Пламя, алкоголь и непредвиденные последствия

Пыль последних сражений еще висела в воздухе Ниндзяго-Сити, но над монастырем, укрытым в горах, сияли первые чистые звезды. Воздух, еще недавно пропитанный страхом и гарью, теперь дрожал от смеха, музыки и запаха приготовленной на открытом огне еды. Победа над Оверлордом, окончательная и бесповоротная, далась невероятной ценой – разрушенные кварталы, потерянные друзья, усталость, въевшаяся в кости глубже грязи. Но сейчас, в эту ночь, разрешалось забыть. Разрешалось дышать полной грудью, чувствовать тепло живого огня на лице и благодарность просто за то, что ты жив. Монастырский двор превратился в импровизированную пиршественную площадку. Костер, сложенный из обломков старого забора, плясал яркими языками, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены древних построек. Столы, сколоченные на скорую руку, ломились от простой, но обильной еды: дымящиеся чаны супа с лапшой и овощами, горы жареного риса и овощей на огромных сковородах, груды лепешек, пирамиды сочных фруктов, спасенных из подвалов рынка. Бочонки с прохладным, пенистым лимонадом и… несколько более крепких напитков, припасенных для особого случая. Ниндзя, их союзники, выжившие жители, солдаты Королевской гвардии – все смешались в пестрой, шумной толпе. Зейн, с его безупречной точностью, разливал напитки. Коул, улыбаясь во весь рот, пытался научить пару гвардейцев замысловатому танцевальному па, отбивая ритм массивным кулаком по столу. Джей, сияя, как сам костер, что-то громко и эмоционально рассказывал группе слушателей, размахивая руками. Ния, ее синие глаза светились теплом и усталостью, тихо беседовала со Скайлор, их руки были сплетены. Ллойд, с непривычной легкостью на лице, сидел рядом с Харуми; между ними витало нечто большее, чем просто благодарность за помощь – сложное переплетение пережитого, боли, искупления и зарождающегося доверия. Харуми, в своем простом, темном одеянии, казалась островком спокойной тени среди огней и шума, но в ее глазах, устремленных на Ллойда, горел отраженный свет костра и что-то свое, глубокое. И Кай. Красный ниндзя стоял чуть в стороне от самого яркого круга света, прислонившись к прохладному камню монастырской стены. В руке он сжимал не простую кружку лимонада, а глиняную кружку покрепче – темное, мутное пиво, привезенное из дальних земель. Его пламенные волосы, обычно такие же яркие, как его стихия, казались притушенными в полумраке, а на лице застыло выражение глубокой, почти физической усталости, смешанной с невероятным облегчением. Он смотрел на своих друзей, на празднующую толпу, но взгляд его был немного расфокусированным, устремленным куда-то вглубь пережитого кошмара. Шрамы на бровях резко выделялись в игре света и тени. Он поднес кружку ко рту и сделал долгий, глубокий глоток. Горечь напитка была почти приятной, резкой, отрезвляющей и в то же время обещающей забвение. Вторая кружка стояла у его ног, уже пустая. Шаг. Тяжелый, каменный, негромкий, но различимый даже сквозь общий гул. Кай не сразу повернул голову. Он знал этот шаг. Знакомый холодок пробежал по спине, но это был уже не страх. Скорее… настороженность. Привычка. Генерал Козу остановился в нескольких футах, его массивная фигура отбрасывала длинную, зловещую тень, перекрывавшую часть света костра. Он был без оружия – его знаменитые бабочки-меча были конфискованы и надежно спрятаны в глубинах Криптариума. Но даже без них, в простой, грубой одежде заключенного (темно-серые штаны и рубаха, на груди – вышитый номер), он излучал силу и угрозу. Его белая кожа с красными отметинами казалась еще бледнее в ночи, четыре руки были скрещены на мощной груди. Красные глаза, лишенные прежнего зловещего блеска, но все равно нечеловечески проницательные, смотрели на Кая. В них читалась не враждебность, а скорее… отстраненное наблюдение. Оценка. Он был здесь не по своей воле, а по условиям странного, вынужденного союза. Именно его знание слабостей Оверлорда, добытое в глубинах служения Тьме, помогло ниндзя найти последнюю, решающую уязвимость. Эта информация спасла жизни и принесла победу. Ценой стала его собственная жизнь – не физическая (Оверлорд был повержен до того, как успел наказать предателя), а свобода. Пожизненное заключение в Криптариуме, но под охраной, а не в кандалах. И с условием – помогать, если потребуется. Сейчас он был здесь, под условным конвоем (несколько гвардейцев наблюдали за ним издалека), как напоминание о хрупкости мира и цене победы. Кай медленно отвел взгляд от кружки и встретился взглядом с Козу. Молчание повисло между ними, густое, натянутое. Кай поднял почти пустую кружку в немом, ироничном и слегка вызывающем тосте. Козу не ответил. Его каменное лицо не дрогнуло. Он просто стоял, как статуя, высеченная из мрака. Именно в этот момент к ним подошла Ния. Она несла две кружки – одну с лимонадом для себя, другую… Кай почувствовал знакомый, терпкий запах. Вино. Фруктовое, крепкое. Синие глаза сестры смотрели на него с безграничной нежностью, но и с твердой озабоченностью. Она знала его слишком хорошо. Знакомые тени легли под ее глазами – она тоже была на пределе, но ее ответственность, ее забота о брате были сильнее усталости. – Кай, – ее голос был тихим, но отчетливым, перекрывая шум праздника. Она протянула ему кружку с вином. – Вот. Ты заслужил. Кай взял кружку, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Он уловил тревогу в ее прикосновении. – Спасибо, сестренка, – он хрипло улыбнулся, стараясь звучать бодрее, чем чувствовал. Ния сделала глоток лимонада, ее взгляд скользнул к неподвижной фигуре Козу, стоящей чуть поодаль, как мрачный страж, а затем вернулся к брату. Она шагнула ближе, понизив голос почти до шепота, чтобы ее слова были только для него. – Я знаю, что твой организм быстро усваивает алкоголь, Кай, – она сказала, ее глаза заглядывали ему прямо в душу. – Но смотри не напейся. Сегодня… сегодня слишком много всего. Радость, боль, усталость. Алкоголь может все перепутать. Сделать острее то, что нужно притупить, или наоборот. – она положила руку ему на предплечье, ее пальцы слегка сжали его рукав. –Пожалуйста. Будь осторожен. Нам всем нужно прийти в себя. Медленно. Кай почувствовал комок в горле. Ее забота, ее понимание были одновременно бальзамом и укором. Он знал, что она права. Знавал на собственном горьком опыте, как пламя его стихии могло выйти из-под контроля под воздействием выпивки, как эмоции, обычно такие яркие и прямые, превращались в хаотичный вихрь. Но сегодня… сегодня казалось, что только этот огонь внутри кружки может согреть ледяную пустоту, оставшуюся после адреналина битвы, смыть липкую пленку воспоминаний о боли и потере. Он хотел забыться. Хотя бы ненадолго. – Не волнуйся, Ния, – он сказал, пытаясь вложить в голос уверенность, которой не было внутри. – Я просто… расслаблюсь немного. Один-два глотка. Не больше. Обещаю. – он поднял новую кружку, сделал небольшой глоток. Вино было сладковатым, с глубокой фруктовой нотой и явным, обжигающим послевкусием. Оно разлилось теплом по груди. Один-два глотка. Ложь, которую он говорил и себе, и ей. Он уже чувствовал, как первая кружка пива и этот глоток вина начали свою работу, смягчая острые углы реальности, приглушая внутренний гул тревоги. Ния смотрела на него, ее взгляд был полон сомнений. Она видела тень, скользнувшую по его глазам, легкую расслабленность в его позе, которая появлялась только тогда, когда алкоголь начинал брать верх. Она знала его "расслабиться немного". Она обвела взглядом шумный двор. Коул и Джей были поглощены своими делами, Зейн разливал напитки на другом конце, Ллойд и Харуми были в своем мирке. Она сама была измотана, ее силы стихии океана требовали покоя после титанического напряжения битвы. Кого попросить? Кто сможет уследить за ее импульсивным, упрямым братом, если он решит "расслабиться" слишком сильно? Ее взгляд снова упал на Козу. Мрачный, неподвижный, наблюдающий. Заклятый враг, ставший… чем? Инструментом? Союзником поневоле? Стражем? В его красных глазах не было ни дружелюбия, ни сочувствия, только холодная, каменная рассудочность. Но он был здесь. Он был силен. Невероятно силен. И он, казалось, не собирался никуда уходить. Более того, его взгляд был прикован к Каю с почти научным интересом. Ния почувствовала странную, почти безумную искру идеи. Рискованную. Но… разве не он помог им победить? Разве не его информация спасла их всех? И разве не он, лишенный оружия и под присмотром, представлял сейчас наименьшую непосредственную угрозу? Она сделала шаг в сторону генерала. Козу медленно перевел свой тяжелый взгляд с Кая на нее. Ния почувствовала, как под этим взглядом по спине пробежали мурашки, но она не отступила. – Генерал Козу, – ее голос звучал четко, без дрожи, но и без дружелюбия. Чистая констатация факта, приказ, замаскированный под просьбу. – Каю… нужно отдохнуть. Но он не всегда хорошо чувствует свою меру. Пожалуйста, – она слегка кивнула в сторону брата, который уже сделал еще один глубокий глоток вина, его взгляд стал немного стеклянным, – присмотри за ним. Убедись, что он… дойдет до своей комнаты. И просто… будь рядом. На всякий случай. Козу не ответил сразу. Его каменные черты не изменились. Он посмотрел на Кая, который, услышав ее слова, фыркнул и недовольно мотнул головой. – Ния! Я не ребенок! Мне не нужна каменная нянька! – Кай попытался выпрямиться, но его движение было слегка запоздалым, выдавшим воздействие алкоголя. Он махнул рукой в сторону Козу. – Он… он вообще молчит как рыба! Вернее, как камень! Но Ния не отступала. Она смотрела только на Козу. – Вы помогли нам победить Оверлорда. Помогите нам сейчас в этом. Просто… не дайте ему навредить себе. Убедитесь, что он в безопасности. – в ее голосе звучала не только просьба, но и напоминание: Вы нам должны. Это часть вашего искупления. Козу медленно, очень медленно кивнул. Один раз. Коротко. Без эмоций. Это не было согласием из симпатии. Это было принятие условия, выполнение взятого на себя обязательства, пусть и вынужденного. Его красные глаза вернулись к Каю, и в них появилось что-то новое – не угроза, а… ответственность. Холодная, каменная ответственность охранника. Ния выдохнула, часть напряжения спала с ее плеч. – Спасибо, – прошептала она, больше для себя, чем для него. Она снова повернулась к Каю, ее взгляд смягчился. – Иди, Кай. Когда почувствуешь, что готов. Не заставляй себя. – она нежно коснулась его щеки. – Просто будь осторожен, брат. Кай что-то невнятно буркнул в ответ, уже наполовину погруженный в теплый туман, поднимающийся от вина и усталости. Он снова поднес кружку ко рту. Ния бросила на него последний, обеспокоенный взгляд, затем кивнула Козу – знак того, что она передает ему свою тревогу, – и растворилась в празднующей толпе, направляясь к Зейну и Скайлор. Кай остался один. Вернее, не один. Рядом стояла каменная глыба в человеческом обличье, его новый, немой страж. Шум праздника отодвинулся на второй план, превратившись в приглушенный гул. Кай чувствовал тяжелый взгляд Козу на себе. Это раздражало. Злило. И в то же время… было странно успокаивающе. Как будто огромная, нерушимая скала встала между ним и хаосом мира. Он откинул голову назад, прислонившись к прохладному камню стены, и закрыл глаза. Вино пылало в его жилах, смешиваясь с адреналином, который еще не до конца покинул тело. Картины боя – рев, крики боли, ослепительные вспышки энергии, леденящий душу холод Оверлорда – проносились перед его внутренним взором. Он сжал кружку так, что костяшки пальцев побелели. Ему нужно было больше. Больше этого огня, чтобы выжечь холодные воспоминания. Больше этого тумана, чтобы утонуть в нем. Он открыл глаза. Красные глаза Козу по-прежнему были прикованы к нему. Неподвижные. Немые. Как статуя Стража у ворот забытого храма. – Что? – Кай хрипло спросил, его голос звучал грубее, чем он планировал. – Ничего интересного. Просто пьяный ниндзя. – он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Была горечь. Усталость. И вызов. Он поднял кружку, выпил еще половину оставшегося вина залпом. Жидкий огонь хлынул в него, разливаясь по телу теплой волной. Мир вокруг слегка поплыл. Звуки стали глуше. Краски ярче. И холодный, каменный взгляд Козу… перестал быть таким уж невыносимым. Он стал просто… фактом. Частью этого странного, перевернутого мира, где враги сидят в тюрьме и присматривают за победителями. Кай оттолкнулся от стены. Ноги немного подкосились, но он удержался. – Ладно, Каменное Лицо, – он процедил, глядя куда-то в сторону груди Козу, не в силах поднять взгляд до его глаз. – Раз уж ты тут стоишь как столб… проводишь меня до моей кельи? А то тут… – он махнул рукой в сторону шумного двора, – ...слишком шумно для отдыха усталого героя. – в его голосе звучала напускная бравада, но под ней явно проступала потребность в тишине, в уединении, в том, чтобы рухнуть на свою кровать и выключиться. Козу молчал. Затем, без единого слова, без изменения выражения, он сделал шаг вперед, освобождая путь. Его движение было плавным, мощным, как движение горного оползня. Он не предложил помощь, не протянул руку. Он просто был рядом. Массивная, незыблемая тень, готовая следовать за шатающимся Мастером Огня в его личные покои. Его красные глаза, казалось, видели все: неуверенность в шаге Кая, стеклянный блеск в его глазах, дрожь в руке, сжимающей пустую кружку. Но он ничего не сказал. Он просто принял свою роль. Наблюдателя. Стража. Няньки для того, кто когда-то был его врагом, а теперь был… кем? Задачей. Обязательством. И, возможно, объектом холодного, каменного любопытства. Кай фыркнул, сгреб вторую пустую кружку с земли и, немного покачиваясь, двинулся в сторону внутренних помещений монастыря. Его шаги были не совсем прямыми. Тяжелые, мерные шаги Козу отдавались эхом по каменным плитам позади него, неотступно следующие за каждым его движением. Шум праздника остался сзади, уступая место тишине монастырских коридоров, освещенных лишь редкими факелами и лунным светом, льющимся из арочных окон. Их странная процессия – шатающийся красный ниндзя и его безмолвный каменный страж – углубилась в сердце древних стен, оставляя за спиной свет, смех и остатки войны, направляясь к комнате, выдержанной в пламенеющих тонах, где уже витала тень грядущей, совершенно иной битвы. Шаги Кая по каменному коридору монастыря были неровными, спотыкающимися о собственные тени, отбрасываемые редкими факелами в нишах. Каждая плита под ногами казалась подвижной, плывущей в теплой, липкой волне алкоголя и истощения. Воздух в коридорах был прохладным, пахнущим пылью веков, сыростью камня и слабым дымком от праздничного костра, затянутым сюда сквозняками. Этот холодок лишь подчеркивал жар, разливавшийся по жилам Кая от выпитого вина и пива – жар, который не согревал, а скорее обжигал изнутри, смешиваясь с остатками адреналина и ледяной усталостью. Позади, в двух шагах, неотступно следовал Козу. Его шаги – тяжелые, мерные, неумолимо ровные – гулко отдавались в тишине, контрастируя с хаотичным шарканьем Кая. Казалось, сама земля содрогается под этой каменной поступью. Кай чувствовал на затылке тяжесть его взгляда, красных глаз, лишенных зрачков, но невероятно проницательных. Этот взгляд был как физическое давление, постоянное напоминание о странности ситуации: Мастер Огня, герой Ниндзяго, шатающийся под присмотром своего бывшего смертельного врага, генерала Каменной Армии, лишенного оружия