Игра в отпечатки

— Экубо... смотри. Два очень простых слова — но как только они прозвучали, весь вечер как будто застыл. Стоя посреди пустынного, тёмного тротуара, указывая пальцем на витрину закрытого магазина, Рейген опасался даже дышать: ему казалось, что единственный вздох развеет его отражение. А на его отражение действительно стоило посмотреть. Никаких кардинальных изменений с ним не случилось: это было нечто такое незримое, такое хрупкое... — Что там?.. — попытался спросить Экубо, но Рейген остановил его жестом. — Не двигайся. Ты видишь?.. — Это же... — голос Экубо оборвался на недоверчивой дрожащей нотке. Они оба лучше кого бы то ни было знали очень простую истину: призраки не отражаются в зеркалах. Один — специалист по паранормальному, другой — самый настоящий призрак... И теперь они оба смотрели на отражение в тёмной витрине, на границе ночи, посреди пустой улицы, когда всё обретает иные оттенки... Там не было злого духа. Но на щеке Рейгена, с той стороны, откуда он привык слышать добродушные колкости и подбадривающий шёпот, ясно было видно пятно зелёного свечения. Словно кто-то направил фонарик ему в висок и стоял ровно, неподвижно. До того момента, как Экубо всколыхнулся и зачарованно потянулся к Рейгену ближе. Рейген ждал, что он сядет на плечо: это уже стало обычным делом между ними. Но Экубо застыл в воздухе совсем рядом с его щекой: Рейген мог чувствовать шёлковое прикосновение к коже, как будто кто-то бережно водил по ней тыльной стороной ладони. Однако он, не отрываясь, смотрел на своё отражение и наблюдал, как зелёное свечение меняет оттенки и форму. Оно такое гибкое, такое любопытное, такое живое... Экубо не остановился на щеке. Он забрался к Рейгену на голову и играл пальцами с его чёлкой: свет рассыпался по волосам причудливыми бликами. Он прижался боком к виску и затем ниже — к другой щеке, и водил ладонью прямо перед ней, едва не задевая ресницы Рейгена. И тот пытался не шевелиться, добровольно делая из своего лица холст. И когда Экубо прижимался ещё крепче, думал, каково это — впервые видеть свой отпечаток на реальности, запечатлённый в изображении. Не просто так люди с самых древних времён придавали изображениям особенный, а иногда и священный смысл. Рисунки, фрески, живопись, фотография… Всё это делает существование более надёжным. Ничто не исчезает по-настоящему, пока мир хранит в себе отпечаток. Разве не так?.. И в эти моменты Рейген нёс на себе отпечаток существования Экубо, красочный и неоспоримый, и не имел права испортить его — даже если сердце колотилось, будто пытаясь перетрясти Рейгена с ног до головы. Экубо спустился на плечо, рукой — под подбородок, щекоча обнажённую шею. Как же дерзко он пересекал границы, как же бессовестно пользовался недвижимой уязвимостью Рейгена в этот момент… Даже ни разу ни о чём не спросил. Но это всего лишь показывало, сколько всего им обоим дозволено без слов. И это будоражило до мурашек… Рейген смотрел на своё отражение и видел, как на его щеках акварельными красками зелёный смешивается с красным. И молча умолял, чтобы Экубо был слишком увлечён своим цветом, чтобы замечать чужой. Уже трудно было понять, насколько он близко и насколько тесны его попытки оставить как можно больше следов. Но прямо сейчас ощущения подсказывали Рейгену: Экубо уткнулся носом в его ухо. Границы больше не пересекались — их попросту не стало. И Рейген прикрыл глаза, сосредотачиваясь на чувствах. Ему казалось: он весь превратился в трепещущее сердцебиение. Под закрытыми веками пульсировали цвета. Если бы только Экубо их увидел... Пусть он не прерывает касание. Пусть оно крепнет, разрастается и цветёт: Рейгену хотелось, чтобы Экубо покрыл лепестками прикосновений всю его шею. Любопытно, отразится ли на ней лиловый? И почему бы, в конце концов, не начать первым? Не быть, наконец, трусом, прекратить эти бесконечные переглядывания, эти невыносимо растянутые: да, да, ты можешь остаться, конечно, располагайся, на плечах, на голове, где угодно, ты можешь делиться своими мыслями в любой момент, это нормально, это приятно, это то, что так нужно в жизни... И Экубо уже никак не меньше десяти минут всячески льнул к его лицу: не осталось уже ни одной точки, куда бы он не дотянулся. И всё это время Экубо смотрит на его лицо. Рейген сам ни разу в жизни так долго не смотрел на своё лицо — должно же это что-то значить! И он снова покрывался румянцем и мурашками, потому что пальцы Экубо закопались в волосы на его макушке — чёрт возьми, она же даже не отражается в стекле! Ему нечего там видеть! Если только он не ждёт чего-то другого... Рейген облизнул пересохшие губы. И как только Экубо снова перебрался вперёд, к плечу, он знал, что их лица оказались на одном уровне. И Рейген резко повернул голову в отчаянной попытке поймать момент и поймать самого Экубо... И в темноте что-то вспыхнуло. Рейген открыл глаза и обнаружил пустоту вокруг себя. Но сердце не унималось, и его ритм стал громче, ярче, гармоничнее: оно билось за двоих. Рейген, зачарованный, шагнул ближе к тёмной витрине, и как только он разглядел в ней своё отражение, уже не мог отвести взгляд. Он видел очертания щёк, которые зелёные волны ласково обкатали, словно морскую гальку, делая их форму идеальной — идеальной, чтобы гладить, чтобы держать в ладонях... Он видел растерянно приоткрытые губы, которые затем сомкнулись в мягкую линию и изогнулись в полуулыбке — и нежной, и смелой, и проницательной. Он видел собственные глаза и никак не мог насладиться их формой, и блеском, и глубиной: это были глаза человека, который смотрел на своё самое дорогое сокровище в его самый уязвимый момент и желал одновременно укрыть его, лелеять и хвастаться всему миру. Рейген поднял руку и кончиком пальца обвёл красный кружок на щеке. И следом — другой. Самая простая форма и самый простой цвет, какие только бывают в мире, но они делают его лицо таким прекрасным. Как?.. Ответ на этот вопрос сидел у него в голове и ласково усмехался. Вот так бывает, если слишком торопиться. Рейген совсем не чувствовал стыда и не чувствовал, что ошибался, и всё же теперь считал своё желание слишком порывистым. Слишком поспешным. От него почти ничего не осталось сейчас, когда Рейген унял дрожь в ногах, а его мысли перестали метаться и превратились в плавный, немного сонный поток. Почти ничего... Только отпечаток несостоявшегося поцелуя ещё отражался где-то в бесконечных зеркалах сознания. Экубо видел его. Экубо нёс его на себе. А это значило, что он существует и будет существовать: они оба сохранят его, их первое обоюдное признание.