Intoxication|Опьянение

Комната была тихой, если не считать тихого тиканья зачарованных часов на дальней стене. Гермиона сидела, свернувшись калачиком на маленьком диване в углу своей комнаты, колени подтянуты к груди, плечи плотно укутаны пледом. Огонь в камине давно уже прогорел до тусклого оранжевого свечения, отбрасывая мерцающие тени, что танцевали на книжных полках и потертом ковре у ее ног. Она не двигалась часами. Ее палочка лежала на полу рядом, забытая. Чай на прикроватном столике давно остыл. И все же она сидела — уставившись в никуда, ее разум представлял собой клубок статики и тишины. Она не могла вспомнить. Она помнила, как вошла в разум Нотта. Это было ясно. Он был неохотен, его защиты высоки, но он позволил ей войти. Они искали что-то — что-то важное. Воспоминание, погребенное глубоко под слоями травмы и окклюменции. Она помнила его мерцание, словно свечу в шторм. А затем... ничего. Пустота. Холодная, гулкая тишина. Как падение в колодец без дна. Она очнулась на полу своей комнаты, с раскалывающейся головой, ее магия была вялой и неотзывчивой. Том был там — его голос резкий, руки холодные, пока он проверял ее пульс. Она помнила взгляд в его глазах. Не страх. Не совсем. Но что-то близкое. Теперь, спустя часы, она все еще чувствовала себя пустой. Словно что-то вырезали из нее и заменили ужасом. Она не знала почему. Не было воспоминания. Ни образа. Ни голоса. Лишь чувство — сжатое и цепкое, словно нить, натянутая до предела. От этого сводило желудок. От этого мурашки бежали по коже. Предупреждение, которого она не могла назвать. Она прижала пальцы к вискам, пытаясь силой вернуть память. Но ничего не было. Лишь безмолвная, бесформенная тревога, что преследовала ее с момента пробуждения. В дверь постучали. Она не ответила. Дверь все равно открылась. Том вошел, его силуэт резко вырисовывался на фоне света из коридора. Сначала он не заговорил. Просто стоял, наблюдая за ней. — Ты не спишь, — наконец произнес он. Гермиона не посмотрела на него. — Едва. Он закрыл дверь позади него и пересек комнату в несколько шагов. Он не сел. Он стоял, как тень — неподвижный, собранный, опасный. — Ты была без сознания часами. — Я знаю. — Ты что-то сказала, прежде чем потерять сознание. Она подняла на него взгляд, нахмурив брови. — Что? — Одно слово, — сказал он. — Провидица. Гермиона моргнула. — Я этого не помню. Глаза Тома сузились. — Ты ничего не помнишь? Она покачала головой. — Я помню, как вошла в разум Нотта. Помню, как нашла воспоминание. А потом... ничего. Только это чувство. Словно я забываю что-то важное. Словно что-то не так. Он смотрел на нее, его голос был низким и отрывистым. — Ты не помнишь провидицу. Не помнишь, что она сказала? — Я не помню, чтобы видела кого-либо, — сказала она, и в голосе зазвучало раздражение. — Я пыталась. Я так сильно пыталась, но оно просто исчезло. Словно его вырвали из меня. Том отвернулся, зашагав взад-вперед. — Это была не просто обратная реакция от Легилименции. Кто-то или что-то вмешалось. — Я знаю, — прошептала она. — Я чувствую это. Словно заноза в сознании. Он резко остановился. — Мне не следовало позволять тебе это делать. Гермиона нахмурилась. — Что? — Я велел тебе войти в разум Нотта. Я велел тебе найти воспоминание. Я знал, что это рискованно. Я знал, что может быть отдача. — Ты не заставлял меня. Тебе нужно было, чтобы это было сделано, верно? Ты сам сказал, что я лучший целитель. — Но я и не остановил тебя, — отрезал он. — И теперь ты ходишь с дырой в памяти и проклятием, жужжащим под кожей. Гермиона встала, плед соскользнул с ее плеч. — Ты не злишься на меня. — Нет, — сказал он, и голос его был хриплым. — Я зол, потому что почти потерял тебя. Потому что я послал тебя во что-то, чего не понимал. Потому что это моя вина, что ты была в опасности. Она шагнула ближе. — Ты не мог знать. — Я должен был, — сказал он. — Ты единственная, кого я не могу позволить себе потерять. Слова повисли между ними, сырые и незащищенные. Дыхание Гермионы сперлось. — Почему? Том не ответил. Еще нет. Он не двигался. Он стоял, уставившись на нее, словно пытаясь разгадать ее — словно она была загадкой, которую он не мог до конца постичь. А если он в чем-то и был хорош, так это в разгадывании Загадок. Свет от огня ловил острые углы его лица, отбрасывая тени под скулы, делая его глаза темнее обычного. Сердце Гермионы колотилось. Она