и свободы, но не своей внушающей трепет сущности. – Чертова Ния… – пробормотал Кай себе под нос, пытаясь поймать равновесие, опираясь ладонью о шероховатую, холодную стену. Камень впивался в кожу, напоминая о материале существа позади него. – Нашла няньку… Каменную няньку… – он фыркнул, и звук получился влажным, неуверенным. Голова кружилась, картинки битвы – оскал, сияние атак, падение друзей – мелькали перед глазами, накладываясь на реальность темного коридора. Ему нужна была его комната. Его крепость. Его терракотовое убежище с книгами и мягким пледом. Там можно было рухнуть, выключиться, раствориться в небытии сна или… в новом, привлекательном тумане, который предлагала кружка в его руке (уже почти пустая). Наконец они достигли знакомой дубовой двери, украшенной резным символом пламени. Кай с облегчением прислонился к ней лбом, ощущая прохладу дерева. Он нащупал ручку – тяжелую, кованую. Дверь открылась с тихим скрипом, и волна знакомого, успокаивающего воздуха хлынула навстречу. Запах старой бумаги, кожи переплетов, легкой пыли, смешанный с едва уловимым ароматом чая улун и чего-то теплого, почти пряного – его собственного присутствия. Запах дома. Запах безопасности. Кай шагнул внутрь, оставив дверь открытой. Козу остановился на пороге, его массивная фигура почти заполнила проем, отбрасывая длинную тень вглубь комнаты. Его красные глаза медленно скользнули по интерьеру, оценивая обстановку с безэмоциональной точностью сканера: стеллажи до потолка, забитые книгами; глубокие терракотовые и бордовые тона; мягкий ковер; огромная кровать; мини-кухня; бархатные портьеры, закрывающие окно. Его взгляд задержался на обилии книг – явно не то, что он ожидал от импульсивного Мастера Огня. Никакой реакции на лице, только легкое, почти незаметное движение бровей. – Ну, вот и… мой скромный уголок, – произнес Кай, широко разведя руками и чуть не потеряв равновесие. Он поставил пустую кружку на журнальный столик рядом с диваном, рядом с лампой под вишневым абажуром. Он повернулся к Козу, опираясь о спинку дивана. Алкоголь притупил остроту страха и настороженности, заменив их странной, развязной бравадой и… любопытством. – Входи, Каменный Гость. Раз уж ты мой… страж на эту ночь. – его голос звучал хрипло, с нарочитой небрежностью, но в глазах, несмотря на стеклянный блеск опьянения, мелькал озорной огонек. Усталость боролась с внезапным приливом странной энергии. Козу молча переступил порог. Дверь закрылась за ним с глухим щелчком, изолируя их от мира. Звук был громким в тишине комнаты. Он остановился посредине, рядом с краем белоснежного махрового ковра, его четыре руки все так же скрещены на груди. Он казался огромным, инопланетным в этой уютной, человеческой обстановке. Его серая тюремная роба резко контрастировала с теплыми тонами комнаты. Он смотрел на Кая, ожидая. Выполняя долг. Кай тяжело опустился на диван, проваливаясь в мягкие подушки терракотовых и золотых оттенков. Он закинул голову на спинку, закрыл глаза, ощущая, как комната слегка вращается. Тишина давила, нарушаемая только его собственным неровным дыханием и… абсолютной тишиной, исходящей от Козу. Ни звука дыхания, ни шороха одежды. Как статуя. – Ты вообще дышишь? – спросил Кай, не открывая глаз, его голос был глухим, усталым. – Или просто… стоишь? Вечно? Как гора? – он открыл один глаз, щурясь на неподвижную фигуру. – Скучно же, наверное. Стоять. Молчать. Быть камнем. Молчание. Козу лишь слегка наклонил голову, словно рассматривая редкий, не совсем понятный экземпляр. Раздражение, подогретое алкоголем, кольнуло Кая. Эта каменная невозмутимость, это молчание! После всего, что они пережили, после этой странной ночи… Ему вдруг захотелось растопить этот лед. Вывести этого каменного истукана из равновесия. Увидеть хоть какую-то искру жизни в этих красных глазах, кроме холодного наблюдения. Он поднялся с дивана, шатаясь, и сделал пару неуверенных шагов к Козу. Алкоголь придал его движениям развязность, граничащую с дерзостью. Он остановился совсем близко, гораздо ближе, чем позволяла осторожность. Так близко, что мог разглядеть мельчайшие детали белой, словно мраморной, кожи Козу: тонкие прожилки, похожие на минеральные жилки, едва заметные шрамы от древних битв, гладкую фактуру на скулах. Он почувствовал исходящий от генерала холодок – не ледяной, а прохладный, как камень в тени. – Знаешь что, Генерал? – Кай ухмыльнулся, его горячее дыхание, пахнущее вином, коснулось подбородка Козу. – Мне вдруг стало… интересно. – он медленно, преувеличенно небрежно, провел указательным пальцем по воздуху перед грудью Козу, не касаясь, но явно намекая на его тело. – Вот ты… весь из камня, да? Нерушимый. Непробиваемый. Сильный. – его голос стал тише, интимнее, игриво-провокационным. – А как насчет… других частей? Козу не отступил. Не дрогнул. Но его взгляд стал пристальнее, острее. Кай почувствовал, как напряжение в комнате сгустилось, стало почти осязаемым. Воздух зарядился странной, опасной игрой. – Ну, например… – Кай наклонился (точнее сказать встал на носочки) еще чуть ближе, его губы почти касались уха Козу. Он понизил голос до шепота, насыщенного алкогольной смелостью и внезапно проснувшимся, нездоровым любопытством. – …губы. – его собственные губы непроизвольно скривились в полуулыбке. – Они у тебя тоже каменные? Холодные? Или… – он сделал паузу для драматического эффекта, его горячий взгляд скользнул по линии губ генерала, которые казались высеченными из того же гладкого, бледного камня, что и лицо, но с более тонкой проработкой, – …они могут быть… чувствительными? Как у людей? Кай рискнул. Стремительно, прежде чем страх или разум могли остановить его, он поднял руку. Его пальцы, все еще запачканные сажей и пылью битвы, но горячие от внутреннего пламени и выпивки, дрогнули на мгновение в воздухе, а затем коснулись губ Козу. Прикосновение было легким, почти невесомым. Но эффект – электрическим. Губы Козу не были ледяными. Они были прохладными, как полированный мрамор в прохладный вечер, но… удивительно гладкими. И не мертвенно-твердыми. Под тончайшим слоем, казалось, была упругость, податливость живой плоти, но плотной, невероятно плотной. И они… отозвались. Кай почувствовал едва заметное движение под своей подушечкой пальца, микроскопическое напряжение, пробежавшее по каменной плоти. Красные глаза Козу сузились, вспыхнув на долю секунды каким-то нечитаемым, но интенсивным огнем. Не гневом. Не агрессией. Чем-то другим. Глубоким удивлением? Интересом? Шоком от неожиданной, немыслимой дерзости? Кай замер, завороженный. Его палец все еще лежал на прохладной глади губы Козу. Алкогольный туман в его голове сгустился, окрасившись в оттенки риска и внезапного, острого возбуждения. Он видел эту микрореакцию. Он почувствовал ее. Камень ожил под его прикосновением. Идея, зародившаяся как дерзкая, пьяная шутка, вдруг обрела плоть. Теплую, странную, манящую плоть. – Ого… – прошептал Кай, его голос сорвался. Он не убрал палец. Вместо этого он медленно провел им по нижней губе Козу, ощущая ее идеальную кривую, гладкость, ту самую податливую упругость. – Не такие уж и каменные… – его дыхание участилось. Собственное тело ответило на эту сенсацию – волна тепла, не связанная со стихией или алкоголем, разлилась по низу живота. Усталость отступила, замещенная адреналином новой, непредсказуемой игры. – А что там… ниже? Кай отдернул руку, но не отступил. Его глаза, теперь яркие и горящие, несмотря на алкоголь, скользнули вниз, по мощной груди Козу, скрытой грубой тканью тюремной робы, к поясу, а затем ниже, к области бедер. Нарочито медленно, с преувеличенным, пьяным любопытством. Ухмылка на его лице стала шире, дерзкой, полной вызова и внезапно проснувшегося, нездорового интереса. – Вот серьезно, Козу, – Кай закатил глаза с театральным видом, но его голос дрожал от смеси смелости и напряжения. Он сделал шаг назад, чтобы охватить взглядом всю фигуру генерала, его жесты стали размашистыми, неуклюже-грациозными. – Ты же весь… ну, каменный. Значит ли это, что у тебя там… – он указал пальцем вниз, в область паха Козу, – …тоже все из камня? Один здоровенный каменный столб? Или… – он прищурился, делая вид, что глубоко размышляет, но в его глазах играли озорные искры, – …у тебя, с твоими четырьмя руками, может, и… членов два? Для баланса? Каменных, конечно. Просто интересно, как устроена… анатомия каменного генерала. Слова повисли в воздухе, тяжелые, непристойные, заряженные пьяной откровенностью и смертельным риском. Кай застыл, ожидая реакции. Он видел, как мышцы на мощной челюсти Козу напряглись, как пальцы его нижних рук, все еще скрещенных на груди, слегка сжались. Красные глаза пылали теперь не просто интересом, а чем-то более глубоким, более темным. Не гневом, но… интенсивным, сфокусированным вниманием. Как хищник, внезапно уловивший запах добычи, которую не планировал преследовать, но которая сама бросилась ему под ноги. Взгляд скользнул по лицу Кая, по его шее, остановился на расстегнутом вороте его красного кимоно, обнажающем ключицу и начало груди. Было ли это воображением Кая, навеянным алкоголем, или губы Козу действительно слегка приоткрылись? На долю секунды мелькнул ровный ряд таких же белых, гладких, как полированный известняк, зубов. Молчание затянулось. Оно было густым, липким, наполненным невысказанным вопросом и невероятным напряжением. Камень не рушился, не набрасывался. Он… изучал. И это молчаливое изучение было страшнее любой угрозы. Оно будило в Кае что-то первобытное, опасное и невероятно притягательное. Желание убежать боролось с желанием подойти еще ближе, ткнуть пальцем в эту загадку, узнать, что скрывает грубая ткань. Кай засмеялся. Звук получился нервным, резким, сорвавшимся. Он попытался придать ему вид беззаботности. – Ну? – он развел руками, показывая свою открытость, свою пьяную храбрость. – Неужели секрет? Или ты просто… стесняешься? Великий Генерал Каменной Армии? – он покачнулся, опершись о край книжного стеллажа. Кожаные корешки книг упруго подались под его ладонью. – Или… – его голос снова стал шепотом, соблазнительным, хриплым от вина и внезапного возбуждения, которое уже нельзя было игнорировать, пульсирующего в его паху, – …ты не против… показать? Он не ждал ответа. Ответа словами не последовало. Но Козу медленно, очень медленно развел свои четыре руки в стороны, опустив их вдоль тела. Это не было приглашением. Это было… снятием барьера. Освобождением пространства. Его взгляд приковал Кая, красные бездны, в которых теперь клокотала неведомая буря. Вызов был принят. Тишина в терракотовой комнате сгустилась до предела, наполненная только громким стуком сердца Кая в его собственных ушах и почти неслышным, но ощутимым напряжением, исходящим от каменной фигуры перед ним. Алкогольный туман сгустился до кроваво-красного марева, в котором единственной ясной точкой были эти красные глаза и вопрос, висящий между ними: Что дальше? Слова Кая – дерзкие, пьяные, несущие в себе заряд нездорового любопытства и вызова – повисли в терракотовом воздухе комнаты, как дым после выстрела. Он замер, опершись о книжный стеллаж, его грудь вздымалась от учащенного дыхания, а в глазах, несмотря на алкогольную пелену, горел азарт и… страх. Страх перед тем, что он натворил, страх перед неведомой реакцией каменного гиганта. Он ожидал гнева. Ожидал, что Козу одним движением сметет его, как назойливую муху. Ожидал ледяного презрения или просто… ничего. Вечного, каменного безмолвия. Но Козу не двинулся. Его красные глаза, сузившиеся до горящих щелей, не отрывались от Кая. В них не было гнева. Была невероятная, сфокусированная интенсивность. Как будто Кай был не пьяным ниндзя, а редким минералом, внезапно обнаруженным в темной пещере, требующим немедленного изучения. Губы генерала, которые Кай только что касался, слегка приоткрылись. На миг мелькнули ровные, гладкие, как отполированный мрамор, зубы. Казалось, он собирается что-то сказать. Издать звук. Первый звук за все это время. В этот момент Кай, подстегиваемый алкогольной смелостью и внезапным порывом паники, действует. Он делает резкое, неожиданное движение – не назад, не в сторону, а вниз. Он пригибается, как будто что-то поднимает с ковра, используя ловкость, которую не до конца отняли усталость и хмель. Его тело становится ниже, уходит из прямой видимости Козу, чей взгляд на мгновение потерял фокус, следуя за резким смещением цели. Камень моргнул. Одно медленное, тяжелое опускание и поднятие век. Миг дезориентации. Когда взгляд Козу снова сфокусировался на том месте, где только что стоял Кай, там никого не было. Кай стоял перед ним на коленях. Он опустился стремительно, почти бесшумно, подогнув ноги и опустившись на мягкий махровый ковер. Его лицо теперь находилось на уровне пояса Козу. Он смотрел снизу вверх на массивную фигуру генерала, на грубую ткань серых тюремных штанов, скрывающую то, что внезапно стало центром вселенной его пьяного, возбужденного сознания. Сердце колотилось у него в горле, кровь гудела в ушах громче, чем шум праздника за стенами. Адреналин новой, запретной битвы вытеснил остатки усталости. Его пальцы дрожали, но не от страха теперь. От предвкушения. От нездорового, опасного любопытства, перешедшего в одержимость. – Ну-с, Генерал… – прошептал он хрипло, его голос звучал чужим, низким, насыщенным желанием и вызовом. – Пора… проверить твою каменную анатомию. Его руки взметнулись вверх. Пальцы, все еще запачканные сажей битвы, но ловкие и горячие, устремились к завязкам и пуговице грубых штанов Козу. Они не дрогнули. Алкоголь притупил сомнения, оставив только навязчивую идею, яркую и жгучую. Он рванул. Ткань, не предназначенная для изящества, поддалась с грубым звуком расстегивающейся застежки и разрывающихся шнурков. Штаны сползли вниз, упав тяжелыми складками вокруг мощных лодыжек Козу, обнажив то, что было под ними. Кай замер. Его дыхание перехватило. Глаза расширились, впитывая невероятное зрелище. Он был прав. Жутко, нелепо, невероятно прав. Не один. Не «здоровенный каменный столб». Два. Два мощных, гладких, вертикально стоящих члена. Они были идентичны, словно выточены одним мастером из одного куска белого, прохладного камня. Мрамора? Алебастра? Не совсем. Текстура была гладкой, но не глянцевой, скорее матовой, с едва уловимыми прожилками, напоминающими натуральный минерал. Они были чуть больше, чем у среднего человека – длиннее, толще, тяжелее. Совершенные в своей симметрии и… чужеродности. Они возвышались из густых, таких же белых и коротких, словно каменная стружка, волос у основания. Никакой кожи, никаких привычных изгибов или оттенков. Только чистая, скульптурная форма, воплощение силы и нечеловеческой инаковости. И они были твердыми. Абсолютно твердыми, как и все тело Козу, но при этом… теплыми? Нет, не теплыми. Прохладными, как камень в тени, но не ледяными. В них чувствовалась скрытая, потенциальная энергия, словно сжатая пружина. – Боже… – вырвалось у Кая шепотом, полным не столько страха (хотя и он был, острый и холодный), сколько ошеломленного восхищения и дикого возбуждения. Его шутка обернулась каменной реальностью. – Два… Я… я угадал. – он засмеялся, коротко, нервно. Его взгляд метался между двумя одинаковыми стержнями. – Баланс… для четырех рук, да? – его собственная эрекция, пульсирующая под одеждой, казалась жалкой, человечески хрупкой перед этой двойной каменной мощью. Размер… да, он был пугающим. Мысль о том, чтобы принять