Осень 1829 года

      Последние дни у Грантера, мягко говоря, не задались. Навалилось сразу несколько проблем, не особо значительных, но малоприятных. В числе прочих трудностей случилось так, что умер дряхлый старичок Ганье, у которого Грантер снимал комнатку в полцены и с которым порой болтал вечерами за кружкой кофе.       Старик этот был в прошлом художником и весьма недурным, но в последние годы дрожь в руках не позволяла ему заниматься живописью, и он находил немалое утешение в редких беседах со своим жильцом, в котором сразу признал человека искусства. Грантер долго отнекивался и отшучивался, долго убеждал настойчивого старика, что тому всё показалось и что он, хоть и учился «мазать», давно бросил это дело. Но однажды Грантер возвращался домой, изрядно набравшись, и столкнулся на лестнице со стариком, который пытался затащить на второй этаж тяжёлый деревянный стул. Ножки его едва держались и были окованы чуть ниже сиденья железным обручем, который единственный не давал стулу развалиться окончательно. Но этот же обруч добавлял тяжести. Не слушая возражения хозяина дома, Грантер помог донести стул до нужной комнаты, которая оказалась старой художественной мастерской, и, с тоской оглядев накрытый запылённой тряпкой мольберт и картины, отвёрнутые к стене, признался, что старик был прав: Грантер в самом деле не оставил своё искусство и продолжает рисовать.       Умудрённый опытом старец, которому его юный приятель годился во внуки, если не в правнуки, быстро понял, что Грантер из той породы людей, которая может быть невероятно многословной, но не сказать о себе при этом ровным счётом ничего или же растворить каплю правды в целом океане пустой болтовни. И безропотно принял это, при всяком удобном случае приглашая Грантера к себе и находя его на редкость интересным собеседником. Но вот старик умер, а Грантер как на зло поругался с его сыном — старым брюзгой, который с первого взгляда невзлюбил его. Теперь он вынужден был решать: соглашаться платить больше и терпеть вечное недовольство или искать до конца месяца новое жильё. И то, и другое, создавало определённые трудности.       Комната была меньшей из проблем. На самом деле он и так уже подумывал о том, чтобы снять жильё поближе к кафе «Мюзен», и даже почти присмотрел место, останавливала лишь разница в цене. Но доброго старика было очень жаль.       В дополнение ко всему он поссорился с двумя-тремя приятелями. Двумя или тремя — он точно сказать не мог, потому как третий как будто и не был никогда ему приятелем, однако ссора вышла некрасивая, и это добавляло расстройства.       Но хуже всего было то, что навалившаяся с новой силой меланхолия лишила его последних сил. Он почти не спал и почти ничего не ел, но не потому что не было возможности, а потому что не получалось ни запихнуть в себя еду, ни уснуть. Пил Грантер в эти дни только воду, от одного запаха алкоголя мутило. Да и в другие дни это зелье нужно было ему меньше, чем могло бы показаться. Грантер пытался использовать его, чтобы затуманить разум, чтобы приглушить ненадолго мучительную внутреннюю боль, неотвязно преследующую его годами. И всё же всякий раз, когда край рюмки, стакана или даже кружки касался его губ, он понимал: это всё равно не поможет. Чаще всего алкоголь был его маской, его способом скрывать от мира, даже от друзей, настоящего себя. Он нередко казался куда более пьяным, чем был на самом деле.       Но теперь душевная боль его была так сильна, что не хотелось не только пить, но и жить.       В этом то состоянии он и заявился на очередную встречу в кафе «Мюзен». И почти сразу пожалел, что пришёл. Прикидываться шутом, когда внутри точно ворочалось громадное чудовище, свивая и развивая кольца, выпуская шипы, кусая и царапая, было почти до невыносимости трудно.       