Лайелл пригоршнями ссыпал ягоды в банку, пока Хоуп отмеряла сахар в отдельную миску, а на терраске тихо кипела вода. Уставшие, а оттого и притихшие дети уселись на стулья недалеко оттуда, наблюдая за всем издалека и изредка перешептываясь. Вечерело. Солнце медленно опускалось к горизонту, порой игриво подмигивая из-под крыш соседних домов. Мягкий закат розовыми разводами окрасил небо, и любой, кто невольно поднимал глаза вверх, задерживался на нем взглядом еще хотя бы на пару секунд. Вся вишня была пересыпана. Хоуп небольшой деревянной толкушкой усиленно мяла ее, снова насвистывая себе что-то под нос. Лайелл стоял, опершись на стол, и не сводил с нее взгляда. На его губах покоилась легкая улыбка. — Ну, хватит почем зря глазеть, — повела плечом Хоуп, расплываясь в смущенной улыбке. Она, может быть, и была взрослой, мудрой женщиной, матерью и женой, но под его взглядом она все равно чувствовала себя юной, влюбившейся школьницей. — Насыпь-ка мне лучше сюда сахару. Мужчина кивнул, осторожно пересыпая песок в банку к толченой вишне, а Хоуп, вдруг услышав подозрительно громкое бульканье, ойкнула и побежала на терраску. Через минуту она вновь появилась на улице, неся перед собой здоровую кастрюлю, наполненную кипящей жидкостью. — Разойтись! — Прикрикнула она, волнуясь, что кто-то из ребят бросится ей навстречу. — Лайелл, готов? Надо заливать. Муж кивнул ей, отходя от банки, и она, все так же ойкая — кастрюля оказалась слишком горячей даже сквозь прихватки — перелила воду все в ту же банку. — Отлично, — произнесла Хоуп, отходя назад, как делают художники, оглядывающие свое полотно. Лайелл в это время еще немного примял вишню, делая смесь однородной. — Эй, ребятки, не хотите сделать самое главное для создания вина? — Улыбнулась женщина, оборачиваясь к детям, внимательно наблюдающим за процессом. Те тут же закивали, вскакивая со стульев и подбегая ко взрослым. Лайелл опустил банку на небольшую табуреточку подле них, а Хоуп протянула детям силиконовую перчатку, усмехаясь их недоуменному взгляду. — Вам нужно аккуратно надеть ее на горлышко банки, — проинструктировала она. — Начинайте. Сириус и Римус взялись за одну перчатку, надевая ее на горлышко. Та по началу не поддавалась, но они надавили посильнее, кряхтя и приседая от прилагаемых усилий. Наконец, они натянули ее до конца, отпустили, и та безвольно упала на стенку банки. — А зачем это нужно, миссис Хоуп? — Перчатка поможет нам понять, что вино готово. Через день-другой она поднимется, и это будет значить, что вишня начала превращаться в вино. А спустя какое-то время снова опустится, и это уже будет почти вино. Его надо будет процедить, а потом дать настояться в течение нескольких месяцев, — ответила Хоуп, пока дети удивлено внимали каждому ее слову, а Лайелл, чертыхаясь, тащил банку в дом. Фонарь над столом покачивался в такт дуновениям ветерка. Закат сменился прощальными, темными, августовскими сумерками. Насекомые громко стрекотали повсюду, будто обеспокоенные пропажей солнца, точно это случилось впервые. За столом гремели ложки, звучали тихие разговоры. Все нахваливали пирог, вишню и друг друга. Чай медленно остывал. Сириус болтал ногами, а Римус, подперев голову ручкой, наблюдал за всеми и ласково, легко улыбался. Все было хорошо.