такое внутрь себя, даже один, вызывала инстинктивную волну паники. Но она тут же была сметена накатывающей волной желания попробовать, почувствовать, узнать. Алкоголь и адреналин слились в единый, опьяняющий коктейль бесстрашия. Он не стал медлить. Боялся, что секундное промедление вернет страх или разум. Его левая рука стремительно потянулась вперед. Пальцы обхватили основание левого члена Козу. Ощущение было поразительным. Твердое. Невероятно твердое, как гранитный валун. Но не мертвенно-холодное. Под гладкой, прохладной поверхностью он почувствовал… вибрацию? Едва уловимую пульсацию, словно глубоко внутри камня текла не кровь, а какая-то иная, минеральная энергия. И гладкость… она была идеальной, но не скользкой. Его пальцы легко скользили вверх по длине. Кай наклонился вперед. Его дыхание, горячее и влажное, омыло правый член. Он увидел, как гладкая поверхность как будто… отозвалась? Не дрогнула, но словно стала еще более глянцевой, напряженной. Без раздумий, повинуясь инстинкту и пьяному порыву, он открыл рот и… принял головку в себя. Ощущение. Прохлада. Не ледяная, а освежающая, как глоток воды из горного ручья. Гладкость – абсолютная, без единой шероховатости. Твердость – неумолимая, заполняющая рот с непривычным, давящим весом. Размер… он был значительным, но не невозможным. Головка идеально округлая, чуть шире ствола. Кай почувствовал, как его губы растягиваются, обхватывая эту каменную твердыню. Его язык инстинктивно коснулся нижней поверхности, исследуя. Та же гладкая, прохладная текстура. Но… было что-то еще. Едва уловимое тепло в самой глубине? Или это было его собственное тепло, отдаваемое камню? И… вкус. Чистый, минеральный, как влажный камень после дождя, с легким, едва уловимым оттенком чего-то… металлического? Древнего? Непривычного, но не отталкивающего. Одновременно его левая рука начала двигаться. Он сжал пальцы вокруг основания левого члена и начал медленно, ритмично двигать рукой вверх-вниз. Трение его ладони о гладкую, прохладную поверхность было странным, почти фрикционным. Он чувствовал каждую микронеровность своей кожи на идеальной глади камня. Твердость в его руке была абсолютной, неподатливой, но движение было плавным, почти без усилий. Он наращивал темп, следуя какому-то внутреннему, пьяному ритму, сосредоточившись на двойной сенсорной атаке – рука и рот. И вот тогда это случилось. Тишину комнаты, нарушаемую только его собственным тяжелым дыханием и скользящим звуком ладони по камню, разорвал звук. Низкий. Глубокий. Гортанный. Стон. Он исходил откуда-то сверху. От Козу. Кай замер на мгновение, рот все еще обхватывал правый член, рука сжала левый. Его глаза широко распахнулись, устремившись вверх, вдоль мощного торса, к лицу генерала. Козу стоял неподвижно, как и прежде. Но его голова была слегка запрокинута назад, обнажая мощную линию челюсти и горла. Его глаза были закрыты. На обычно бесстрастном каменном лице читалось… что? Не боль. Не страдание. Напряжение. Глубокое, сконцентрированное напряжение. Его губы были слегка приоткрыты, и из них снова вырвался звук. Тот же стон, но громче, протяжнее. Вибрация, исходившая из самой глубины его каменной груди. Это не был человеческий звук страсти. Он был глубже, резонанснее, как скрип огромных каменных плит, сдвигающихся под давлением. Но в нем не было сомнений – это был звук ощущения. Чувственного отклика. – Черт… – мысленно выдохнул Кай, ощущая, как волна триумфального возбуждения накрывает его с головой. Его шутка, его дерзость, его прикосновение – они достигли этого незыблемого камня! Они пробудили в нем чувствительность! Камень стонал под его руками… под его ртом! Это открытие подстегнуло его, как удар хлыста. Страх окончательно испарился, оставив только пьяную, всепоглощающую жажду больше. Больше реакции. Больше этих странных, первобытных звуков. Больше власти над этим каменным богом. Он возобновил движения с удвоенной силой и скоростью. Его рука двигалась по левому члену быстрее, сжимая сильнее, ладонь скользила вверх-вниз по идеально гладкому, прохладному стволу, фокусируясь на головке, проводя большим пальцем по ее чувствительной окружности. Одновременно он углубил прием правого члена в рот. Он опустил голову ниже, заставляя свой рот принять больше длины, чувствуя, как прохладная твердыня давит на нёбо, на язык. Он начал активно работать языком, облизывая нижнюю поверхность, сосредотачиваясь на уздечке (если такова была у камня), водил кончиком языка вокруг головки, применяя давление, сосал с интенсивностью, граничащей с отчаянием. Его свободная правая рука поднялась и обхватила основание правого члена, который он не мог взять в рот полностью, начав его ритмично надрачивать в унисон с движениями рта. Он стал центром бури ощущений для каменного генерала. Двойная атака – механическая стимуляция двух одинаково чувствительных органов. Кай чувствовал изменения. Тело Козу не дрожало, но казалось… вибрировало изнутри. Как будто мощный мотор запустился в его глубине. Прохладная поверхность членов под его руками и во рту… казалось, стала чуть теплее? Или это было тепло его собственного тела, передающееся камню? Трудно было сказать. Но напряжение в массивной фигуре нарастало. Оно было осязаемым, как электричество в воздухе перед грозой. Стоны участились. Они уже не были единичными. Они вырывались из приоткрытых губ Козу низкими, прерывистыми рычащими звуками, похожими на отдаленные камнепады. – Уннх… Гррмм… – звуки были грубыми, лишенными человеческой модуляции, но в них была неоспоримая, нарастающая интенсивность. Кай ловил их ухом, и каждый новый звук заставлял его сердце бешено колотиться, а собственное возбуждение достигать невероятных высот. Он чувствовал себя укротителем драконов, дерзнувшим прикоснуться к самому опасному зверю и обнаружившим его уязвимость. Он поднял глаза, не прекращая движений. Козу смотрел на него сверху вниз. Его красные глаза были открыты, и в них горел невероятный огонь. Не гнева. Не ненависти. Это был огонь чистой, необузданной чувственности, смешанной с глубочайшим изумлением. Камень горел. Его каменные губы снова приоткрылись, и на этот раз из них вырвалось нечто больше похожее на слово, на хриплый, гортанный выдох: – Кай… Имя. Просто имя. Но произнесенное этим низким, вибрирующим, нечеловеческим голосом, пропитанным нарастающим напряжением, оно прозвучало как гром. Как признание. Как приказ продолжать. Кай застонал сам в ответ, звук приглушенный членом во рту, но полный отклика, возбуждения и дикой радости победы. Он ускорился до предела, его движения стали почти яростными. Рука на левом члене работала как поршень, сжимая, скользя, доводя. Рот и рука на правом – синхронная машина наслаждения. Он чувствовал, как напряжение в каменном теле перед ним достигло критической точки. Вибрация внутри стала ощутимой даже через пол, через его колени. Стоны Козу превратились в непрерывный, низкий гул, похожий на грохот приближающегося обвала. Его глаза, пылающие красным адом, были прикованы к лицу Кая, к его губам, обхватившим его плоть. Каменные пальцы генерала, до сих пор висевшие вдоль тела, сжались в кулаки, напряглись, когти (если они были) впились в ладони. – Да… – прошипел Кай, отрываясь на секунду от члена, чтобы вдохнуть воздух, его губы блестели слюной. Он встретился взглядом с горящими красными безднами. – Да, Козу… вот так… – его голос был хриплым от усилий и возбуждения. Он тут же вернулся к своему занятию, удвоив усилия на правом члене, в то время как его левая рука достигла бешеного темпа на левом. Он чувствовал это. Чувствовал, как каменная твердыня в его руке и во рту пульсирует. Не так, как человеческая плоть, а мощными, глубокими ударами, словно сердцебиение самой горы. Напряжение достигло пика. Воздух вокруг Козу казался сжатым, заряженным статикой. И тогда Козу издал звук, который не был ни стоном, ни рыком. Это был рев. Низкий, протяжный, сотрясающий самый фундамент монастыря рев, полный нечеловеческой мощи и первобытного освобождения. Его тело не дернулось в спазме, а застыло в абсолютном, максимальном напряжении на долю вечности. Казалось, все его каменное существо сжалось в одну точку невероятной интенсивности. А потом… наступила разрядка. Из кончиков обоих членов, почти одновременно, хлынула не жидкость, а… свет. Ослепительно-белый, с голубоватым отливом, как сгущенный лунный свет или электрический разряд. Он не был густым, как сперма, а скорее похож на концентрированную энергию, вырывающуюся под давлением. Струи ударили с силой. Одна – в потолок, оставив светящееся пятно на деревянных балках. Другая – Каю прямо в лицо и грудь. Ощущение было шокирующим. Не жжение, а… пронизывающий холод! Как ледяной ветер, смешанный с электрическим током. Кай вскрикнул, отпрянув назад, едва не падая на спину. Его лицо и шею обдало ледяными брызгами этой каменной эссенции. Она не была липкой, скорее… энергетически плотной, оставляющей на коже ощущение легкого покалывания и мгновенного холода, который тут же начал рассеиваться, словно испаряясь в воздухе. На его коже не осталось следов, только ощущение свежести, как после омовения в горном источнике, и легкое онемение губ. Он сидел на коленях, тяжело дыша, вытирая лицо тыльной стороной дрожащей руки, смотря на Козу с широко раскрытыми, потрясенными глазами. Генерал стоял, слегка наклонившись вперед, опираясь ладонями о свои мощные бедра. Его четыре руки были устойчивы, но в них чувствовалась дрожь – не слабости, а колоссального напряжения, только что отпущенного. Его грудь вздымалась глубоко, редко, как у бегуна на длинную дистанцию после финиша. Из его слегка приоткрытых губ вырывались короткие, хриплые выдохи, похожие на шипение раскаленного металла, опущенного в воду. Глаза… глаза все еще горели, но пламя в них сменилось с бушующего пожара на тлеющие угли – глубокие, насыщенные, усталые. В них не было ни сожаления, ни стыда. Было… удовлетворение? И все то же изумление, смешанное теперь с какой-то новой, неведомой глубиной. Его взгляд медленно опустился на Кая, сидящего у его ног, с вымазанным в… в его эссенции лицом. Взгляд был тяжелым, оценивающим, и в нем промелькнуло что-то, что можно было принять за… интерес? Признательность? Каменное любопытство, перешедшее на новый уровень? Кай не мог оторвать глаз. Его собственное возбуждение, достигшее пика в момент кульминации Козу, все еще пульсировало в нем, но было оттеснено шоком и потрясением от увиденного и испытанного. Он только что… он заставил каменного генерала… это. Энергией. Светом. Холодом. Это было нечеловечески. Странно. Пугающе. И… невероятно, дико возбуждающе. Его разум, затуманенный алкоголем и адреналином, пытался осмыслить произошедшее, но тонул в хаосе ощущений: прохлада камня на губах, вибрация стона в ушах, ледяная вспышка на лице, тяжелый, насыщенный взгляд сверху. Он попытался что-то сказать. Открыл рот. Но издал только хриплый, бессмысленный звук. Язык отказался повиноваться. Он все еще чувствовал онемение, остаточный холод от каменного света. Он поднял дрожащую руку, указывая то на Козу, то на себя, то на пятно света на потолке. Его глаза выражали немой вопрос, смешанный с остатками пьяной лихорадки и зарождающимся ужасом перед последствиями того, что он натворил. Козу выпрямился. Его дыхание стало ровнее, но все еще глубоким. Он посмотрел на свои обнаженные бедра, на два члена, которые теперь мягко опустились, все еще впечатляющие, но лишенные прежней напряженной твердости, вернувшиеся к состоянию покоя. Он посмотрел на Кая. Затем, медленно, очень медленно, он поднял одну из своих верхних рук. Не для удара. Не для угрозы. Он протянул ее к Каю. Массивная, каменная ладонь с толстыми пальцами была обращена вверх, в немом вопросе или… приглашении? Тишина в комнате вернулась, но теперь она была иной. Густой, насыщенной только что отзвучавшими стонами, запахом камня, мужчины и чего-то озонного, и тяжелым дыханием двух существ, только что переживших нечто запредельное. Красные глаза Козу, тлеющие в полумраке, ждали. Что теперь? Ладонь Козу, массивная и прохладная, как отполированный плитняк, застыла в воздухе, в немом вопросе или приглашении. Кай сидел на корточках на белоснежном ковре, его лицо и грудь все еще ощущали ледяное покалывание от каменной эссенции, смешанное с жаром собственного возбуждения и остатками алкогольного тумана. Шок от кульминации Козу медленно рассеивался, уступая место новой волне нахлынувших чувств – ликующему триумфу, острой животной жажде продолжения и щемящему страху перед тем, куда завела его пьяная дерзость. Взгляд, устремленный на него сверху, был неумолим. Красные угли в глубинах глаз Козу горели с новой силой – не изумлением уже, а требованием. Ожиданием. Дрожь в руках Кая не утихла, но теперь она была от возбуждения, а не от шока. Он не взял протянутую руку. Вместо этого он уперся ладонями в прохладный пол, оттолкнулся и поднялся на ноги. Его движения были все еще слегка неуверенными, ноги ватными, но внутри бушевала энергия, подпитанная только что обретенной властью и диким желанием. Он не отводил взгляда от Козу. Его собственные глаза, темные от расширенных зрачков, блестели азартом и вызовом. – Нет, Генерал, – прошептал он хрипло, его голос звучал глубже, увереннее, чем минуту назад. – Ты показал мне свою… каменную правду. – он кивнул в сторону еще не до конца пришедших в состояние покоя членов. – Теперь… моя очередь вести. Он сделал шаг вперед, не к протянутой руке, а мимо Козу, к огромной кровати, утопающей в бордовом бархате и мягких подушках. Он не оглядывался, но чувствовал на спине тяжесть каменного взгляда, следовавшего за каждым его движением. Кай подошел к краю кровати, его пальцы скользнули по роскошному покрывалу. Он повернулся, опершись бедрами о край матраса, и посмотрел на Козу, стоящего посреди комнаты, все еще обнаженного ниже пояса, с опущенной рукой. – Сюда, – приказал Кай, его тон был мягким, но не допускающим возражений. Он махнул рукой в сторону кровати. – Ложись. На спину. Козу медленно опустил руку. Его красные глаза сузились, изучая Кая. В них мелькнуло что-то – оценка, вызов, принятый? Без единого слова, с той же плавной, нечеловеческой грацией, он развернулся и сделал несколько шагов к кровати. Массивное тело опустилось на край, заставив пружины тихо застонать под его весом. Он откинулся назад, его спина легла на мягкое покрывало, голова утонула в одной из огромных подушек. Четыре руки расположились вдоль тела, ладонями вверх. Он лежал, как каменный идол на алтаре, его белая кожа резко контрастировала с глубоким бордовым бархата. Его красные глаза, неотрывные от Кая, горели ожиданием и все той же тлеющей интенсивностью. Кай замер на мгновение, впитывая вид. Мощь, покоряющаяся его воле. Опасность, приглашающая к игре. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он подошел к кровати, остановившись между расставленных ног Козу. Его пальцы потянулись к поясу своего красного кимоно. Движения были нарочито медленными, театральными, полными обещания. Он развязал пояс, позволив ткани свободно разойтись. Затем он стянул кимоно с плеч. Теперь он был обнажен выше пояса(не полностью), его загорелая кожа, испещренная шрамами недавних боев, блестела в мягком свете лампы с вишневым абажуром. Мускулы на груди и животе играли под кожей от быстрого дыхания. Низ – простые черные штаны, плотно облегающие бедра. Но он не стал снимать их полностью. Не сейчас. Он сохранил интригу. Вместо этого он поставил одну коленку на край кровати, между бедер Козу. Потом вторую. И медленно, с преувеличенной грацией, уселся верхом на каменный торс генерала. Не на гениталии – нет. Он опустил свои ягодицы чуть выше, на плоский, твердый, как скала, живот Козу, прямо под реберной дугой. Он почувствовал прохладную твердость камня под тонкой тканью своих штанов, контрастирующую с жаром его собственной кожи. Козу не шелохнулся. Но его дыхание стало глубже, реже. Красные глаза, прикованные к лицу Кая, сузились еще больше. Его губы снова слегка приоткрылись. Кай улыбнулся ему сверху вниз – улыбкой победителя, укротителя, соблазнителя. – Удобно? – игриво спросил он, слегка покачивая бедрами из стороны в сторону. Ткань его штанов скользила по гладкой, прохладной поверхности каменного живота. Трение было легким, почти неощутимым для Козу, но для Кая – наэлектризованным контактом. – Ну что, Каменный Великан… нравится вид? Козу не ответил. Но его нижняя пара рук, лежавшая вдоль тела, медленно поднялась. Массивные, прохладные ладони легли на бедра Кая, чуть выше колен. Прикосновение было твердым, властным, но не болезненным. Оно фиксировало, приковывая Кая к месту. Кай почувствовал мурашки, побежавшие по коже под этим прохладным захватом. – Ого… целых четыре руки, – усмехнулся Кай, но его голос слегка дрогнул. Инициатива начала ускользать. Он попытался сохранить контроль, усилив движения бедер. Он начал двигаться медленнее, но с большей амплитудой, описывая круги и восьмерки ягодицами по твердому животу Козу. Ткань натягивалась, обрисовывая форму его тела, трение становилось более ощутимым. Он наклонился вперед, упершись ладонями в широкую каменную грудь Козу, прямо над местом, где должно было биться сердце. Камень под ладонями был гладким, прохладным, но живым – он чувствовал ту же глубинную вибрацию, что и раньше, пульсирующую с новой силой. И тогда Козу застонал. Низкий, протяжный звук, похожий на скрип древних камней. Он вырвался из его приоткрытых губ, когда Кай особенно сильно надавил бедрами, сместившись чуть ниже, почти к началу лобковой зоны. Глаза Козу на мгновение закатились, затем снова приковались к Каю, пылая уже не просто интересом, а настоящим, нечеловеческим голодом. – Да… – прошептал Кай, его собственное дыхание стало прерывистым. Он почувствовал, как каменные пальцы на его бедрах сжались чуть сильнее. – Вот так… чувствуешь? – он повторил движение, целенаправленно, с нажимом, чуть ниже, к тому месту, где начинался лобок. Еще один стон, громче, вибрирующий, ответил ему. Козу слегка приподнял бедра, инстинктивно ища большего контакта, большего трения. Но Кай не давал ему этого. Он играл. Он отводил бедра чуть выше, уменьшая давление, заставляя Козу скулить от неудовлетворенности – низкое, гортанное рычание. Затем снова опускался, усиливая трение, вызывая новый, более глубокий стон. Его руки на каменной груди скользили вверх, к мощным плечам, вниз – к твердым соскам, похожим на маленькие каменные пуговицы. Он сжимал их пальцами, ощущая ту же податливую упругость, что и в губах. Козу дернулся всем телом, издав резкий, короткий звук, похожий на удар кремня о сталь. – Чувствительный… – констатировал Кай с торжествующей ухмылкой, продолжая стимулировать соски. – Везде чувствительный… И тогда Козу предпринял ответный ход. Его верхняя пара рук, до сих пор лежавшая без движения, поднялась. Огромные, прохладные ладони скользнули под развевающиеся полы расстегнутого кимоно Кая (которое он сбросил, но оно все еще частично прикрывало его спину, свисая с плеч) и легли на его оголенную талию. Прикосновение было шокирующим – ледяная твердость на горячей, влажной от пота коже. Кай ахнул, выгнув спину дугой. Пальцы Козу были невероятно сильными, но не сдавливали. Они исследовали. Они скользили по изгибам талии, по ребрам, по напряженным мышцам спины, чуть выше края штанов. Их прохлада обжигала, заставляя Кая вздрагивать и стонать самому. Его ритмичные движения бедрами сбились, стали хаотичными. – Ах… черт… – выдохнул он, теряя контроль над игрой. Каменные пальцы на его талии были как ледяные тиски, парализующие и возбуждающие одновременно. Они опускались ниже, к ягодицам, ощупывая их форму сквозь тонкую ткань штанов, надавливая. Кай застонал громче, его голова запрокинулась назад. Он чувствовал, как его собственное возбуждение, и без того сильное, достигло критической точки под этим двойным воздействием – трением о каменный живот снизу и ледяным исследованием рук Козу сверху. И вот тогда Козу совершил движение, которого Кай никак не ожидал. Генерал мощно уперся локтями в матрас и приподнял верхнюю часть туловища. Его лицо оказалось всего в дюйме от лица Кая. Красные глаза пылали в полумраке, заполняя весь мир Кая. Кай замер, загипнотизированный, его дыхание сплелось с дыханием Козу – горячим, с легким запахом камня и чего-то древнего, минерального. Козу не стал ждать. Он наклонился вперед. Его губы – те самые, прохладные, гладкие, чувствительные – прижались к губам Кая. Это не был нежный поцелуй. Это было завоевание. Требование. Губы Козу были твердыми, настойчивыми. Они раздвинули губы Кая, не встречая сопротивления. Внутри было прохладно, гладко, инородно. Язык Кая инстинктивно встретил вторжение, и… коснулся чего-то твердого, гладкого. Зубов? Но не просто зубов. Он почувствовал острые клыки – не два, а четыре сверху и четыре снизу? Восемь острых, как бритва, точек, окружающих ровный ряд таких же гладких, каменных зубов. Ощущение было пугающим и невероятно возбуждающим. Кай издал стон прямо в рот Козу – звук смеси шока, страха и неконтролируемого желания. Его руки впились в каменные плечи генерала, цепляясь. Поцелуй был властным, глубоким, исследующим. Козу, казалось, впитывал его дыхание, его сущность. Его верхние руки на талии Кая притянули его ближе, почти прижимая к каменной груди, в то время как нижние руки на бедрах удерживали его на месте. Затем Козу оторвался от его губ. Его голова сместилась. Губы и острые клыки коснулись шеи Кая, чуть ниже уха. Сначала это было просто прикосновение – прохладное, влажное. Потом – нажим. Осторожный, но неумолимый. – Козу… – попытался протестовать Кай, но его голос сорвался в хрип. Клыки вонзились. Боль! Острая, пронизывающая, как укус змеи! Но почти сразу за ней пришла волна… чего-то иного. Горячего, распространяющегося. Как будто по венам разлился жидкий огонь, смешанный с ледяной прохладой камня. Кай вскрикнул, дико выгнувшись, но руки Козу удерживали его с нечеловеческой силой. Он почувствовал, как клыки погружаются глубже, протыкая кожу, достигая мышц. Теплая струйка крови потекла по его шее, но боль быстро трансформировалась в странное, оглушающее удовольствие. Волны жара и холода пульсировали от места укуса по всему телу, достигая паха, где его собственное возбуждение стало почти болезненным. Его зрение помутнело, окрасившись в красные и золотые всполохи. – Ах! Н-нет… Да… – он застонал, не в силах контролировать звуки, вырывающиеся из его горла. Его тело извивалось в руках Козу, но не для того, чтобы вырваться, а в поисках большего трения, большего контакта. Его бедра бешено двигались сами по себе, ягодицы терлись о каменный живот, создавая интенсивное трение сквозь ткань штанов. Каждая нервная клетка в его теле горела, кричала от смеси боли и невероятного, запретного наслаждения. Козу не отпускал. Он не высасывал кровь, как вампир. Он держал. Его клыки были глубоко в шее Кая, его рот прижимался к коже. Казалось, он впитывал не жидкость, а саму жизненную силу, самую суть огненного ниндзя. Его стоны стали громче, сливаясь со стонами Кая в один хаотичный, животный дуэт. Тело генерала под Каем напряглось, как тетива лука. Каменные пальцы на его бедрах и талии впились в плоть, оставляя синяки, которые проступят позже. Вибрация внутри Козу усилилась, превратившись в почти слышимый гул, как работающий мотор глубоко в недрах скалы. Кай чувствовал, как теряет связь с реальностью. Боль от укуса, волны огня и льда от него, интенсивное трение бедер о камень, пронизывающий холод и властная сила рук Козу, исследующих его спину и ягодицы под кимоно… Все слилось в один ослепляющий вихрь ощущений. Его разум отключился. Остались только тело, отвечающее дикой, неконтролируемой страстью, и каменный идол под ним, на алтаре которого он приносил себя в жертву. Его стоны превратились в сплошной, высокий вой, прерываемый только рыданиями и хриплыми выкриками имени: «Козу! Козу!» Он был на краю. Краю чего? Безумия? Освобождения? Он не знал. Знало только его тело, бешено двигающееся, ищущее своего собственного апокалипсиса в трении о незыблемый камень. И Козу, его каменный бог, его мучитель и источник невероятного наслаждения, вел его к этому краю своими клыками, своими руками, своим всепоглощающим присутствием. Мир сузился до размеров кровати, до точки соприкосновения тел, до пронзительного звука их слившихся стонов и жутковатого гула вибрирующего камня. И где-то в этой какофонии чувств Кай понял, что уже не может остановиться. Что точка невозврата осталась далеко позади. Что он тонет в каменных объятиях, и ему это нравится. Мир Кая сузился до точки боли-наслаждения на шее, до вихря ощущений, сотрясающих его тело. Клыки Козу были якорем, впившимся в его плоть, из которого растекались волны огня и льда, сплетаясь в невыносимый, сладостный паралич. Его собственные стоны сливались с низким гулом, исходящим из каменной груди под ним, в единую симфонию животной страсти. Он извивался не для освобождения, а для большего – большего трения бедер о неумолимый камень живота, большего давления властных рук на его талию и ягодицы, большего погружения в этот безумный вихрь. Именно в этом пике, когда сознание Кая уже готово было раствориться в красном мареве, Козу действовал. Резко. Решительно. Как генерал на поле боя, видящий момент для решающего маневра. Его клыки вырвались из шеи Кая с влажным, причмокивающим звуком. Кай вскрикнул – от внезапной пустоты, от потери этого дьявольского якоря наслаждения-боли. Одновременно руки Козу – все четыре – сомкнулись на теле Кая с нечеловеческой силой и координацией. Нижние руки на бедрах и верхние на талии под кимоно сжались в железный захват. Кай ощутил себя куклой в руках титана. Не было ни малейшего шанса на сопротивление. Да он и не пытался. Алкоголь, адреналин, шок и нахлынувшее после укуса странное, оглушающее расслабление парализовали его волю. В одно плавное, мощное движение, словно переворачивая страницу книги, Козу развернул их обоих. Сила была колоссальной, но контролируемой. Кай не ударился, не почувствовал боли – только стремительное смещение мира. Ощущение полета, вращения. И вот он уже не наверху, а *внизу*. Его спина вдавилась в мягкое бордовое покрывало и гору подушек. Его ноги были разведены, бедра все еще в цепких каменных объятиях рук Козу. А над ним, заполняя все поле зрения, нависла массивная, белая фигура генерала. Козу стоял на коленях между его ног, его тень поглотила Кая целиком. Красные глаза, пылающие теперь чистым, неразбавленным огнем желания, смотрели на него сверху вниз. В них не было вопроса. Был приказ. Требование полной капитуляции. Кай лежал, тяжело дыша. Его шея пульсировала болью и странным жаром, две маленькие точки крови проступали на коже. Его кимоно, и без того спущенное с плеч, съехало еще ниже, обнажая всю грудь и живот. Низ… низ все еще был в штанах и трусах, но они внезапно казались жалким, ненужным барьером. Он чувствовал на себе взгляд Козу, скользящий по его телу – по оголенной груди, по затянутому в ткань возбуждению, по разведенным бедрам. Этот взгляд был как физическое прикосновение, обжигающе-прохладное. Козу не стал медлить. Его нижняя левая рука (одна из тех, что держала бедро Кая) отпустила хватку. Массивная, прохладная ладонь легла на живот Кая, чуть ниже пупка. Кай вздрогнул от прикосновения. Затем пальцы Козу скользнули вниз, к поясу штанов. Они не рвали, не дергали. Действовали с неожиданной, почти хирургической точностью. Толстые, но удивительно ловкие пальцы нашли пуговицу, расстегнули ее. Застежка-молния опустилась с тихим шелестящим звуком, который громко прозвучал в тишине комнаты. Затем те же пальцы зацепились за ткань трусов и штанов вместе и потянули вниз. Кай не сопротивлялся. Он лишь приподнял бедра, облегчая задачу, чувствуя, как жар стыда и невероятного возбуждения заливает его лицо. Ткань сползла с его ног, оставив его полностью обнаженным ниже пояса перед этим каменным богом. Его член, твердый и пульсирующий, стоял вертикально, реагируя на холодный воздух и еще более холодный взгляд. Он чувствовал себя абсолютно открытым, уязвимым, как никогда в жизни. И в этой уязвимости была своя, извращенная свобода. Козу сбросил штаны и трусы Кая с кровати. Его взгляд задержался на обнаженном теле под ним, на возбуждении Кая. Красные глаза сузились, в них мелькнуло что-то… удовлетворенное? Жадное? Затем он поднял голову, его взгляд скользнул по комнате. Он заметил прикроватную тумбочку – темное дерево, лампа, книга, очки в футляре… Его взгляд остановился на небольшом, цилиндрическом флаконе из темного стекла, стоящем рядом с книгой. Смазка. Обычная, человеческая, купленная когда-то Каем "на всякий случай" и благополучно забытая. Как Козу знал? Как он догадался, что именно там? Был ли это холодный расчет, интуиция хищника или просто удачный взгляд? Кай не успел подумать. Козу протянул одну из своих верхних рук (та, что была свободна от удержания бедра Кая). Его пальцы обхватили флакон с удивительной аккуратностью для такой массивной конечности. Он поднес его к глазам, повертел, оценивая. Затем большим пальцем отодвинул крышку-дозатор. Запах – легкий, нейтральный, слегка сладковатый – заполнил небольшое пространство между ними. Козу перевернул флакон, выдавив прозрачно-белую, скользкую массу на пальцы своей нижней правой руки. Кай замер, наблюдая за этим процессом с затаенным дыханием. Вид был сюрреалистичным: огромный каменный генерал, с невозмутимым лицом, наносит смазку на свои толстые, прохладные пальцы с сосредоточенностью хирурга перед операцией. Эротика смешивалась с абсурдом и щемящим страхом. Затем Козу опустил руку. Его смазанные пальцы приблизились к телу Кая. Не к члену. Нет. Они направились ниже, к месту между разведенных бедер, к тому самому сокровенному, защищенному входу, который никогда не знал ничего, кроме собственных пальцев Кая в редкие моменты уединенного исследования. Кай инстинктивно напрягся. Его ноги попытались сомкнуться, но нижняя левая рука Козу (все еще держащая одно бедро) и его собственный вес не дали этого сделать. Он почувствовал холодок смазки еще до прикосновения. – Козу… подожди… – вырвалось у Кая хриплым шепотом. Страх вернулся, острый и холодный, смешиваясь с остатками возбуждения. – Там… я не… это не… Но Козу не слушал. Его красные глаза были прикованы к цели. Первый палец, толстый, прохладный и скользкий, коснулся чувствительного кольца мышц. Кай вскрикнул – от неожиданности, от холода, от щекотки и страха. Палец не стал силой проникать. Он начал кружить. Медленно, нежно, с нарастающим давлением, распределяя смазку, массируя напряженные мышцы. Ощущение было… странным. Непривычным. Холодным. Но не болезненным. Щекотливым до мурашек. Кай застонал, его тело снова задрожало, но теперь уже не только от возбуждения, а и от этой новой, интимной стимуляции. – Ах… ч-что ты… – он попытался протестовать, но протест утонул