Он принёс бутылку вина, открыл её, но не сделал и глотка, просто поставил перед собой, пытаясь спрятаться за ней. Друзья не должны были видеть, что ему плохо, ведь тогда они непременно начали бы задавать вопросы, а у него не было правильных ответов. Он не мог сказать откровенно: «Я устал притворяться, устал прятаться, я слишком измучен и ненавижу себя». Тогда пришлось бы объяснять, что именно он скрывает и за что себя ненавидит. Допустить этого Грантер никак не мог.       Друзья вокруг него что-то говорили, он что-то отвечал, но сам плохо понимал, что именно вырывается из его рта, просто по привычке играл свою роль; блуждающий взгляд его то и дело останавливался на строгом сосредоточенном лице Анжольраса. Склонясь над столом и упёршись в него локтями, он вполголоса о чём-то спорил с Комбефером, и Грантер, сколько ни вслушивался, не мог разобрать за общим гомоном ни слова. Лишь в какой-то момент ему как будто удалось прочитать по губам имя Нерона.       Погружённый в беседу, Анжольрас взглянул на Грантера лишь единожды, когда тот только вошёл в комнату, бросил ему приветствие и больше не поворачивал головы. И в этот вечер отсутствие даже намёка на внимание с его стороны ощущалось Грантером особенно болезненно. Он повышал голос, отвечая друзьям, надеясь, что шум поможет ему получить ещё хоть один мимолётный взгляд, но это не работало. Анжольрас действительно был увлечён своим спором и пропускал мимо ушей всё, что не касалось его. К тому же он давно научился игнорировать большую часть выходок Грантера.       «Всё правильно, — мысленно говорил ему Грантер, — такой, как я, недостоин даже твоего взгляда». Во внутреннем голосе его не звучало ни обиды, ни осуждения, лишь мучительная тоска и глубокое смирение. Он в самом деле считал себя недостойным. И оттого ещё больше ненавидел себя за то, что ничего не может поделать со своей любовью.       Он любил так, как способны лишь святые и безумцы: чисто и самоотверженно, даже не думая о том, чтобы попросить чего-то за свою преданность. Он готов был притворяться, унижаться, терпеть любую боль, но только не признаться в том, что чувствует, ведь эти «неправильные» чувства могли показаться оскорбительными тому, кто был ему так дорог. Он легко отдал бы за Анжольраса жизнь, но не смел ожидать взамен даже взгляда. Именно поэтому он жадно ловил всякий намёк на внимание, и с благодарностью принимал всё, что давалось, не позволяя себе мечтать о большем.       В этом и заключался главный парадокс его личности: прикидываясь грубым развратником, он скрывал ранимую уязвимую душу, способную на удивительную глубину чувств. Громкие рассказы его о женщинах, с которыми он якобы проводил время или в которых был влюблён, оказывались абсолютной ложью. Чужими историями, бахвальством, подслушанным в кабаках. Он понимал, что друзья, которые действительно имели опыт подобных отношений, наверняка слышат фальшь в его словах, но менять тактику не решался. Он охотно принимался давать советы неопытным юнцам — просили они того или нет, — изображая из себя того, кто всё познал и всё попробовал, но на самом деле ни одного поцелуя не было в его жизни. Была лишь эта любовь: единственная, огромная, преданная и безнадёжная. Она оставалась целомудренной, незапятнанной страстью, неомрачённой жаждой обладания. Он не мог желать того, кого боготворил.       Значило ли это, что Грантер видел в нём лишь идеал и почти божественную сущность? Нет, он видел человека. Он любил человека. Он принимал Анжольраса таким, каким он был. Но слишком уважал его и слишком презирал себя, чтобы допустить хоть одну мысль о связи более близкой, чем была между ними сейчас.       Выбранная Грантером манера вести себя отталкивала от него женщин, что было ему только на руку. Она же держала друзей на необходимом расстоянии, делая его человеком достаточно неприятным, чтобы ни у кого не возникало желания заглянуть под маску и увидеть настоящего Грантера.       