ненавидела то, что он может заставлять ее чувствовать себя так — словно она стоит на краю чего-то огромного и непостижимого. «Ты единственная, кого я не могу позволить себе потерять», — сказал он. А теперь он не смотрел на нее. — Почему? — спросила она снова, на этот раз тише. Снова не последовало ответа. Вместо этого он отвернулся, залез во внутренний карман своих мантий. Когда он высвободил руку, в ней был небольшой клинок. — Мне нужно еще, — сказал он. Гермиона моргнула. — Сейчас? Он кивнул. — Хранилище истощит меня. Мне нужно быть в полной силе. Она замешкалась, затем протянула руку. — Ладно. Только... Не затягивай. Том подошел ближе, клинок блестел в его руке. Его пальцы коснулись ее, когда он взял ее руку, и она почувствовала толчок чего-то — магии, возможно. Или чего-то похуже. — Ты уверена? — спросил он тихо. — Я доверяю тебе, — сказала она, почти шепотом. — Даже когда не должна. Это заставило его замереть. Его глаза встретились с ее, и на мгновение между ними промелькнуло нечто невысказанное — нечто хрупкое и опасное. Затем он снова опустил взгляд и, легким движением лезвия, сделал неглубокий разрез на ее ладони. Гермиона тихо вскрикнула, но не отдернула руку. Боль была острой, но чистой. Контролируемой. Том сделал такой же разрез на своей собственной ладони, затем прижал их друг к другу. Их кровь смешалась, теплая и скользкая между кожей. Он закрыл глаза. Боль расцвела в ней. Та же белая, обжигающая жара, что она чувствовала с его воскрешения. Импульс магии пронесся между ними — сначала медленный, затем нарастающий. Гермиона чувствовала ее в костях. Это был не просто перенос силы. Это была связь. Привязка. Нечто древнее, могущественное и не вполне безопасное. Ее дыхание сперлось, когда магия обвила их, словно кольцо. Она чувствовала его присутствие в своем сознании — не вторгающееся, но неоспоримое. Словно второе сердцебиение. Хватка Тома слегка усилилась. Его дыхание изменилось — стало глубже, ровнее. Она видела, как цвет возвращается к его лицу, легкий отблеск жизненной силы на коже. Когда он наконец открыл глаза, они были ярче. Острее. Почти светящимися. Он отнял руку, и порезы мгновенно исчезли, запечатанные магией. — Спасибо, — сказал он, голос был хриплым. Гермиона кивнула, потирая ладонь. — Пожалуйста. Полагаю. Они постояли в тишине мгновение, воздух между ними густой от чего-то, что ни один из них не хотел называть. Затем Том снова заговорил, на этот раз тише. — Тебе не следовало идти одной. — Я была не одна, — сказала она. — Нотт технически был там, полагаю, во всяком случае. — Я не это имел в виду. Гермиона взглянула на него. — Тогда говори, что имеешь в виду. Он не стал. Не сразу. Его челюсть свело, и он снова отвернулся. Она наблюдала за ним, ее сердце все еще колотилось. — Ты сказал, что я единственная, кого ты не можешь позволить себе потерять, — сказала она. — Почему? Том остановился. Он стоял к ней спиной. — Потому что ты имеешь значение. — Для миссии? — Для меня. Слова были тихими. Почти неслышными. Но она услышала их. Дыхание Гермионы сперлось. В груди заныло. Она сделала шаг вперед. — Тогда почему ты продолжаешь отталкивать меня? Почему даешь мне лишь мгновения страсти и оставляешь моменты неопределенности? Если ты чего-то хочешь, тогда просто скажи мне. Он повернулся к ней лицом, и впервые он выглядел... уязвимым. Не слабым. Никогда слабым. Но обнаженным. — Потому что я не знаю, как хотеть что-то, не уничтожив это. Гермиона смотрела на него, ошеломленная. И затем, не думая, она сократила расстояние между ними. Она поцеловала его. Это не было мягко. Не было нежно. Это было отчаянно, яростно и болезненно. Ее руки вцепились в его мантии, а его руки обвили ее, словно он боялся, что она снова исчезнет. Их губы встретились столкновением жара и голода, и на мгновение мир исчез. Осталось только это. Только они. Когда они наконец разорвали поцелуй, оба переводили дух. Губы Гермионы покалывали. Глаза Тома были широко раскрыты, потрясенные. Она отступила, ее голос дрожал. — Ты не можешь говорить такие вещи, а затем притворяться, что они не имеют значения. — Я не притворяюсь, — сказал он, голос был хриплым. — Я просто не знаю, что с этим делать. Гермиона с трудом сглотнула. — Разберись. Потому что я не переживу это, если ты будешь и дальше разрывать меня надвое. Том не ответил. Но он и не отвел взгляда. И этого, пока что, было достаточно.