в новом стоне, когда палец Козу надавил сильнее, растягивая, но все еще не проникая. Холод смазки смешивался с прохладой камня, создавая уникальное ощущение. Каменные пальцы были невероятно гладкими, даже под слоем смазки это чувствовалось. – Расслабься, – прорычал Козу сверху. Его голос был низким, вибрирующим, властным. Это было не просьбой, а приказом, подкрепленным неумолимым давлением пальца. – Прими. Кай попытался. Он глубоко вдохнул, выдохнул, пытаясь заставить мышцы тазового дна подчиниться. Но страх и незнакомое ощущение заставляли их сжиматься сильнее. Палец Козу уперся в барьер. Генерал не стал применять грубую силу. Он наклонился ниже. Его лицо оказалось совсем рядом с лицом Кая. Красные глаза пылали в полумраке. – Смотри на меня, – приказал он. Кай, загипнотизированный, подчинился. Их взгляды скрестились. И тогда Козу повторил движение пальцем – то же круговое, массирующее, но теперь с гораздо более сильным, уверенным нажимом. Одновременно с гулом. Низким, глубоким, исходящим из самой грудины, вибрацией, которая передавалась через тело Кая, лежащего под ним. Это был не звук, а физическое ощущение – ритмичные волны, проходящие через кости, мышцы, достигая самого центра его существа. Это сработало. Странная вибрация, смешанная с гипнотическим взглядом и неумолимым давлением, подействовала как релаксант. Мышцы Кая дрогнули, сдались. Палец Козу вошел. Неглубоко, всего на одну фалангу, но это был прорыв. Кай вскрикнул – резко, громко. Боль! Острая, режущая боль растяжения! Слезы брызнули из его глаз. Он зажмурился, его тело напряглось как струна. – Дыши, – прозвучал сверху тот же низкий голос, властный, но без злобы. Палец не двигался. Он просто был внутри, прохладный, инородный, невероятно толстый. Боль медленно отступала, сменяясь ощущением распирания, заполненности, незнакомого давления. Кай открыл глаза, слезы текли по вискам. Он видел лицо Козу, его сосредоточенный, изучающий взгляд. – Х-холодно… – прошептал он. Козу не ответил. Он начал медленно двигать пальцем. Вперед-назад. Всего на сантиметр, не глубже. Ощущение было мучительным и… странно возбуждающим. Боль притуплялась с каждым движением, сменяясь нарастающим чувством растяжения, адаптации. Прохлада камня внутри была шокирующей, но не отталкивающей. Кай застонал – на этот раз стон был смесью боли и нарастающего, извращенного удовольствия. Его собственный член, который на мгновение опал от боли, снова начал наполняться кровью, пульсируя в такт движениям пальца Козу. Генерал почувствовал это. Его губы растянулись в подобии улыбки, обнажив ряды гладких зубов и острые клыки. Он добавил смазки – на этот раз прямо внутрь, выдавив еще немного из флакона своей верхней рукой прямо на основание пальца, уже находящегося внутри Кая. Охлаждающая волна скользкой жидкости заставила Кая вздрогнуть и застонать громче. Затем движение пальца возобновилось, теперь с большей амплитудой, глубже. Боль вернулась, но была уже терпимой, смешиваясь с настойчивым давлением и этой странной, прохладной стимуляцией. Козу наблюдал. Его красные глаза не отрывались от лица Кая, читая каждую гримасу боли, каждый стон, каждое изменение дыхания. Он видел, как напряжение в теле Кая сменяется вынужденным расслаблением, как боль уступает место настороженному принятию, а затем – робким признакам удовольствия. Он слышал, как стоны становятся менее резкими, более протяжными. Чувствовал, как внутренние мышцы Кая начинают не столько сопротивляться, сколько обхватывать его палец, адаптируясь к его форме и прохладе. Тогда он добавил второй палец. Новая волна боли, более острой. Кай закричал, выгнув спину, его ноги дернулись в захватах Козу. Два пальца! Толстых, каменных, прохладных! Они растягивали его неумолимо, с нечеловеческой силой. Ощущение было невыносимым. Он чувствовал, как рвется, как горит изнутри. – Нет! Слишком! Стой! – он забился, слезы текли ручьями. Но Козу не останавливался. Его лицо было каменной маской концентрации. Он двигал пальцами медленно, но неумолимо – разводя их в стороны, растягивая, массируя внутренние стенки. Смазка облегчала скольжение, но не боль от растяжения. Вибрация, исходящая от Козу, снова усилилась, пронизывая Кая, заставляя его внутренности резонировать, смешивая боль с какой-то глупой, электрической стимуляцией. Его стоны превратились в сплошной, прерывистый плач, перемежаемый хриплыми выкриками. Но постепенно, очень постепенно, тело начало поддаваться. Боль не исчезла, но стала фоновой, терпимой. Ощущение распирания, заполненности стало… доминирующим. И в нем начали проскальзывать искры. Искры удовольствия. Когда пальцы Козу, двигаясь, задевали определенные точки внутри. Микроскопические удары электричества, посылающие волны тепла к его собственному члену, заставляющие его дергаться и выделять капли смазки. Кай застонал по-другому – протяжно, почти с благодарностью. Его тело перестало вырываться. Оно прижималось к пальцам, ища большего контакта, большего давления там, где было хорошо. Козу почувствовал это изменение. Его улыбка (если это можно было назвать улыбкой) стала шире. Он начал двигать пальцами быстрее, увереннее, целенаправленно. Он раздвигал их шире, растягивая Кая до предела, который казался невозможным. Он сгибал пальцы, нащупывая, исследуя внутренний ландшафт, находя те самые чувствительные зоны и атакуя их с методичной точностью. Каждый удачный нажим заставлял Кая взвизгивать и выгибаться, не в силах сдержать реакцию. Боль от растяжения смешалась с нарастающей волной внутренней стимуляции, создавая коктейль невероятной, извращенной интенсивности. Кай плакал и стонал от удовольствия, его руки вцепились в покрывало, его ноги дрожали в захватах Козу. Генерал наблюдал за его мучением-экстазом. Его собственное дыхание стало глубже, реже. Его члены, видимые между ног Кая, снова были в полной боевой готовности – два белых, гладких столба, пульсирующих едва уловимо, готовых к бою. Он видел, как Кай адаптируется, как его внутренние мышцы начинают принимать растяжение, как они сжимаются вокруг его пальцев уже не со страхом, а с жадностью. Тогда он медленно, очень медленно, вытащил пальцы. Кай ахнул от внезапной пустоты, чувствуя, как его тело инстинктивно сжалось, пытаясь удержать утраченное заполнение. Ощущение было странным – облегчение смешанное с разочарованием. Козу посмотрел на свои пальцы, блестящие от смазки и внутренних выделений Кая. Затем его взгляд поднялся на Кая, лежащего под ним – измученного, плачущего, но с горящими от возбуждения глазами и членом, стоящим как камень. Генерал взял флакон снова. На этот раз он выдавил щедрую порцию смазки не на пальцы, а… прямо на свои два члена. Он нанес ее тщательно, медленно, обхватывая каждый толстый, прохладный ствол скользкой ладонью, распределяя густую жидкость по всей длине. Вид был одновременно отвратительным и невероятно эротичным: каменный гигант, методично смазывающий свое двойное оружие перед решающим штурмом. Он отбросил флакон. Его руки вернулись к бедрам Кая, фиксируя их с неумолимой силой. Его красные глаза снова встретились с глазами Кая. В них не было сомнений. Только твердая, каменная решимость. – Готовься, Огненный, – прорычал Козу, его голос был низким громом, предвещающим бурю. Он придвинулся ближе. Кай увидел, как два смазанных, блестящих члена, чуть больше человеческих, толще, тяжелее, направляются к его только что растянутому, все еще пульсирующему от боли и остаточного удовольствия входу. Один? Нет. Оба. Они были рядом, их головки касались друг друга и его собственной чувствительной кожи одновременно, прохладные и неумолимые. Страх накрыл Кая новой, ледяной волной. Два. Он только что едва принял два пальца! А это… это было в разы больше! В разы! Он попытался отползти, сжаться, но руки Козу были как тиски. Он только смог бессильно покачать головой, его глаза полные ужаса и немой мольбы. – Нет… Козу, пожалуйста… не поместится… ты… ты разорвешь меня… – его голос был слабым, прерывистым от рыданий. Козу проигнорировал мольбу. Он наклонился ниже, его лицо снова оказалось близко к лицу Кая. Его дыхание, горячее и пахнущее камнем, овеяло Кая. – Примешь, – заявил он, и это был не прогноз, а констатация факта. Его бедра двинулись вперед с мощным, неостанавливаемым напором. Две смазанные, прохладные, невероятно твердые головки уперлись в растянутое, но все еще сопротивляющееся мышечное кольцо. Боль. Белая, ослепляющая, разрывающая боль. Кай закричал так, как никогда не кричал в жизни. Его мир взорвался в агонии. Он чувствовал, как его тело рвется, как нечеловеческая сила растягивает его до невозможного предела. Головки Козу входили медленно, с чудовищным давлением, преодолевая сопротивление мышц и костей. Казалось, они не войдут никогда. Что он просто лопнет пополам. Слезы хлынули градом, его крики переходили в хриплые вопли. Он дергался в руках Козу как рыба на крючке, но генерал держал его с железной хваткой, не давая сбежать, не давая даже пошевелиться, чтобы не причинить еще больше вреда. Козу не останавливался. Его лицо было напряжено от усилия, красные глаза горели адским огнем сосредоточенности. Он вжимался. Миллиметр за миллиметром. Смазка шипела, смешиваясь с его слезами. Боль была вселенской. Кай чувствовал каждую микроскопическую трещину, каждое растяжение связок, каждое смещение внутренних органов под этим каменным натиском. Его крики стали беззвучными, перейдя в открытый рот и судорожные вздохи. Он видел звезды, черные пятна перед глазами. И вдруг… прорыв. Оба члена прошли через самое узкое место. Боль достигла немыслимого пика, заставив Кая выгнуться в немом крике, а затем… резко пошла на спад. Не исчезла, нет. Она просто… трансформировалась. В абсолютное, всепоглощающее распирание. В чувство заполненности, не имеющее аналогов. В ощущение, что его буквально насадили на каменные столбы. Он был полон. Невероятно, невозможным образом полон. Два огромных, прохладных, пульсирующих камня внутри него, достигающих глубин, о которых он не подозревал. Козу замер. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. Капли чего-то похожего на каменную росу выступили у него на лбу. Он смотрел на Кая под ним – бледного, дрожащего, с запрокинутой головой и широко открытыми, ничего не видящими глазами. Он почувствовал, как внутренние мышцы Кая судорожно сжимаются вокруг его членов, пытаясь адаптироваться к немыслимому вторжению. Боль смешивалась с шоком и первыми робкими сигналами нервных окончаний, реагирующих на давление и прохладу. – Дыши, Кай, – снова прозвучал голос Козу, на этот раз с оттенком… чего? Одобрения? Удовлетворения? – Ты принял. Первый шаг сделан. Он не двигался, давая Каю время. Время осознать. Время начать дышать снова. Время почувствовать не только адскую боль и распирание, но и странную, нечеловеческую полноту, и пронизывающую прохладу, расходящуюся по всему его телу от самого эпицентра. Кай лежал, всхлипывая, его тело было покрыто холодным потом. Но его член… его член, несмотря на все, все еще стоял. Твердый, как камень Козу. Готовый. Запредельно возбужденный шоком, болью и невероятностью происходящего. Он был на каменном алтаре, пронзенный двойным копьем, и ждал, что будет дальше. А Козу, его каменный бог, его завоеватель, смотрел на него сверху вниз, готовый начать движение, которое либо окончательно разорвет Кая на части, либо вознесет его на вершину немыслимого экстаза. Тишина комнаты снова сгустилась, наполненная только их тяжелым дыханием и тихим шипением смазки. Боль и шок от первоначального проникновения все еще сотрясали Кая, как подземные толчки после землетрясения. Ощущение двойного, невероятного распирания внутри него было всепоглощающим, вытесняя все мысли, оставляя только животный ужас и странное, оглушающее осознание полноты. Он лежал, пригвожденный к бордовому бархату каменными копьями, его тело дрожало мелкой дрожью, слезы бессильно текли по вискам, смешиваясь с потом. Его дыхание было прерывистым, хриплым, как у загнанного зверя. Он чувствовал каждую пульсацию, каждую микроскопическую вибрацию, исходящую от тел Козу – глубокий, ритмичный гул, похожий на работу гигантского механизма где-то в недрах земли, передающийся прямо в его самую сокровенную глубину. Козу замер над ним, как скульптор, оценивающий свою только что начатую работу. Его красные глаза, пылающие адским пламенем желания и концентрации, скользили по лицу Кая, впитывая каждую гримасу боли, шока и зарождающегося, непроизвольного возбуждения. Он видел, как член Кая, несмотря на адские ощущения, все еще стоит твердо, пульсируя, выдавая тайну тела, не совпадающую с криком разума. Удовлетворение, холодное и каменное, промелькнуло в его взгляде. Первый барьер взят. Теперь начиналось настоящее. Без предупреждения, с той же плавной, неумолимой силой, Козу двинул своими верхними руками. Массивные, прохладные ладони обхватили запястья Кая, лежащие беспомощно по бокам от его головы. Хватка была абсолютной. Железной. Не для того, чтобы причинить боль, а для полного обездвиживания. Кай почувствовал, как его кости скрипят под давлением, как любая возможность сопротивления или даже защиты испарилась. Его руки были прижаты к покрывалу, ладонями вверх, пальцы судорожно сжались в кулаки. Он был распят. Одновременно нижняя пара рук Козу, до сих пор державшая его бедра, сдвинулась. Одна рука осталась на бедре, но сместилась выше, к самому тазобедренному суставу, фиксируя его с невероятной силой. Другая рука переместилась к внутренней стороне противоположного бедра Кая. И вместо простого удержания, мощные каменные пальцы впились в нежную кожу внутренней поверхности бедра и… раздвинули. С нечеловеческой силой и точностью. – А-АХ! – Кай вскрикнул от неожиданности и новой волны боли. Его ноги, и без того разведенные, были растянуты еще шире, до предела гибкости, почти до болезненного вывиха. Он почувствовал, как связки в паху натягиваются как струны. Это положение вывернуло его таз, сделало его еще более открытым, еще более уязвимым для того, что находилось внутри и для того, что должно было последовать. Оно обнажило все, усилило ощущение глубокого проникновения до невыносимого уровня. Теперь он был не просто насажен – он был выставлен, растянут, полностью открыт и беззащитен перед каменным генералом. – Козу… п-подожди… – выдохнул Кай, его голос был слабым, сдавленным страхом и распирающей болью. Он попытался сжать внутренние мышцы, инстинктивно пытаясь вытолкнуть невыносимое вторжение, но это только усилило боль и вызвало новый стон. Козу не ответил. Его лицо было сосредоточено. Он почувствовал, как внутренние стенки Кая сжимаются вокруг его членов – спазматически, беспомощно. Это было сигналом. Время адаптации истекло. Он двинул бедрами. Первое движение было не толчком, а медленным, невероятно контролируемым вытягиванием. Кай ощутил, как оба члена, скользкие от смазки и его собственных выделений, начинают двигаться наружу. Ощущение было мучительным. Казалось, его выворачивают наизнанку, выскабливают изнутри. Он застонал протяжно, почти рыдая, его тело выгнулось в дугу, насколько позволяли сковывающие руки Козу. Головки членов, огромные и неумолимые, растягивали вход, проходя через самое узкое место с новой волной режущей боли. – Н-не… вынимай… п-пожалуйста… – лепетал Кай, но его слова потеряли смысл. Козу не вынул. Он остановился, когда лишь кончики головок остались внутри. Пауза. Короткая, напряженная. Кай задыхался, чувствуя пустоту, которая