Конечно, муки невозможной любви могут казаться незначительной болью на фоне множества трагедий: сломанных судеб, голода, нищеты, отсутствия крыши над головой, смертей от болезней лишь потому, что нет денег, чтобы вылечить их. Но когда ни общество, ни близкие, ни сам влюблённый не принимают эту любовь, а последний ненавидит себя за неё, когда не признаться в ней самому себе невозможно, но невозможно признаться и другим из страха быть отвергнутым окончательно, она тоже становится трагедией.       Отвлёкшись на свои безрадостные мысли, Грантер упустил часть разговора, который вёлся меж друзьями. К реальности его вернул громкий смех, и он вслушался. Речь шла о каком-то университетском преподавателе, совсем ещё молодом, по имени то ли Жан, то ли Жеан — Грантер не разобрал, — недавно появившиеся сплетни о похождениях которого вызывали у студентов живейший интерес. Отчаянно жестикулируя и едва сдерживая переполняющие его эмоции, Легль заканчивал свой, по-видимому, продолжительный рассказ:       — …и вот он вызывает к себе этого студента и с самым серьёзным и внушительным видом строго отчитывает его за то, что тот явился в университет пахнущим абсентом. Когда каждому известно, что сам он ежевечерне обретается в кабаках и уползает оттуда лишь к самому закрытию, пьяный мертвецки! И развращён он к тому же точно Алкивиад.       — Так уж и Алкивиад? — перебил его Курфейрак. — Это ты, дружище, через край хватил. У Алкивиада хотя бы были женщины!       Это замечание вызвало взрыв хохота и новые шутки. Так и продолжалось некоторое время, в ход шли имена всех подряд античных любовников, известных своими связями с мужчинами, и каждое имя встречалось очередной порцией смеха или громкими возражениями. Друзья развеселились, и всё казалось им теперь смешным.       Грантер в этих шутках не участвовал, сделав вид, будто сосредоточен на винной пробке: сначала крутил её в пальцах, потом, положив на не слишком ровный стол, стал вертеть будто юлу. Со стороны могло показаться, что он вовсе не слышит того, о чём говорят друзья, но он слышал всё. И пусть шутки их не были злыми, пусть он давно уже привык к подобному, в этот раз такие обсуждения задевали сильнее, чем обычно, подпитывая его отвращение к самому себе.       Отвращение вылилось в гнев. Люди, вынужденные бороться с сильной болью, будь она физической или душевной (а порой между ними стирается разница), часто становятся раздражительными. Грантеру же приходилось не просто бороться, но и тщательно скрывать её. Поэтому, когда друзья, всё ещё смеясь, перешли на философские темы, заговорив о жизни, о душе и любви, и когда Грантер тоже оказался втянут в беседу, ответы его стали звучать громче и грубее, чем он хотел бы.       — Жизнь, — заявлял он громогласно, хватив ладонью по столу для пущего эффекта, — худший из подарков, что преподнесла мне моя дорогая маменька! Для чего нужна мне была эта жизнь? Для того, чтобы я сидел сейчас в этой тёмной комнатушке и слушал сплетни про каких-то там Жанов, или Жеанов, или Жуанов, чёрт их всех побери? Про всех этих Ганимедов, Кипарисов, Гиацинтов? Может, и про весь фиванский отряд историй порасскажете?       — Уймись, Грантер, — спокойно попросил Фейи, — и без тебя слишком шумно.        — Завёлся так, будто речь шла о нём! — сказал с усмешкой Баорель, обращаясь к Курфейраку. — А тем временем... Эр, сколько у тебя девиц было?       — Да разве ж я их считаю? — с вызовом ответил Грантер.       — Только на прошлой неделе ты рассказывал, помнится, про одну швею... Как там её звали?       Грантер от неожиданности вопроса едва не выронил из пальцев винную пробку и крепко стиснул её в кулаке, потом, поняв, что напряжение может выдать его, положил пробку на стол. Прошедшие в тумане душевной муки дни так измотали его, что он напрочь забыл, о чём именно врал неделю назад. Быстро взяв себя в руки, он с заговорщическим видом склонился к Баорелю и, приподняв одну бровь и криво усмехнувшись, сказал тихим томным голосом:       — Жанна. А может Эжени. Или Жозефина. Или Мари. Разве ж упомнишь все имена?       — Врёшь! — воскликнул Баорель, хлопнув его по плечу. — Ведь врёшь же. Ни разу не видел, чтобы ты разговаривал хоть с одной женщиной!       — Руки! — предупредил Грантер, ещё повысив голос и добавив в него хриплых ноток, и сбросил ладонь приятеля с плеча. — Трогать меня разрешено только красавицам. А ты, знаешь ли, на красавицу совсем не похож.       Грантер решительно ухватился за стоящую перед ним бутылку, поднёс её к губам, но не отпил, а так резко поставил обратно, что несколько капель вырвались из стеклянного плена и упали на стол.       — Вот сидите вы тут и рассуждаете о любви. Или о похоти, чёрт вас разберёшь. Болтаете о жизни, о душе, точно кучка пьяных праведников. А стоило бы рассуждать о смерти. Любовь пройдёт мимо, любовь станет частью жизни. А может и не станет. И жизнь тоже пройдёт мимо. И жизнь вашу, и любовь, и стихи, и ваши разговоры, и вашу борьбу — всё закончит смерть. Жизнь — мгновение, смерть — вечность. Вот о чём стоит здесь размышлять!       Он опять схватился за бутылку, но тут же отпустил её, даже не попытавшись оторвать от стола, и снова открыл рот, чтобы продолжить.       — Ну хватит, Грантер, — тут же сказал Жоли, пытаясь не дать излиться очередному потоку слов.       Грантер пропустил просьбу мимо ушей. Щелчком пальцев он отбросил от себя винную пробку, и та, перелетев через стол, с почти неслышным стуком отскочила от стены и затерялась в тенях на полу.       — Приснилось мне недавно, — со значительностью произнёс Грантер, — что я умер. И никто не пришёл со мной прощаться. Да и чёрт с вами, — добавил он. — Так вот лежу я себе в гробу и думаю: а ведь как хорошо-то. Ни забот, ни тревог, только темнота и тишина. Вот к чему стоит стремиться всем людям. Так и подумал! А потом проснулся. И так гадко мне стало. Вот вы говорите тут о жизни, а меж тем смерть — лучшее, что может с этой жизнью случиться. Впрочем, может, я ошибаюсь. Может, там ещё хуже, чем здесь. А быть может смерть — это лишь путь к какому-нибудь там преображению. Но лично я считаю, что там нет ничего. Чернота. Пустота. Небытие. Пшик.       Он пожал плечами, скорчив равнодушную гримасу, и эта гримаса особенно расстроила друзей. Эти молодые люди, без сомнения отважные, желающие борьбы, во всеуслышание восхищающиеся жертвами героев, готовые отдавать и свои жизни ради высших целей, в этот весёлый, полный жизни вечер совершенно не желали думать о смерти. Только что они смеялись, и философствовали, и хотели продолжать заниматься тем же, упражняясь в остроумии, но вмешался Грантер и разрушил всё веселье несколькими фразами. Этого они ему простить никак не хотели. Оттого и завязался спор, который, если по правде, был вовсе не спором, а всего лишь попытками заставить Грантера умолкнуть, чтобы можно было вернуться к весёлости. Друзья принялись громко возражать ему, он — парировать. Нарастающий шум всё-таки привлёк внимание беседующих на другом конце стола.       Анжольрас недовольно глянул на спорщиков и окликнул того, чей голос звучал в этот момент громче других:       — Грантер!       Тот мгновенно притих и сел ровно, на короткий миг лицо просветлело, точно по нему пробежал солнечный луч, но тут же снова помрачнело.       — Ты опять пьян? — спросил Анжольрас сердито и как-то устало.       — Да, что-то я немного перебрал, — кротко ответил Грантер и попытался улыбнуться привычной виноватой улыбкой, но губы лишь нервно дёрнулись, так и не растянувшись в ней. Не в силах больше держаться, он встал и заявил: — Пойду проветрюсь.       Он не сделал и двух шагов, как его снова окликнули друзья и напомнили про бутылку. Грантер с досадой схватил её со стола, но не сказал больше ни слова.       Уже на выходе он столкнулся с только что подошедшим Жаном Прувером, тот поздоровался с улыбкой, потом смерил Грантера внимательным взглядом и поинтересовался:       — Ты уже успел напиться?       