***

Утренний свет пробивался сквозь занавески, мягкий и золотистый, но Гермиона едва замечала его. Она сидела за письменным столом, чай нетронут, перо бездействовало над чистым листом пергамента. Ее мысли были клубком вопросов, на которые у нее не было ответов. Не о поцелуе. Не совсем. Скорее о том, что было перед ним — что он сказал. Чего не сказал. Ты единственная, кого я не могу позволить себе потерять. Она не знала, что это значило. Особенно от него. Не от того, кто построил свою жизнь на контроле, отстраненности, на амбициях столь острых, что они могли разрезать кость. И все же... он смотрел на нее, словно она была чем-то хрупким. Чем-то незаменимым. Она не знала, что с этим делать. Стук в дверь прервал ее задумчивость — отрывистый, знакомый и нетерпеливый. Гермиона встала, и сердце ее взметнулось еще до того, как она дошла до двери. Когда она открыла, на пороге стояла Пэнси Паркинсон, скрестив руки, с кривой ухмылкой на лице. — Ну что ж, — сказала Пэнси, — ты выглядишь так, будто тебя прокляли и протащили через живую изгородь. Гермиона рассмеялась — по-настоящему рассмеялась — впервые за несколько дней. — А ты — долгожданное зрелище для уставших глаз. Пэнси шагнула внутрь и обняла ее крепко. — Прошло целых три недели, черт возьми. Я уже начала думать, что ты забыла меня. — Никогда, — прошептала Гермиона, задерживая объятие чуть дольше, чем нужно. Когда они разъединились, Пэнси окинула ее оценивающим взглядом. — Ты выглядишь изможденной. — Так и есть. Пэнси плюхнулась на диван, скинув туфли. — Нотт сказал, что ты восстанавливаешься, но подробностей не рассказывал. Он в последнее время странно оберегает тебя. Гермиона слабо улыбнулась. — Он заботится о тебе. Щеки Пэнси слегка зарделись. — Да. Это так. Они посидели в тишине мгновение, в комфортной и привычной для них обоих атмосфере. Затем Пэнси подтолкнула ее локтем. — Итак. Ты и Реддл. Гермиона застонала. — Пожалуйста, не надо. — О, да брось. Ты сама сказала мне, что целовалась с ним. Гермиона посмотрела на нее укоризненно. — Это было недели назад. — И? Гермиона вздохнула. — Это повторилось. Глаза Пэнси расширились. — Кровавый посох Мерлина. — Это было не так, — быстро сказала Гермиона. — Это не было запланировано. Это было даже не... романтично. Пэнси приподняла бровь. — Ты поцеловала Темного Лорда и теперь пытаешься убедить меня, что это ничего не значит? Гермиона отвела взгляд. — Я думаю не о поцелуе. Голос Пэнси стал мягче. — Тогда о чем? Гермиона замялась. — Он сказал, что почти потерял меня. Что это его вина. И затем сказал, что я единственная, кого он не может позволить себе потерять. Пэнси моргнула. — Это... многовато. Для него. — Я знаю. — И что ты к нему чувствуешь? Гермиона не ответила сразу. Она уставилась на огонь, и когда заговорила, ее голос был тихим. — Он меня ужасает. Не тем, кем является — а тем, кем мог бы стать. И тем, что я, кажется, начинаю что-то значить для него. И я не знаю, что это значит. Пэнси долго молчала. Затем сказала: — Ты не одна, кто боится. Гермиона посмотрела на нее. — Он меняется, — сказала Пэнси. — Не сразу. Не так, как сам замечает. Но ты пробралась ему под кожу. И это делает его опасным — для самого себя, возможно, больше, чем для кого-либо еще. Гермиона с трудом сглотнула. — Я не хочу быть его слабостью. Пэнси криво улыбнулась. — Слишком поздно. Прежде чем Гермиона успела ответить, в дверь снова постучали — резко, намеренно. Том. Пэнси встала, поправив юбку. — Оставлю тебя твоим размышлениям. Она задержалась у двери. — Если это что-то меняет, я думаю, он бы сжег для тебя весь мир. Гермиона прошептала едва слышно: — Этого я и боюсь. Пэнси выскользнула как раз в тот момент, когда Том вошел, с нечитаемым выражением лица. — Мы выезжаем через час, — сказал он. — Собирайся налегке. Гермиона медленно поднялась. — Значит, так? Мы едем? Он кивнул. — Хранилище пробуждается. Я чувствую это. Я надеялся, что память Нотта поможет нам в нашем деле, но у нас нет времени