была почти хуже, чем заполненность – пугающая, зияющая пустота после невыносимой полноты. Его внутренние мышцы судорожно сжимались впустоту. И затем Козу двинулся вперед. С той же медленной, чудовищной силой, с которой он входил. Но теперь – в подготовленный, растянутый, но все еще яростно сопротивляющийся проход. Два каменных валуна вновь начали свой неумолимый путь внутрь. Боль вернулась, острая, знакомая, но смешанная теперь с чем-то новым. С ощущением трения. Гладкий камень скользил по воспаленным, чувствительным внутренним стенкам. Смазка шипела, смешиваясь с его стонами. Распирание достигло прежнего, невыносимого уровня, а затем превзошло его, так как Козу вошел глубже, чем в первый раз, используя уже проложенный путь. Кай завыл. Звук был высоким, истеричным, полным отчаяния и неконтролируемой физиологической реакции. Его тело дергалось в тисках рук Козу, как наэлектризованное. Но чем глубже входили члены, чем сильнее было трение гладкого камня о его внутренности, тем больше в эту адскую смесь боли и распирания вплеталось… другого. Искр. Искр чистого, нефильтрованного удовольствия. Когда головки или стволы задевали те самые чувствительные точки, которые Козу исследовал пальцами. Удары тока, посылаемые прямо в основание его собственного члена, заставляли его дергаться и выделять прозрачную жидкость. Волны тепла расходились по животу, противореча прохладе камня внутри. Козу установил ритм. Медленный. Неумолимый. Каждое вытягивание было мучительным опустошением. Каждое погружение – невыносимым заполнением и растущим давлением на внутренние точки. Он не торопился. Он наслаждался процессом. Наслаждался властью. Наслаждался реакцией пойманного огненного ниндзя под ним. Его красные глаза не отрывались от лица Кая, читая малейшие изменения. Он видел, как боль постепенно, очень постепенно, начинает уступать место чему-то иному. Как стоны становятся не только от боли, но и от нарастающего, вымученного удовольствия. Как тело Кая, вместо того чтобы только сжиматься в сопротивлении, начинает инстинктивно *поддаваться* движению внутрь, пытаясь принять больше, глубже. Ритм начал ускоряться. Почти незаметно. Вытягивание становилось чуть быстрее, погружение – чуть резче, с чуть большей силой. Давление на простату и другие чувствительные зоны внутри Кая усилилось. Искры удовольствия участились, стали ярче, начали сливаться в сплошные волны, прокатывающиеся по его телу, смешиваясь с болью и распиранием в невообразимый коктейль. Кай перестал выть. Его стоны стали ниже, протяжнее, хриплее. В них появились нотки отчаяния другого рода – не от боли, а от невозможности выдержать нарастающую интенсивность ощущений. Его член пульсировал, как бешеный, предчувствуя собственную разрядку, которая казалась одновременно близкой и невозможной из-за постоянного отвлечения на внутреннюю бурю. Воздуха не хватало. Его грудь вздымалась, легкие горели, пытаясь вдохнуть достаточно кислорода для мозга, захлебывающегося в шквале чувств. Рот был открыт, губы дрожали, слюна стекала по подбородку. И тогда, непроизвольно, инстинктивно, его язык – розовый, влажный контраст бледности лица – высунулся чуть вперед. Совсем немного. Всего на сантиметр между приоткрытыми губами. Это был рефлекс, попытка тела увеличить приток воздуха, облегчить тяжелое, прерывистое дыхание. Но в контексте происходящего это выглядело как немой крик экстаза, как последний жест полной отдачи, как знак того, что защита пала окончательно. Козу увидел этот высунутый кончик языка. Красные глаза вспыхнули с новой, дикой силой. Что-то первобытное, хищное, удовлетворенное мелькнуло в их глубине. Его губы растянулись в оскале, обнажив все восемь острых клыков. Его ритм снова изменился. Он стал… интенсивнее. Глубже. Жестче. Толчки стали мощнее, напористее. Каждое погружение было теперь не просто заполнением, а ударом. Ударом каменных таранов по самым сокровенным, самым чувствительным точкам внутри Кая. Боль от растяжения притупилась, отодвинулась на задний план, затопленная цунами чистой, нефильтрованной стимуляции. Кай закричал – не от боли, а от невыносимого, ослепляющего наслаждения, которое рвалось из него воплем. Его тело бешено дергалось в руках Козу, не пытаясь вырваться, а следуя за движениями, подставляясь под них, требуя большего. Его глаза закатились, зрачки расширились до предела, теряя фокус. Слюна струйкой текла из уголка рта на высунутый язык и дальше на подбородок. Он был вне себя. Потерян в вихре чистой сенсорной перегрузки. – ДА! КОЗУ! ДА! – вырывались из его горла хриплые, бессвязные крики, перемежаемые нечленораздельными стонами и всхлипами. Его бедра, разведенные до предела, инстинктивно сжимались на членах Козу при каждом вытягивании, пытаясь удержать их, и расслаблялись, принимая новый удар. Его собственный член был багровым, напряженным до предела, извергающим струйки смазки при каждом мощном толчке Козу внутрь. Оргазм нависал над ним, как дамоклов меч, обещая освобождение и разрушение одновременно. Козу отвечал на его крики собственными звуками. Его стоны превратились в низкое, непрерывное рычание, похожее на грохот камнепада в горах. Его тело работало как совершенная машина – бедра двигались с нечеловеческой силой и выносливостью, руки держали Кая в неподвижности, не позволяя ему выскользнуть или сбить ритм. Он видел, как Кай разваливается под ним, как его человеческая оболочка трещит по швам под каменным натиском, и это зрелище подстегивало его. Он наклонился ниже, его дыхание, горячее и учащенное, обжигало шею Кая. Его клыки снова обнажились, но не для укуса – для демонстрации силы, для устрашения, для возбуждения. – Чувствуешь, Огненный? – прошипел он, его голос был хриплым от усилий, вибрирующим, как земля перед извержением. – Чувствуешь камень внутри? Чувствуешь, как он плавит тебя? – он всадил себя особенно глубоко и жестко, заставив Кая взвыть и выгнуться так, что его позвоночник заскрипел. – Ты мой. Весь. До последней искры. Кай не мог ответить. Он мог только стонать, задыхаться, с вываленным языком, принимая удар за ударом, чувствуя, как его внутренности превращаются в огненную лаву под холодным каменным пестиком, который методично, неумолимо толчет его. Граница между болью и удовольствием стерлась окончательно. Осталась только чистая, неконтролируемая сенсорная буря, несущая его к краю пропасти. Его взгляд, мутный и потерянный, уловил тлеющие красные угли глаз Козу над собой. В них он увидел свое отражение – искаженное страданием-экстазом, покорное, расплавленное. И в этом отражении не было ужаса. Было признание. Капитуляция. И немой вопрос: «Когда же?» Козу, казалось, прочитал этот вопрос. Его рычание стало громче, глубже, заполнив комнату. Его движения стали резче, отрывистее, теряя прежнюю плавность в погоне за собственной кульминацией. Каменный механизм достиг предельных оборотов. Финал был неизбежен. Для обоих. Оставалось только ждать, кто рухнет первым под невыносимым грузом нарастающего каменного и огненного апокалипсиса. Руки Козу сжимали запястья Кая и его бедра с такой силой, что кости стонали, а кожа белела под давлением. Тишина монастыря давно была разорвана в клочья – теперь ее заполняли только их дуэт стонов, криков, рычания, хлюпающих звуков смазки и движения, и тяжелое, хриплое дыхание Кая, в котором высунутый язык был немым свидетелем его полного поражения и невероятного вознесения. Слова Кая – хриплые, срывающиеся, пропитанные слезами и слюной – повисли в наэлектризованном воздухе комнаты как последняя молитва обреченного. – Больше… Козу… п-пожалуйста… больше… – они были не просьбой, а признанием поражения. Капитуляцией перед неумолимой каменной силой, перемалывающей его изнутри. Признанием того, что только полное разрушение может принести освобождение от этого невыносимого, божественного напряжения. Козу услышал. Его красные глаза, пылающие над Каем как раскаленные угли в печи, сузились до огненных щелей. В них вспыхнуло что-то первобытное, хищное, триумфальное. Оскал, обнажающий все восемь острых клыков и гладкие ряды каменных зубов, стал шире, почти звериным. Его рычание, до этого непрерывный, гулкий фон, оборвалось на мгновение, сменившись тишиной, более страшной, чем любой звук. Тишиной перед последним, сокрушительным ударом. – Как прикажешь, Огненный, – прошипел он, и его голос был подобен скрежету огромных каменных плит, сдвигающихся под горой. В этих словах не было насмешки. Было холодное, абсолютное принятие вызова. Приказ на полное уничтожение. И он начал. Это не было простым ускорением. Это был штурм. Последний, решительный натиск на павшую крепость. Его бедра, до этого двигавшиеся с мощной, но контролируемой яростью, превратились в поршни бешеной машины. Скорость возросла вдвое, а затем втрое. Толчки стали не просто глубже и жестче – они стали сокрушительными. Каждый удар двух каменных таранов внутрь Кая был подобен удару кувалды по наковальне. Тело Кая взлетало на кровати, лишь мощные руки Козу, сковывающие его запястья и бедра, не давали ему сорваться в неконтролируемый полет. Пружины кровати застонали, затем завизжали под нечеловеческой нагрузкой. Звук влажных, хлюпающих ударов, смешанный со скрипом дерева и металла, заполнил комнату, заглушая все остальное. Боль вернулась вихрем. Не та фоновая, притупленная боль адаптации, а острая, режущая, рвущая плоть изнутри агония. Каждый удар растягивал его до немыслимых пределов, каждый выход – выворачивал чувствительные внутренности. Кай закричал – высоко, пронзительно, звуком рвущегося металла. Его глаза закатились так, что видны были только белки, сведенные судорогой экстаза и ужаса. Слезы и слюна брызгали с его лица. Высунутый язык трясся в такт чудовищным толчкам, бессильный помочь захлебывающемуся дыханию. Он задыхался, его грудная клетка судорожно хватала воздух, но его не хватало. Мир сузился до вспышек белого и красного света за веками, до оглушающего гула в ушах, до всепоглощающего ощущения разрыва. Но сквозь адскую боль, как сквозь толщу льда, пробивалось нечто иное. Нечеловеческое удовольствие. Каменные члены Козу, двигающиеся с бешеной скоростью и силой, не просто растягивали и рвали. Они стимулировали. Безжалостно, точно, как отбойные молотки, они били по простате Кая, по всем нервным узлам, которые только могли найти. Волны чистой, нефильтрованной эйфории, в тысячи раз мощнее тех, что он испытывал от собственных рук, прокатывались по его телу, сливаясь с болью в единый, ослепляющий вихрь. Его собственный член, зажатый между их тел, терся о каменный живот Козу при каждом движении, получая дополнительную, безумную стимуляцию. Он был тверд как гранит, багровый, пульсирующий с бешеной частотой, извергающий струйки смазки, которая смешивалась с потом и слезами. Оргазм был уже не близок. Он был здесь. Висел над ним, как гильотина, готовый обрушиться и разрубить его надвое. – ДА! ДА! ТАК! ЕЩЕ! – вырывались из пересохшего горла Кая бессвязные вопли, противоречащие его разрывающемуся от боли телу. Его тело не принадлежало ему. Оно было марионеткой в руках каменного кукловода. Оно бешено дергалось, выгибалось, подставлялось под удары, требуя большего разрушения, большей стимуляции, скорейшего конца. Его бедра, разведенные до немыслимого предела, судорожно сжимались на выходящих членах, пытаясь удержать их, и расслаблялись, принимая новый сокрушительный удар с хлюпающим звуком. Он был плавильным горном, в котором его собственная плоть и душа превращались в раскаленную лаву под неумолимыми ударами каменного молота. Козу отвечал на его вопли своим рыком, перешедшим в сплошной, нечеловеческий рев. Его лицо было искажено гримасой предельного напряжения и наслаждения властью. Капли каменной росы стекали по его вискам и мощной челюсти. Его тело работало на пределе возможностей – мускулы под белой кожей играли, как горные хребты при землетрясении. Он видел, как Кай разваливается под ним, как человеческое сознание гаснет в глазах, оставляя только животную, рефлекторную реакцию на стимуляцию. И это зрелище подстегивало его. Он наклонился ниже, его горячее, пахнущее озоном и камнем дыхание обжигало шею Кая. Его клыки снова коснулись кожи – не кусая, а скользя, оставляя ледяные царапины, добавляя новые точки боли-наслаждения. – Прими! Прими все, Огненный! – его голос гремел, как обвал, заглушая визг кровати и хлюпанье. – Ты просил больше! Получи! – он всадил себя с особой, сокрушительной силой, заставив тело Кая выгнуться в немыслимой дуге, а кровать жалобно скрипнуть. – Плався для меня! Стань лавой! И Кай плавился. Его границы рушились. Боль и удовольствие слились в единый, ослепляющий поток, смывающий последние остатки «я». Он больше не чувствовал разницы между телом Козу и своим собственным. Камень внутри него был его частью. Его сутью. Вибрация, исходящая от Козу, билась в такт его собственному бешеному сердцебиению. Его крики превратились в сплошной, высокий, немодулированный вой, в котором не было слов, только чистая вибрация агонии и экстаза. Его высунутый язык трясся, слюна стекала ручьем. Глаза были закатаны, зрачки расширены до бездны. Он был пуст. Он был полон. Он был на острие. Козу чувствовал это. Чувствовал, как внутренние мышцы Кая, вместо сопротивления, начали судорожно, хаотично сжиматься вокруг его членов в ритме приближающейся разрядки. Чувствовал, как вибрация внутри самого Кая достигла критической частоты, резонируя с его собственной. Его рев достиг крещендо – оглушительного, сотрясающего стены звука. Его движения стали бешеными, почти спастическими, теряя последние остатки плавности в погоне за собственной кульминацией. Он был близок. Очень близок. Каменный механизм перегрелся, вот-вот готовый взорваться. Он всадил себя в Кая один последний, сокрушительный раз. До упора. С такой силой, что Каю показалось, будто члены пронзили его насквозь, выйдя где-то в районе горла. И замер. В этот миг время остановилось. Кай почувствовал, как внутри него, в самой глубине, где прятались два каменных монолита, что-то сжалось. Не мышечный спазм, а мощное, пульсирующее сжатие самой энергии Козу. Как будто ядро звезды коллапсировало. Затем последовала разрядка. Не свет, как раньше. Лава. Густая, раскаленная, невероятно тяжелая волна минеральной субстанции вырвалась из кончиков обоих членов Козу и хлынула внутрь Кая. Она была не жидкостью, а чем-то вязким, обжигающе-горячим и в то же время пронизывающе-холодным, как расплавленный металл, смешанный с жидким азотом. Она заполняла его с чудовищным давлением, растягивая, заполняя каждую складку, каждый уголок, переполняя его до немыслимого предела. Ощущение было запредельным – как будто его накачивают жидким камнем, превращая в статую изнутри. Он почувствовал, как эта лава поднимается вверх по кишечнику, давя на диафрагму, на легкие. Одновременно с этим чудовищным заполнением, его собственное тело, доведенное до пика бешеной ездой Козу, взорвалось. Его оргазм был не волной, а сверхновой. Ослепляющая белая вспышка боли-наслаждения сожгла все остальные ощущения. Его член выпрямился в последнем, судорожном спазме, и из него вырвался не сперма, а сгусток чистой, белой энергии огня. Горячий, обжигающий поток ударил в каменную грудь Козу, разлетаясь брызгами, шипя и испаряясь при контакте с прохладной кожей. Его тело выгнулось в немой крике, все мышцы свело невероятной силы судорогой. Его вой оборвался, сменившись хриплым, беззвучным стоном. Он видел только белый свет. Чувствовал