Грантер ответил, что да, и пробормотал, что ему нужно на воздух.       Жан Прувер крикнул ему вслед, что на улице начинается дождь и стоило бы захватить зонт, но Грантер проигнорировал это предупреждение. Зонта он с собой не взял, но если и взял бы, то едва ли пожелал бы им воспользоваться.       Порыв осеннего ветра захлопнул дверь за спиной Грантера, как только он вышел за неё.       Лишив себя возможности видеть Анжольраса, Грантер тут же испытал страшную тоску. Он встал на месте, сделал несколько глотков холодного воздуха, а потом пошёл прочь от кафе, не дав себе даже обернуться.              Дождь действительно начинался. Нечастые, но тяжёлые капли падали с неба, точно кто ронял с него мелкую гальку. Темнело, и в только надвигающихся вечерних сумерках смутно ещё ощущалось приближение ночи. Ветер дул не очень сильный, но достаточно холодный, чтобы заставить дрожать всякого, кому не посчастливилось оказаться на улице в этот час.       Грантер вышел к Сене и медленно, чуть покачиваясь двинулся вдоль неё. Со стороны его действительно можно было принять за пьяного, на самом же деле это давал о себе знать недостаток еды и сна, именно поэтому он с трудом держался на ногах.       Грантер приблизился к воде и встал на месте, устремив взгляд на реку, покрытую рябью, взволнованную дождём. Лишь теперь он вдруг вспомнил, что несёт в руке бутылку, к тому же открытую. За короткую прогулку пальцы его успели замёрзнуть так, что он перестал ощущать то, что зажато в них, а тягостные мысли отвлекли от всего вокруг. Он взглянул на обхватившую горлышко ладонь и обнаружил, что несколько капель вина выплеснулись на пальцы и стекли по ним тонкими струйками. В груди снова поднялась волна досады. Грантер хмыкнул и горько, тихо сказал: «Да не пил я». А потом перевернул бутылку над Сеной и вылил вино в воду. Красная жидкость мгновенно затерялась, лишившись своего цвета, среди тёмно-серых вод.       Этого Грантеру показалось мало, его боль требовала хоть какого-то выхода, поэтому в порыве отчаяния он швырнул бутылку на мостовую, и та со звоном взорвалась сотнями осколков на её камнях. Последние оставшиеся в ней капли вина тёмными пятнами рассыпались среди осколков, но их тут же смыл разошедшийся уже дождь. Грантер снова глянул на руку и увидел, что дождь смыл струйки вина и с неё. Потом он побрёл дальше, едва переставляя ноги.       Погода портилась стремительно. Первый резкий и сильный порыв ветра неожиданно хлестнул точно тяжёлым бичом, и Грантер едва не упал, лишь чудом умудрившись сохранить равновесие. То, что прежде было просто дождём, теперь превратилось в сильнейший ливень. Вода лилась сплошным потоком, будто над Парижем перевернули громадное ведро. Начинался ураган.       Грантеру пришлось ускорить шаг, и скоро он оказался рядом с довольно уродливым зданием, которое жители домов по соседству называли просто «дом с колоннами». На самом деле домов с колоннами в округе было предостаточно, но все местные сразу понимали, о каком именно доме идёт речь. Грантер этого названия не знал, но, проходя мимо, не раз обращал внимание на нелепую почти прямоугольную арку, что пронзала дом насквозь и чей низкий свод неизвестно зачем поддерживали четыре квадратные колонны. Дома с колоннами давно уже не существует, на радость всякому ценителю архитектуры, но тогда, в 1829 году, он ещё стоял. Именно в эту арку и загнала Грантера непогода. Там он замер, промокший, замёрзший, задыхающийся от той бури, что бушевала внутри, будто превращая внутренности в клубок копошащихся змей, заставляя напрягаться каждую мышцу, разрывая сердце. Хотелось убежать от этого чувства, но бежать было некуда.       