ждать. Гермиона скрестила руки. — И во что именно мы идем? Том шагнул ближе, его голос стал тише. — Хранилище древнее. Его запечатали не просто так. У Гермионы скрутило желудок. — И ты хочешь его открыть. — Я должен. — Что внутри? Он замешкался. Всего на секунду. Но этого было достаточно. — Сила, — сказал он. — Необузданная, нефильтрованная сила. Та, что не исходит от заклинаний или кровных линий. Та, что была погребена, потому что никто не мог ее контролировать. Гермиона сузила глаза. — Ты сам не знаешь, что это, верно? — Мне достаточно. — Ты что-то скрываешь. Выражение лица Тома не изменилось, но что-то мелькнуло в его глазах — нечто темное, древнее и голодное. — Я защищаю тебя, — сказал он. Дыхание Гермионы сперлось. — От чего? Он не ответил. Вместо этого он отвернулся, и его голос снова стал холодным. — Через час мы выезжаем. Будь готова. И так же внезапно, как и появился, он исчез. Гермиона осталась стоять в тишине, что он оставил после себя, с колотящимся сердцем и лихорадочно работающими мыслями. Он лгал. Она не знала, что хранилось в хранилище, но знала, что он знал. И что бы это ни было, это была не просто сила. Это было нечто ужасное. Нечто, что он намеревался присвоить себе. И она — боги, помоги ей — все равно шла с ним.

***

Коридор за пределами комнаты Гермионы был тих, той тишиной, что ощущалась намеренной — словно сам монастырь затаил дыхание. Том уже ждал. Он стоял у противоположной от ее двери стены, прислонившись к ней, одетый в черное с воротника до ботинок, его мантия застегнута серебряной пряжкой в форме змеи. Он выглядел спокойным. Собранным. Но Гермиона научилась распознавать напряжение в его плечах, то, как его пальцы слегка сжимались, когда он слишком напряженно думал. Он не посмотрел на нее, когда она открыла дверь. — Ты опаздываешь. — Я как раз вовремя, — сказала она, и голос прозвучал резче, чем она планировала. Он тогда взглянул на нее, и что-то мелькнуло в его выражении — одобрение, возможно. Или насмешка. С ним всегда было трудно понять. — Где Нотт? — спросила она. — Ждет у ворот, — ответил Том. — С несколькими другими. Гермиона нахмурилась. — С другими? — Пожиратели смерти, — просто сказал он. — Ты же не думала, что будем только мы? Желудок Гермионы скрутило. — Ты им доверяешь? — Я доверяю их страху передо мной. Она не ответила на это. Нечего было сказать. Том повернулся к ней полностью. — Тебе не обязательно идти. Она моргнула. — Прости? — Ты все еще восстанавливаешься. Ты не уверена. Я чувствую это. Гермиона расправила плечи. — Я иду. Он изучал ее мгновение, затем кивнул единожды. — Хорошо. Том протянул руку. Гермиона замешкалась, затем взяла ее. В тот миг, когда она прикоснулась к нему, мир исказился. Аппарирование всегда было неприятным, но на этот раз ощущалось хуже — словно что-то сопротивлялось им, словно сама магия не хотела, чтобы они шли туда, куда направлялись. Ворота Хогвартса выросли впереди, черное железо извивалось змеевидными формами, защитные чары слабо гудели древней магией. Туман цеплялся за выжженную землю, клубясь вокруг фигур, ждущих по ту сторону порога. Дыхание Гермионы сперлось, когда она увидела их. Родольфус Лестрейндж стоял, скрестив руки, с нечитаемым выражением. Рядом с ним Антонин Долохов прислонился к столбу ворот, его глаза поблескивали тихой угрозой, по-видимому восстановленный с тех пор, как Гермиона видела его в последний раз. Драко Малфой стоял слегка раздвинув ноги, его платиновые волосы отсырели от тумана, выражение лица было нечитаемым, но глаза острыми. Блейз Забини выглядел скучающим, но настороженным. А Барти Крауч-младший расхаживал, словно загнанный волк, его ухмылка была слишком широкой, слишком нетерпеливой. Нотт стоял рядом с воротами, его взгляд скользнул к Гермионе в тот миг, когда она появилась рядом с Томом. Она не отвела глаз. Том шагнул вперед, его голос был холодным и властным. — Вы все знаете, почему вы здесь. Вы следуете за мной в замок. Вы не говорите, пока к