только распирающую, обжигающе-ледяную лаву внутри и огненный поток снаружи. Козу ревел. Его тело содрогалось в последних, мощных толчках, извергая в Кая всю свою каменную сущность. Его руки сжали запястья и бедра Кая с такой силой, что хрустнули кости (или так показалось Каю в его бреду). Его каменная эссенция пульсировала, заливая, заполняя, метя Кая изнутри. Красные глаза пылали триумфом абсолютного завоевания. Их кульминации слились в один катаклизм. Лава Козу встретилась с огненным потоком Кая не в реальности, но в сенсорном кошмаре-блаженстве пленника. Кай чувствовал, как каменная тяжесть внутри него оседает, затвердевает, навсегда меняя его изнутри. Как его собственный огонь, выплеснутый наружу, оставляет лишь пустоту и невероятную усталость. Козу замер. Его рычание стихло, сменившись тяжелым, хриплым дыханием, похожим на шипение раскаленной глыбы, брошенной в воду. Его члены, все еще глубоко внутри Кая, пульсировали последними отголосками разряда. Его хватка на запястьях и бедрах Кая ослабла, но не отпустила. Он просто держал, зафиксировав свою добычу, свою завоеванную территорию. Кай лежал под ним, как разбитая кукла. Его тело было покрыто потом, слезами, слюной, брызгами его собственной огненной эссенции и следами каменной «росы» Козу. Глаза были закрыты, дыхание – поверхностное, прерывистое. Высунутый язык безвольно лежал на пересохшей нижней губе. Он ничего не чувствовал, кроме чудовищной тяжести и пронизывающей прохлады внутри и полного, абсолютного истощения снаружи. Боль, удовольствие, страх, триумф – все смешалось в серую, безразличную пустоту. Он был пуст. Он был заполнен камнем. Он был его. Тишина, тяжелая и густая, как смог, медленно опустилась на комнату. Слышен был только хрип Кая, тяжелое дыхание Козу и тихое шипение там, где огненная эссенция Кая испарялась с каменной груди генерала. Запах – секса, камня, озона, смазки, пота и чего-то нового, минерально-горького (лавы Козу?) – висел в воздухе. Кровать была исковеркана, покрывало сползло, подушки разбросаны. На потолке светилось загадочное пятно от первой разрядки Козу, как немой свидетель всего происшедшего. Козу медленно поднял голову. Его красные глаза, теперь наполненные глубокой, каменной усталостью, но все еще светящиеся удовлетворением, оглядели поле боя. Его взгляд скользнул по своему торжествующе распятому трофею – по изможденному лицу Кая, по его груди, поднимающейся в такт редкому дыханию, по животу, который выглядел слегка… выпуклым? От заполненности? От иллюзии? Он не стал вынимать себя. Не сразу. Он просто оставался внутри, наслаждаясь последними моментами обладания, чувствуя, как горячие, пережившие ад мышцы Кая судорожно сжимаются вокруг его членов в остаточных спазмах. Его руки, наконец, разжали хватку на запястьях Кая, оставив темные, четкие отпечатки пальцев на бледной коже. Нижние руки отпустили бедра, позволив им бессильно упасть на покрывало. Но он оставался на коленях между ног Кая, все еще соединенный с ним, его каменная грудь почти касалась оголенной груди ниндзя. Он наклонился. Его губы, прохладные и гладкие, коснулись лба Кая в жесте, который мог быть как грубым подобием поцелуя, так и клеймом победителя. Его дыхание овеяло кожу. – Ты выдержал, Огненный, – прошептал он, и в его голосе, хриплом от напряжения, прозвучало нечто, отдаленно напоминающее… уважение? – Ты принял камень. Кай не ответил. Он был без сознания. Его изможденное тело, перегруженное болью, наслаждением, алкоголем и нечеловеческим опытом, наконец отключилось. Он погрузился в бездонный, пустой сон, где не было ни камня, ни огня, только тишина и тяжесть. Его последним ощущением перед падением в небытие было прохладное прикосновение губ на лбу и всепоглощающая, каменная полнота внутри. Тишина, последовавшая за каменным катаклизмом, была гулкой, насыщенной, как воздух после грозы. Она висела тяжелым покрывалом над разрушенным ложем, пропитанная запахами секса, камня, озона, пота и той странной, минеральной горечью каменной эссенции Козу. Генерал все еще стоял на коленях между разведенных, бессильно упавших ног Кая, его массивное тело слегка покачивалось от редких, глубоких вдохов. Красные глаза, утратившие адский блеск, но все еще светящиеся глубоким, первобытным удовлетворением, смотрели на поверженного ниндзя под ним. Кай лежал без сознания, как разбитая фарфоровая кукла. Его дыхание было поверхностным, прерывистым. Бледное лицо, испачканное слезами, слюной и следами огненной эссенции, казалось безжизненным в тусклом свете лампы. Высунутый язык безвольно лежал на пересохшей губе. Его грудь едва поднималась. Все тело было покрыто синяками от железной хватки Козу – темные отпечатки пальцев на запястьях и бедрах, следы от клыков на шее. И самое заметное – легкая, но явная выпуклость внизу живота, свидетельство чудовищного объема каменной лавы, застывшей внутри него. Он был пуст и переполнен одновременно – пуст сознанием, переполнен камнем. Козу медленно, с глухим стоном усилия, выпрямился. Ощущение выхода его двойных членов из переполненного, горячего прохода Кая было… значительным. Глубоким. Окончательным. Он услышал слабый хлюпающий звук, увидел, как мышцы Кая инстинктивно сжались на пустоте, издав тихий, жалобный стон даже в бессознательном состоянии. На простынях остались следы – смесь смазки, его собственной каменной эссенции и чего-то более человеческого, возможно, слезы тканей или следы внутренних выделений Кая. Пятна расплывались на бордовом бархате. Генерал отступил на шаг, его взгляд скользнул с неподвижного тела Кая на хаос вокруг. Искривленная кровать. Сползшее покрывало. Разбросанные подушки. И… пятно на потолке. То самое, оставшееся от его первой разрядки – ослепительно-белое, с голубоватым отливом, светящееся тусклым, но упорным светом, как фосфоресцирующий минерал. Немой, неизгладимый свидетель его потери контроля. Его каменной слабости. Его… немыслимого наслаждения. Красные глаза сузились. Это пятно было угрозой. Разоблачением. В мире, где он был пленником, врагом, такой знак мог стоить ему… всего. И, возможно, Каю тоже. Мысль была холодной, быстрой, как удар кинжала. Убрать. Немедленно. Он поднял одну из своих верхних рук. Не к пятну – оно было слишком высоко. К нему. К своей собственной груди. Он прижал массивную ладонь к белой, гладкой коже над тем местом, где у человека было бы сердце. Его пальцы сжались. Лицо генерала исказилось гримасой концентрации, не боли, а глубокого, внутреннего усилия. По его телу пробежала видимая волна напряжения – мышцы напряглись, как канаты, кожа на мгновение стала еще бледнее, почти прозрачной, проступили тонкие, похожие на минеральные жилы, синие прожилки. Глухой гул, едва слышный, но ощутимый вибрацией в воздухе, исходил от него. И тогда светящееся пятно на потолке… сжалось. Как будто невидимая рука скомкала светящуюся ткань. Голубовато-белый свет дрогнул, стал тусклее, собрался в плотный, яркий шар размером с кулак. Шар завис на мгновение, пульсируя, а затем резко упал вниз, не как жидкость, а как сгусток энергии. Он устремился не на пол, а прямо в открытую ладонь Козу, которая его ждала. Энергия впитывалась в каменную плоть, как вода в песок, оставляя лишь легкое свечение под кожей на мгновение, которое тут же угасло. Потолок был чист. Ни пятна, ни следа. Только старая фактура деревянных балок. Козу опустил руку. Он тяжело дышал, капли каменной росы снова выступили на его лбу. Магия камня, манипуляция собственной минеральной сущностью – это требовало сил, особенно после такого истощения. Но дело было сделано. Свидетельство уничтожено. Теперь – Кай. Генерал повернулся к нему. Беспомощный. Обнаженный. Перепачканный. Заполненный его сущностью. Чувство… чего? Ответственности? Владения? Странной, каменной благодарности за то, что этот хрупкий огненный ниндзя выдержал его? Он наклонился. Его движения теперь были не плавными, а несколько резкими, усталыми. Он поднял с пола черные штаны и трусы Кая, грубо, но стараясь не причинять лишней боли, натянул их на его бедра, скрывая постыдные следы и ту самую выпуклость. Затем он схватил красное кимоно, валявшееся алым пятном на белом ковре. Он не стал пытаться облачить Кая в него полностью – это было слишком сложно. Вместо этого он просто накинул его на торс ниндзя, как одеяло, прикрыв синяки на груди, следы укуса на шее и беспомощно раскинутые руки. Затем Козу огляделся. Его взгляд упал на вязаный плед сложного узора, лежавший на диване – тот самый, в терракотовых, гранатовых и золотых тонах, такой мягкий и человеческий. Он подошел, взял его. Ткань была неожиданно приятной под его каменными пальцами – теплой, шершаво-мягкой. Он вернулся к кровати и накрыл Кая с ног до головы этим пледом, стараясь укутать плотнее, спрятать от прохладного ночного воздуха и посторонних глаз. Только бледное лицо с запекшимися следами слез осталось открытым. Кай даже не шевельнулся под пледом. Его дыхание стало чуть глубже, ровнее, но он был погружен в бездну истощения. Казалось, даже кости у него стали мягче. Козу стоял рядом, глядя на свое творение: спрятанного, укутанного, "очищенного" от самых явных следов их безумия. Он чувствовал свою собственную усталость – глубокую, каменную, проникающую в самую сердцевину. Ему нужно было… привести себя в порядок. Он нагнулся, поднял свои серые тюремные штаны, натянул их, скрывая двойное оружие, которое теперь мирно отдыхало. Он поправил грубую рубаху. Он снова был просто заключенным. Пусть и заключенным, только что перепахавшим Мастера Огня ниндзяго. Именно в этот момент, когда он стоял, выпрямившись во весь рост, пытаясь стряхнуть остаточную дрожь с рук, за дверью послышались шаги. Не тяжелые, как его собственные, а легкие, человеческие. Двое. И голоса. Приглушенные, усталые, но знакомые. Ллойд. И Харуми. Козу замер. Его красные глаза метнулись к двери. Его каменное сердце (или то, что его заменяло) сжалось холодным комком. Они не должны были видеть. Ни Кая. Ни его. Ничего. Никогда. За дверью: Ллойд опирался на косяк, его зеленое кимоно было расстегнуто на груди, волосы растрепаны. Он выглядел измотанным, но довольным, с легким румянцем на щеках от выпитого лимонада и общей эйфории победы. Харуми шла рядом, ее темное одеяние было безупречным, но тени под глазами выдавали усталость. Она несла два стакана воды. – Я говорю, Ллойд, тебе пора спать, – ее голос был тихим, но настойчивым. – Праздник праздником, но ты еле стоишь. Ллойд слабо улыбнулся, потирая виски. – Знаю, знаю. Просто… хотел проверить Кая. Ния волновалась. Сказала, он ушел рано и… Козу с ним. – он кивнул в сторону двери Кая. – Посмотреть, все ли в порядке. Хотя, – он хмыкнул, – с Каменным Лицом в качестве няньки, наверное, безопаснее не бывает. Они остановились прямо перед дверью. Харуми нахмурилась, ее острый взгляд скользнул по дубовой поверхности. – Тише. Он, наверное, спит. Они прислушались. И услышали. Не крики. Не слова. А стоны. Низкие, протяжные, хриплые. Исходившие явно из-за двери. Звуки были приглушенными, но недвусмысленными. В них не было боли. Было… что-то другое. Глубокое напряжение. Страдание? Наслаждение? Что-то первобытное, животное. Ллойд замер, его рука, поднятая, чтобы постучать, зависла в воздухе. Его глаза широко распахнулись. Румянец мгновенно сменился мертвенной бледностью. Он посмотрел на Харуми. Ее лицо тоже изменилось. Вечная маска спокойствия дрогнула, сменившись шоком и… брезгливым недоумением? Ее брови взлетели вверх. Она приложила палец к губам, призывая к тишине, и прижала ухо к двери. Стоны повторились. Громче. Протяжнее. Потом послышался другой звук – глухой, ритмичный стук, как будто что-то тяжелое ударялось о стену или каркас кровати. И еще один звук – влажный, хлюпающий, слишком знакомый в своем непристойном контексте. А потом… тихий, сдавленный, но отчетливый мужской стон, полный невыносимой интенси вности, сорвавшийся в конце в хрип: "Козу!" Имя прозвучало как гром. Не как крик врага. Не как зов сторожа. Как… зов партнера. В момент крайней близости. Ллойд отпрянул от двери, как от раскаленной плиты. Его глаза были огромными, полными непонимания и растущего ужаса. Он посмотрел на Харуми, ища подтверждения, что он сходит с ума, что это какая-то жуткая ошибка. Харуми стояла неподвижно. Ее лицо было каменным, но в глазах бушевала буря – шок, отвращение, холодная ярость и… что-то еще? Острое понимание? Ее пальцы сжали стаканы так, что костяшки побелели. Она медленно покачала головой, ее взгляд был ледяным. Она не произнесла ни слова, но ее жест был красноречивее любых слов: Уходи. Сейчас же. Ллойд кивнул, не в силах вымолвить ни звука. Он чувствовал тошноту. Кай и… Козу? Генерал Каменной Армии? Его пленник? Его враг? Этот звук… этот стон с именем… Это было невозможно. Нелепо. Отвратительно. Он повернулся, готовый бежать прочь от этой двери, от этих звуков, от этой немыслимой правды. И в этот момент дверь открылась. Она распахнулась резко, с легким скрипом. На пороге, заполняя весь проем своей массивной фигурой, стоял Козу. Он был одет в свою серую тюремную робу. Волосы (если это были волосы) слегка растрепаны. На его обычно безупречно белой коже играл легкий румянец, похожий на отблеск заката на мраморе. Но самое главное – его глаза. Красные, бездонные глаза. Они горели. Не гневом. Не угрозой. Глубоким, первобытным удовлетворением. Спокойной силой только что насытившегося хищника. И в них не было ни капли удивления при виде Ллойда и Харуми. Только… понимание. Холодное, каменное понимание того, что они слышали. И предупреждение. Он не сказал ни слова. Не сделал ни одного жеста. Он просто стоял, смотрел на них своим тяжелым, всевидящим взглядом. Воздух вокруг него казался густым, заряженным остаточной энергией только что пережитого катаклизма и невысказанной угрозой. Ллойд застыл, как вкопанный. Его лицо пылало от стыда, замешательства и немого ужаса. Он не видел Кая – только фигуру Козу, его довольный, опасный вид, и за его спиной – край знакомой кровати, сползшее покрывало, беспорядок, который говорил сам за себя. Стоны, хлюпанье, стук, имя… Все сложилось в ужасающую, непристойную картину. Харуми была бледна, как полотно. Но ее глаза, встретившие взгляд Козу, не дрогнули. В них не было страха. Была ледяная ярость. Глубокое презрение. И… холодная оценка. Она видела не только разврат. Она видела силу. Силу, которая сломила Мастера Огня. Силу, которая была опасна. И возможно… полезной? Мысль мелькнула и была отброшена, но осадок остался. Она не опустила взгляд. Она держала его, как вызов. Молчание длилось вечность. Тяжелое, невыносимое. Звуки праздника из дальнего конца коридора казались призрачными, нереальными. Наконец, Козу медленно, очень медленно отвел взгляд от Харуми и перевел его на Ллойда. Взгляд был все таким же тяжелым, но теперь в нем читалось что-то вроде… снисходительного предупреждения? Он сделал едва заметный шаг вперед, не угрожающе, но утверждая свое право стоять на этом пороге. Ллойд инстинктивно отступил на шаг назад. Его язык прилип к нёбу. Он не мог вымолвить ни слова. Козу повернул голову, бросив последний, невыразимый взгляд вглубь комнаты, туда, где под терракотовым пледом спал Кай. Затем, без единого слова, он шагнул назад в комнату и мягко, но решительно закрыл дверь перед носом ошеломленной пары. Щелчок замка прозвучал громко, как выстрел. Ллойд и Харуми остались стоять в пустом, внезапно очень холодном коридоре. Звук замка эхом отозвался в тишине. Они