Грантер обхватил себя руками. «Что же так больно-то?» — чуть слышно, срывающимся от муки голосом спросил он в пустоту. Спрашивал ли он у мира или у себя — ни мир, ни он сам не дали ответа на этот вопрос. И тут боль и внутреннее напряжение, которые он так долго держал под контролем, не давая им захватить себя, всё-таки одержали над ним верх и выплеснулись наружу.       Он тяжело опустился, почти повалился на достаточно широкую, чтобы вместить человека, базу одной из колонн и, спрятав лицо в ладонях, горько заплакал. Шум дождя и вой ветра, гуляющего под сводом продуваемой насквозь арки, приглушили всхлипы и тихие рыдания.              Вдруг сбоку раздались тихие лёгкие шаги, едва слышимые за шумом дождя. Грантер сам не понял, услышал он эти шаги раньше, чем ощутил чужое присутствие, или же сначала ощутил, а лишь потом, заметив движение, различил и шаги. Свет сюда почти не проникал, поэтому фигура человека, тоже вошедшего в арку, подсвечивалась в основном со спины. Но Грантер моментально узнал эту фигуру и выпрямился, попытался принять непринуждённую позу, отвернулся на мгновение, чтобы быстро вытереть лицо.       Анжольрас — а это был именно он — подошёл к нему и остановился рядом.       — Можно? — спросил он, кивком указывая на свободное место рядом с Грантером.       Тот быстро кивнул в ответ и чуть подвинулся. Анжольрас сел. Грантер хотел спросить, откуда он здесь, но испугался, что голос выдаст, что он плакал.       Анжольрас же обрадовался, что Грантер не задал этот вопрос, потому как внятного ответа у него не было. Дом его был в другой стороне. Сказать, что он решил просто уйти из кафе пораньше и сделать крюк по пути домой, чтобы прогуляться и подумать, не позволяла погода. На самом же деле поведение Грантера в кафе показалось ему странным и тревожным. И как только тот ушёл, Анжольрас сослался на сильную головную боль, отвлекающую от беседы, и сказал, что пойдёт домой. Голова действительно немного побаливала, но и в половину не так сильно, чтобы это могло доставить хоть какие-то неудобства. Однако соврав про головную боль, обычно абсолютно честный Анжольрас отправился следом за Грантером, не зная, зачем это делает.       Грантер не видел его, потому что не оборачивался, но Анжольрас видел и вылитое вино, и разбитую бутылку.       — Ты ведь на самом деле не пьян? — спросил Анжольрас.       — Нет, — коротко ответил Грантер. Голос действительно был хриплым и слабым.       — А зачем тогда?.. — начал Анжольрас, пытаясь спросить, зачем Грантер притворился пьяным.       Грантер понял и ответил:       — Так проще.       — Что случилось? — поинтересовался Анжольрас, который понятия не имел, как нужно вести себя в подобной ситуации.       Грантер отрицательно покачал головой, потом сказал:       — Ничего. — Немного подумав, он попытался объяснить: — Просто некоторые проблемы. Но ничего такого ужасного, не бери в голову.       Анжольрас, редко к кому-то прикасавшийся, вдруг положил руку ему на плечо. Грантер замер, и вся его душа устремилась к этому прикосновению, будто пытаясь запомнить каждое его мгновение — записать, вырезать, выжечь его на себе, чтобы носить память как драгоценность. Он боялся шелохнуться, желая продлить этот момент хоть на несколько секунд, наслаждаясь чуть ощутимой тяжестью ладони на плече — удивительно сильной для такого хрупкого на вид юноши, удивительно мягкой для такой силы, удивительно ласковой для такого холодного и отстранённого человека, как Анжольрас.       Но Грантер не мог сдержать мелкую дрожь: от холода, от истощения, от боли, от волнения. И от всей ситуации испытывал страшную неловкость.       Её же ощущал и Анжольрас. Он был воином по натуре и с ранней юности сознательно развивал в себе лишь те качества, которые приближали его к его собственному идеалу, отвергая всё, что могло помешать в этом. Пренебрегая всякой слабостью, он строго ограничивал себя, запрещая себе все те чувства, которые могли бы разрушить его идеальный образ. Он, годами вытёсывая из собственной плоти мраморную статую, не дал себе и шанса стать обычным человеком.       