вам не обратятся. Вы ничего не трогаете, пока я не скажу. Если ослушаетесь, я оставлю вас позади. Родольфус коротко кивнул. — Понял. Том повернулся к Гермионе. — Готова? Она кивнула, хотя желудок свело. Они прошли через ворота вместе, Пожиратели смерти встали за ними, словно безмолвная процессия теней. Дорога к замку была потрескавшейся и неровной, камни обуглены и почернели от огня. Некогда безупречные луга были изорваны и испещрены воронками, следы магических взрывов все еще врезаны в землю. Хогвартс лежал в руинах. Башни стояли, но едва. Окна были разбиты, плющ пробивался сквозь разрушенный камень, а огромные дубовые двери висели криво на петлях. Замок выглядел скелетом. Внутри залы были безмолвны. Пыль висела в воздухе, словно пепел. Портреты были пусты, их рамы обгорели или порваны. Люстры над Большим залом были разбиты, их хрустальные осколки поблескивали, словно иней на полу. Пока они шли по коридорам, Гермиона почувствовала на себе взгляды. Она обернулась — и поймала Драко, наблюдающего за ней. Его взгляд не был враждебным. Он был иным. Любопытным. Расчетливым. Его глаза задержались на ее губах чуть дольше, чем нужно, затем опустились на ключицы, прежде чем отвестись. Позвоночник Гермионы напрягся. Том заметил. Он ничего не сказал. Но его рука скользнула вокруг ее талии одним плавным, преднамеренным движением, притягивая ее чуть ближе по мере их движения. Он не смотрел на Драко. Ему не нужно было. Послание было ясно. Гермиона не заговорила, но ее сердце колотилось — не от страха, а от тихой, притягательной уверенности в прикосновении Тома. Если его Пожиратели смерти и заметили его безмолвное заявление о том, кем она является для него, они ничего не сказали. Умный ход с их стороны. Когда они приблизились к библиотеке, Нотт пошел рядом с ней. Гермиона напряглась. Он не смотрел на нее, когда заговорил. — Ты не помнишь, да? — Нет, — тихо сказала она. — А ты? Он покачал головой. — Не ясно. Лишь вспышки. Боль. Паника. Твой крик. Гермиона с трудом сглотнула. — Я помню страх. Но не помню, почему. Голос Нотта был хриплым. — Я думал, ты умрешь. Она тогда посмотрела на него — и увидела это. Вину. Беспомощность. Отголосок чего-то, что они оба пережили, но не могли назвать. — Мне жаль, — сказала она. Он моргнул. — Почему? — Потому что, думаю, что бы ни случилось... это изменило нас. Нотт криво улыбнулся. — Да. Изменило. Прежде чем она успела сказать больше, голос Тома разрезал тишину. — Мы на месте. Они стояли перед входом в Запретную секцию. Полки были обуглены, книги почернели и крошились. Но магия все еще была там — вплетенная в камень. Гермиона позволила Тому вести ее дальше в секцию. Дальше, чем она думала возможно, потому что перед ней выросла комната восьмиугольной формы, книги выстроились вдоль стен, а паутины качались в воздухе от легкого ветра, что казался вечным. — Где мы? — пробормотала Гермиона, ее глаза метались повсюду. В голове звучали сигналы тревоги. Каждая клетка, каждое волокно ее существа кричало покинуть это место и никогда не возвращаться. — За пределами запретной секции. За пределами того места, куда кто-либо попадал много столетий, — ответил Том Гермионе, но озвучил это для группы. — Ревелио. Деревянная дверь появилась перед ними, слабое зеленое свечение исходило из ее швов. Слабое зеленое свечение, от которого Гермионе становилось дурно. «Остерегайся двери.» Голос разорвал самую ткань ее костей, крича ей уйти. — Том, нам нужно идти, — заявила Гермиона, ее глаза не отрываясь от Проклятого Хранилища, что возвышалось перед ними. Он больше не держал ее. Он стоял перед дверью, словно Бог перед своим творением. Его грудь тяжело вздымалась, глаза были дикими. — Том! Нам нужно уйти! — закричала Гермиона. Но было слишком поздно. Он был полон решимости. Взмахом руки дверь распахнулась, и комната взорвалась зеленым светом. Серьезное предупреждение было отброшено, и запаниковавшие глаза Тома встретились с Гермионой, пока хаос поглощал комнату.