стояли, не двигаясь, не глядя друг на друга, все еще слыша в ушах те самые стоны, хлюпанье и хриплый крик имени. Запахи из комнаты – камень, озон, секс – казалось, все еще витали в воздухе. Ллойд первый нарушил молчание. Его голос был хриплым, прерывистым: – Это… это было… – он не мог закончить. Его разум отказывался принять реальность. Харуми резко повернулась к нему. Ее глаза были узкими щелями льда. – Ни слова, Ллойд, – прошипела она, ее голос был тихим, но резал как бритва. – Никому. Никогда. Ты ничего не слышал. Ничего не видел. Понял? Ллойд посмотрел на нее, увидел не только отвращение, но и холодный расчет, страх перед скандалом, перед разрушением хрупкого мира. Он кивнул, машинально. Его горло сжалось. – П-понял. – Идем, – Харуми резко развернулась и пошла прочь от проклятой двери, ее шаги были быстрыми, отрывистыми. Она не оглядывалась. Ллойд бросил последний взгляд на закрытую дверь. За ней был его друг, его брат по оружию, Кай. И… это. Его мир перевернулся. Он почувствовал приступ тошноты. Он развернулся и почти побежал вслед за Харуми, прочь от этого места, прочь от немыслимой правды, которая теперь навсегда легла между ними тяжелым, невысказанным камнем. В его ушах все еще звенело: "Козу!" В комнате: Козу стоял, прислонившись к закрытой двери. Он слышал удаляющиеся шаги. Слышал шепот Харуми. Его красные глаза были прикрыты. Удовлетворение угасло, сменившись холодной усталостью и осознанием последствий. Они слышали. Они знали. Или думали, что знают. Он оттолкнулся от двери и медленно подошел к кровати. Кай спал под пледом, его дыхание чуть углубилось, но лицо все еще было бледным, изможденным. Козу посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом. Затем он потушил лампу с вишневым абажуром на журнальном столике. Комната погрузилась в полумрак, освещенная только лунным светом из-за тяжелых бархатных штор. Генерал не стал ложиться на кровать. Он опустился на пол, у изножья кровати, спиной к массивному деревянному изголовью. Его поза была неудобной, но устойчивой – как у стражника. Он скрестил четыре руки на груди. Его красные глаза, светящиеся в темноте как тлеющие угли, были прикованы к двери. И к укутанной фигуре на кровати. Он не спал. Он стоял на страже. Охраняя свой трофей. Охраняя свою тайну. Ожидая рассвета, который принесет новые проблемы, новые угрозы, и, возможно, новое непонимание в глазах тех, кто считал себя победителями. А пока в терракотовой комнате царила тишина, нарушаемая только ровным дыханием спящего Кая и тяжелым, бдительным присутствием его каменного стража. Каменная лава внутри Кая медленно остывала, становясь частью его, как шрамы на его бровях. Невидимая метка. Навсегда.

***

Первым ощущением было… отсутствие. Пустота. Не физическая, а ментальная. Кай открыл глаза, и мир предстал перед ним размытым, лишенным контекста. Знакомый терракотовый потолок его комнаты казался чужим. Солнечный свет, пробивающийся сквозь щель в тяжелых бордовых портьерах, резал глаза, вызывая мгновенную, пульсирующую боль в висках. Он лежал на спине, укутанный в мягкий, тяжелый плед с замысловатым узором – тот самый, с дивана. Почему он им укрыт? Он не помнил, чтобы брал его. Он попытался пошевелиться. Боль. Она обрушилась на него лавиной. Не просто похмельная тяжесть и головная боль (хотя и они были адскими), а всеобъемлющая, глубокая ломота во всем теле. Будто его переехал каток, а потом еще раз, для верности. Мышцы спины, живота, ног – все кричало протестом. Особенно… особенно *там*. Внизу. Между ног. Ощущение было странным, пугающим: глубокая, ноющая боль, как после жестокой травмы, смешанная с необычной тяжестью, распиранием. И легкое жжение, напоминающее сильное растяжение или… Кай сглотнул сухой комок в горле, отгоняя абсурдные мысли. Что он делал вчера? Кувыркался с крыши? Он осторожно приподнялся на локтях, чувствуя, как каждый мускул ноет. Плед сполз, открыв его торс. Он был одет… в свои черные штаны и трусы. И поверх – его красное кимоно, просто накинутое, как халат. Небрежно. Не так, как он обычно одевается. Его взгляд упал на запястья. И замер. Синяки. Темные, четкие, в форме отпечатков… пальцев. Огромных пальцев. Один на левом запястье, один на правом. Словно его держали с нечеловеческой силой. Ледяной укол страха пронзил похмельный туман. Он резко отдернул кимоно, осмотрел плечи, грудь. И увидел их. На левой стороне шеи, прямо у основания шеи, где она переходит в плечо. Две точки.** Маленькие, запекшиеся корочкой крови, окруженные легким синяком. Как… как укус. Но не змеи. Что-то большее. С клыками? Память упорно молчала, выдавая только черную, зияющую пустоту после того, как Ния передала его Козу и он пошел к своей комнате… с Козу. Козу. Имя пронеслось в сознании, как холодный ветер. Образ каменного генерала, его тяжелый взгляд, немое присутствие… И больше ничего. Ни слов. Ни действий. Только эта боль. Эти синяки. Этот… укус? Паника, острая и липкая, поднялась в груди. Что произошло? Что он сделал? Или что сделали с ним? Мысли путались, натыкаясь на стену амнезии. Алкоголь? Да, он пил. Много. Но чтобы так? Он никогда не терял память полностью. Отрывки, да, но не всю ночь! Он сбросил плед, с трудом спустил ноги с кровати. Боль внизу живота и промежности усилилась, заставив его застонать. Он нащупал живот – он был мягким, но под пальцами ощущалось странное внутреннее давление, тяжесть. Или ему показалось? Он встал. Голова закружилась, мир поплыл. Он шатнулся, ухватившись за спинку кровати. Каждое движение отзывалось эхом боли в мышцах таза, бедер, спины. Особенно когда он попытался сделать шаг. Он двигался, как глубокий старик, скованно, осторожно переставляя ноги. Ему нужно было в душ. Очиститься. Смыть это липкое чувство… чего? Вины? Страха? Грязи? Он не знал. Он знал только, что тело болит, голова раскалывается, а в памяти – черная дыра. Ванная комната встретила его прохладной белизной кафеля и запахом хвои от мыла. Он включил свет – слишком яркий. Взглянул в зеркало над раковиной – и чуть не вскрикнул. Лицо… Бледное, как полотно. Под глазами – глубокие, синюшные тени. Губы сухие, потрескавшиеся. Волосы – взъерошенный огненный беспорядок. И шея… Он наклонился ближе к зеркалу, оттягивая кожу на шее. Да, те самые две точки. Явные. Следы укуса. Кто? Как? Он провел пальцем по ним – больно. Остро. Значит, свежие. Он резко отвернулся от зеркала, не в силах смотреть. Разделся, стараясь не видеть своего тела, но избежать этого было невозможно. На внутренней стороне бедер – еще синяки. Темные, в форме отпечатков пальцев. Тоже огромных. Как на запястьях. Словно его… держали. Растягивали. Фиксировали. От этой мысли по коже побежали мурашки. Он не стал смотреть ниже пояса. Боялся. Душ был почти пыткой. Горячая вода обжигала кожу, но не могла смыть внутреннего холода и боли. Он стоял, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене, позволяя струям бить по спине, шее, пытаясь смыть не только пот и остатки вечера, но и это ощущение чужого вторжения, насилия, которого он не помнил. Но вода была бессильна против синяков, против укуса, против странной тяжести внутри и пронзительной боли при малейшем движении. Он чувствовал себя… использованным. Сломанным. И абсолютно непонимающим, кем и как. После душа он нашел в шкафчике старую мазь с арникой – что-то от ушибов. Намазал запястья, бедра. На укус на шее мазать не стал – боялся занести инфекцию. Потом он оделся. Тщательно. Выбрал мягкие, темно-серые хлопковые штаны на резинке – ничего, что могло бы давить. И длинный, свободный лонгслив глубокого вишневого цвета, с длинными рукавами и высоким воротником. Он задрал воротник как можно выше, прикрывая следы укуса. Рукава спустил до костяшек пальцев, скрывая синяки на запястьях. В зеркале он выглядел просто очень уставшим и больным после вчерашних возлияний. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы вызвать вопросы. Внутри все кричало, но внешне – просто Кай с жестоким похмельем. Так он надеялся. Он вышел из комнаты. Коридор монастыря был залит утренним солнцем. Где-то вдалеке слышались голоса, смех – остатки праздника или те, кто проснулся раньше. Но ему нужно было кофе. Крепкого. Горячего. Чтобы прогнать остатки тумана в голове и хоть как-то притупить боль. Он медленно, осторожно переставляя ноги, словно боясь разбиться, направился к общей кухне. Каждый шаг отдавался болью в промежности, заставляя его стискивать зубы. Он чувствовал себя хрупким, как стекло, и ужасно уязвимым. Дверь на кухню была приоткрыта. Он услышал тихий стук ложки о кружку, шипение чайника. Запах кофе – крепкий, горьковатый, божественный – достиг его ноздрей. Он толкнул дверь и вошел. И замер на пороге. За просторным деревянным столом сидели трое. И атмосфера в комнате была… ледяной. Густой. Напряженной до предела. У окна, спиной к свету, сидела Харуми. Она держала кружку с чаем (не кофе, он знал, она не любила кофе) обеими руками, но не пила. Ее взгляд, холодный, острый, как скальпель, был устремлен прямо на него. В нем не было ни удивления, ни сочувствия. Была оценка. Холодная, безжалостная оценка. И глубокое, ледяное презрение, смешанное с… брезгливым любопытством? Она оглядела его с ног до головы, задержавшись на высоком воротнике, на рукавах, спущенных до пальцев. Ее губы тонко сжались. Рядом с ней, склонившись над своей кружкой кофе, сидел Ллойд. Он выглядел ужасно. Более уставшим, чем после битвы с Оверлордом. Его лицо было бледным, под глазами – темные круги. Когда Кай вошел, Ллойд резко поднял голову. Их взгляды встретились. И в глазах Ллойда Кай увидел нечто, от чего похолодел внутри: знание. Глубокое, мучительное знание. Смешанное с ужасом, стыдом и… жалостью? Ллойд быстро отвел взгляд, уставившись в свою кружку, как будто там была написана разгадка всех тайн мира. Его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. Он не сказал ни слова. Просто сидел, излучая волны неловкости и немого укора. И третий. В углу, у дальней стены, на самом крепком стуле (который скрипел под его весом), сидел Козу. Он был одет в свою серую тюремную робу, безупречно чистую, словно вчерашнего вечера не было. Он держал огромную кружку с… чем? С водой? С чаем? Каю было не видно. Козу не пил. Он просто сидел, его массивные руки лежали на столе перед ним. Его красные глаза… Его красные глаза были прикованы к Каю. Неподвижно. Без эмоций. Как два тлеющих угля. Но в их глубине читалось… что? Удовлетворение? Насмешка? Или просто каменное равнодушие? Он смотрел на Кая так, будто видел сквозь одежду, сквозь кожу, прямо в ту боль и пустоту, что он нес в себе. И в этом взгляде не было ни капли сожаления. Только подтверждение факта. Факта обладания. Факта случившегося. Тишина повисла густым, тягучим сиропом. Даже шипение чайника на плите казалось приглушенным. Кай стоял на пороге, чувствуя, как его лицо горит под тяжестью этих взглядов. Взгляда Харуми – осуждающего и брезгливого. Взгляда Ллойда – знающего и стыдящегося. Взгляда Козу – властного и неумолимого. Они знали. Что-то знали. Что-то ужасное. Что-то, что объясняло его боль, его синяки, его пустоту в памяти. И их знание висело в воздухе тяжелее любого обвинения. Его собственная растерянность и боль смешались с паникой. Он хотел закричать: «Что случилось?! Что вы все на меня смотрите?!» Но горло сжалось. Он почувствовал внезапную слабость в ногах. Боль внизу живота резко усилилась, пульсируя. – Ко… кофе, – хрипло выдавил он, пытаясь прорваться сквозь эту ледяную стену молчания. Его голос звучал чужим, слабым. Он сделал шаг вперед, к кофемашине, стараясь не хромать, но боль заставила его скривиться. Он почувствовал, как все три пары глаз следят за каждым его движением. За его осторожной, скованной походкой. За тем, как он попытался распрямиться, превозмогая боль. Он подошел к кофемашине, взял самую большую кружку. Его руки дрожали. Он налил кофе – черного, крепкого, без ничего. Аромат, обычно такой бодрящий, сейчас казался тошнотворным. Он обернулся, опершись спиной о столешницу, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом море тяжелых взглядов. Харуми медленно поднесла свою кружку к губам, но не отпила. Ее взгляд скользнул от лица Кая к его скрытому воротником горлу, затем к рукам, спрятанным в рукавах, и… остановился чуть ниже его пояса. На долю секунды. Этого было достаточно. Кай почувствовал, как горит все его тело от стыда и непонимания. Что она видела? Что они ВСЕ видели или знают? Ллойд резко встал. Его стул громко заскрипел по полу. – Я… я пойду, – пробормотал он, не глядя на Кая. Его голос дрожал. – Надо… найти Зейна. Проверить ремонт в городе. – он чуть не выбежал из кухни, избегая даже случайного взгляда в сторону Кая. Харуми не двинулась. Она поставила кружку на стол. – Спишь плохо, Кай? – спросила она. Ее голос был гладким, как лед, но под ним чувствовалась стальная жила. – Выглядишь… изможденным. И двигаешься, как после битвы с драконом. В одиночку.– её взгляд снова стал оценивающим, проникающим. – Или не в одиночку? Кай почувствовал, как кровь отливает от лица. Он попытался ответить, но слова застряли в горле. Он посмотрел на Козу. Генерал все так же сидел, неподвижный, как статуя. Его красные глаза все так же были прикованы к Каю. И в них… Кай уловил едва заметное движение. Почти неуловимое. Уголок каменного рта дрогнул. На миг. Как намек на… ухмылку? Или это была игра света? – Я… я просто перебрал вчера, – наконец выдавил Кай, поднося дрожащую кружку к губам. Кофе обжег язык, но он не почувствовал боли. Только всеобъемлющий холод страха и унижения. – Голова… все тело болит. Обычное похмелье. – Похмелье, – повторила Харуми медленно, скептически. Ее взгляд скользнул к Козу, затем обратно к Каю. – Да. Должно быть. Хотя… – она сделала паузу, нарочито долгую, – …иногда последствия праздника бывают… неожиданными. И очень… ощутимыми. Особенно в определенных местах. Кай чуть не выронил кружку. Он почувствовал, как его колени подкашиваются. Боль внизу живота снова накатила волной, резкой и пронзительной. Он вскрикнул – коротко, непроизвольно – и схватился одной рукой за край столешницы, чтобы не упасть. Кофе расплескался, обжигая пальцы. В этот момент Козу медленно поднял свою огромную кружку и сделал долгий, громкий глоток. Звук был удивительно громким в напряженной тишине. Затем он поставил кружку на стол. Тяжело. Звонко. И не сводя с Кая своих красных, всезнающих, неумолимых глаз. Взгляд говорил больше любых слов: Ты мой. И я знаю. Они знают. И ты никогда не забудешь эту боль. Никогда. Харуми наблюдала за этой немой сценой, ее лицо оставалось непроницаемой маской. Но в ее глазах, когда она смотрела на Кая, корчащегося от боли и стыда, мелькнуло что-то… почти удовлетворенное. Холодное. Как будто сложился пазл, подтвердивший ее самые худшие, или самые интересные, подозрения. Кай стоял, прижавшись к столешнице, сжимая кружку так, что пальцы побелели, пытаясь справиться с физической болью и куда более страшной болью от всеобщего знания и своего собственного неведения. Утро после победы обернулось кошмаром стыда, боли и тяжелых, невыносимых взглядов. И хуже всего было то, что он не знал почему. Он знал только, что что-то сломалось. Навсегда. И следы этого разлома – синяки, укус, странная боль внутри и эти всевидящие глаза – останутся с ним. А каменный генерал в углу будет вечным, немым напоминанием о ночи, которую он не мог вспомнить, но которую его тело и окружающие помнили слишком хорошо.