Он знал, как вести за собой, но не знал, как любить. Он умел произносить речи о свободе и вдохновлять на борьбу, но не понимал, как говорить на языке чувств. И сидя теперь рядом с Грантером, он осознавал, что тому по какой-то причине очень плохо. Не от выпивки, не от каких-то мелких неважных проблем, а плохо на самом деле. Настолько, что он не шутит, не пытается скрыть боль за очередным потоком философских глупостей, не жалуется, даже не говорит.       Анжольрас скорее чувствовал, чем понимал, что должен что-то сделать, и, совершенно не умея поддерживать, почти неосознанно избрал такой неловкий, но оттого очень искренний жест — позволил себе коснуться его плеча. Но, сделав это, растерялся ещё больше: он понятия не имел, когда стоит убрать руку, поэтому оставил её так.       Оба были смущены. Оба не знали, что дальше говорить или делать. Так они просидели неподвижно, в тишине несколько минут, а потом вдруг разговорились, ожидая, когда дождь кончится или хотя бы ослабнет.       Если бы у них спросили, с чего начался разговор, то ни один из них не смог бы ответить. Даже Грантер, который ловил каждое слово Анжольраса. Так появляются высокогорные реки: сначала первые незаметные капли воды с талых ледников стекают между камней, скоро в этом месте возникают тонкие струйки воды. Струйки сливаются, превращаясь в журчащий среди камней ручеёк, то пересыхающий, то снова появляющийся. Он остаётся незамеченным, но если ничто не помешает ему, если вода размоет постепенно рыхлую породу, пробиваясь всё глубже, открывая путь к подземным водам, объединяясь с ними, питаясь от их источников, здесь родится река.       Так происходит порой и с разговорами: капля за каплей, струйка за струйкой — жест за жестом, слово за словом, почти незаметные. И вот двое вдруг обнаруживают, что разговаривают и что беседа их течёт легко, точно бурная река, без усилий преодолевающая препятствия на своём пути, огибающая валуны и деревья, прорывающаяся сквозь всякие естественные заграждения. Сквозь неловкость, сквозь стыд и даже страх.       Вот и эта беседа завязалась как-то сама собой, незаметно, а через несколько минут они уже говорили. На неважные, отвлечённые темы. Говорили обо всём подряд и молчали о главном. Анжольрас не умел спросить, Грантер не умел сказать. Но и одного того, что они, наконец, могли просто побеседовать, хватало.       Анжольрас с тщательно скрываемым удивлением отмечал, что Грантер — этот вечный спорщик, нередко использующий громкость голоса как аргумент, — в отсутствие посторонних становится поразительно приятным собеседником, способным общаться спокойно и уважительно, прекрасно знающим, когда стоит слушать, а когда говорить. Но хоть Грантер говорил уверенно, на самом деле от близости Анжольраса внутри у него всё сжималось и сердце отчаянно колотилось в груди. И всё же голос его, часто искажённый и почти грубый, звучал теперь тихо, и плавно, и удивительно приятно, и Анжольрас невольно подстроился под него, тоже смягчив голос.       И если бы кто-то, даже друг, услышал их в этот момент, он ни за что не узнал бы голоса, ни за что не поверил бы, что эти двое способны говорить так. Не было ни вдохновенных гимнов в речах, ни резких выкриков, ни строгости, ни насмешек. Они беседовали как равные и звучали как равные.       Вероятно, они просидели бы так с вечера и до самого утра, увлёкшись общением и почти растворившись в нём, если бы промокшая одежда не липла к телам, если бы ледяной ветер, гуляющий по арке, не продувал сырую ткань, заставляя обоих дрожать от холода. Они опомнились, когда страшные завывания ураганного ветра, наконец, стихли, и шум ливня хоть полностью и не пропал, но ослаб. Из-за тяжёлых туч время от времени стала выглядывать уже успевшая взойти луна, и сияние её, превращая тяжёлые капли дождя в жемчуг и серебрясь в лужах, вливалось в арку, освещая две фигуры у колонны.       — Кажется, погодка подулеглась, — заметил Грантер, глянув через арочный проём в ту сторону, где за завесой дождя и опустившейся на Париж ночной темноты плескалась Сена. — Думаю, лучше уже не станет. Как ты считаешь?       — Пожалуй, — коротко согласился Анжольрас, тоже повернув голову в ту сторону. — Думаю, пора возвращаться домой.       Грантер тяжело вздохнул и тут же отвернулся, надеясь, что Анжольрас этого не услышал. Он был бы счастлив просидеть здесь, пусть и на холоде, сколько угодно, лишь бы только не прерывать это чудесное мгновение. Но он старался не думать сейчас о себе. Он встал на ноги первым, сунул руку во внутренний карман сюртука. Ключей на привычном месте не было. Грантер обшарил все карманы, но и они оказались пусты. И тут ему вспомнилось, как он, пытаясь выудить из кармана провалившиеся на самое его дно деньги, вытащил мешающие ключи и положил на лавку рядом с тем местом, где сидел, а вот обратно не убрал.       Он чуть слышно ругнулся, Анжольрас устремил на него вопросительный взгляд.       — Оставил в кафе ключи, — сообщил Грантер, пожав плечами. — Придётся вернуться за ними. Ну ничего, всё равно мне почти по пути.       Это была не совсем правда, чтобы вернуться в кафе, а потом добраться до дома, ему нужно было сделать приличный крюк и потратить лишние полчаса, но уточнять это Грантер не стал.        — Так ведь уже совсем поздно. К тому же непогода явно разогнала всех по домам ещё до закрытия. Наверняка хозяева уже спят, — заметил Анжольрас.       Грантер снова тяжко вздохнул.       — Что же... Придётся сделать вид, что я очень пьян, и поорать под окном. Мне откроют. Даже не удивятся.       На самом деле он совсем не был уверен, что ему хватит сил на очередное притворство. И он вовсе не собирался возвращаться домой, даже если сил хватило бы, потому что не мог вынести больше тишины наедине со своей болью. Даже мёрзнуть на улице, дрожа в мокрой одежде, было лучше. Но говорить об этом вслух он не собирался.       Анжольрас недовольно скривил губы, вообразив это представление.       — Не надо, — сказал он. — Я живу ближе, чем ты. Переночуешь у меня, а завтра заберёшь ключи.       Мысль о ночи рядом с Анжольрасом привела Грантера не в восторг, как можно было ожидать от всякого влюблённого, которому выпал вдруг подобный шанс, а в ужас. Его сердце забилось так быстро, что он всерьёз забеспокоился, что Анжольрас может услышать этот стук.       Он опасался вовсе не того, что может не сдержать себя и сказать, а то и сделать что-то лишнее. Нет, с контролем у него никогда не было никаких проблем. Но он понимал, что не может скрыть всего. Грантер отлично знал, что глаза выдают его, что вся его любовь, всё восхищение, нежность и невыразимая тоска отражаются в них, но поделать с этим ничего не мог. Это было единственным, что у него не получалось спрятать. И если пьяному (или притворяющемуся пьяным) в компании друзей позволено было так смотреть, то трезвому и наедине — нет.       Грантер сделал несколько неловких попыток отказаться, но в итоге сдался, не в силах спорить с Анжольрасом, чьи доводы перевесили все слова Грантера.       — Кстати говоря, а ты почему без зонта? — спросил Грантер, когда Анжольрас тоже встал с базы колонны. — Ладно ещё я. Я-то и самого себя забыть где-нибудь могу.       — Потому что рассеянность всё равно что простуда, — отвечал Анжольрас с намёком на улыбку, и Грантеру на миг показалось, будто его голубые глаза сверкнули во мраке. — Стоит одному в компании заболеть — рискуют заболеть и другие. Мой зонт там же, где твои ключи, так что завтра возвращаться в кафе придётся обоим.       Грантер не выдержал и тихо рассмеялся. И впервые за многие дни смех его был искренним, настоящим.       Они вместе вышли под дождь, теперь уже не такой сильный, как прежде, но всё ещё ледяной, и быстро зашагали рядом, пытаясь скорее добраться до тёплой и сухой квартиры.