Ожидание

      Утром пятого июня Грантер проснулся рано. Настолько рано, что утро это справедливо было бы назвать ночью — небо за окном лишь едва начало светлеть. Уснуть снова у него не получалось, как он ни старался. Тишина стояла полнейшая, даже птицы ещё молчали.       В очередной раз за эти дни он подумал о том, что всё почти закончилось, и обвёл взором комнату, которую скоро ему предстояло покинуть навсегда. Льющийся через узкое окно тусклый свет — предвестник рассвета — выхватывал из мрака отдельные предметы, очерчивая их призрачным сиянием. Углы комнаты терялись в глубоких тенях; книжные полки, коих здесь было на удивление достаточно, казались почти чёрными, лишь кое-где вспыхивали еле заметным бледным свечением золочёные буквы.       На одно мгновение Грантеру показалось, будто в самом углу комнаты кто-то стоит. Чёрная фигура, загадочная и зловещая, замерла в тени, руки свисали точно плети. В первую секунду он почти ощутил ледяное дыхание жуткого существа — должно быть, самой смерти. В следующую секунду до него дошло, что это всего лишь его собственный костюм на старой вешалке. Грантер усмехнулся.       «Все умрут», — в очередной раз подумал он, садясь на кровати, и бросил взгляд на комод, в нижнем ящике которого, чуть приоткрытом теперь, лежали в жутком беспорядке несколько баночек с пигментами для красок, кисти (некоторые засохшие и пришедшие в негодность), карандаши, по большей части короткие, как если бы ими постоянно пользовались, узкие палочки угля, целый ворох бумаги и картона, горка тонких дощечек и несколько небольших холстов. Всё было изрисовано.       Сообщив однажды друзьям, что он «картинок не мазал», Грантер сильно слукавил. Он рисовал, и рисовал превосходно, просто не придавал этому значения и совершенно не желал показывать свои работы другим. Рисование было его убежищем. Настолько тайным, что он ощущал неловкость, а подчас и стыд всякий раз, когда пальцы обхватывали кисть или смыкались на карандаше.       К тому же многие из его работ, помимо зарисовок античных сюжетов и разнообразных архитектурных элементов, которые он чертил в минуты задумчивости, изображали Анжольраса: очертания его высокой стройной фигуры, его прекрасное лицо, строгое и задумчивое, его почти всегда чуть нахмуренные брови, мягкий контур его губ, его изящные руки с длинными пальцами и тонкими запястьями, изгиб его белой шеи, которую открывал иногда распахнутый ворот сорочки. И даже в лицах античных героев угадывались временами его черты. Однако же похожие на него герои всегда оказывались облачены в закрытые одежды или окутаны множеством тканей, полностью скрывающих тело. Грантер не позволял себе вольностей даже в своём тайном искусстве.       Несколько дней назад Грантер подумал было, что стоит избавиться от рисунков, а потом плюнул на это. Что ему за дело, если их найдёт хозяин меблированных комнат или служанка, которую тот отправит освободить комнату, когда подойдёт срок оплаты, а пропавший жилец так и не явится? Так уж ли важно мертвецу, что какие-то посторонние люди могут догадаться о его тщательно скрываемых чувствах?       Грантер встал, приблизился к окну, с тоской глядя на слишком медленно светлеющее небо, и тихо вздохнул. Ему хотелось, чтобы время шло хоть немного быстрее. Пусть скорее всё начнётся, чтобы скорее и кончилось. Он не чувствовал в себе воодушевления, как ни старался пробудить его. В груди царапалась тревога.       От нечего делать Грантер прошёл к комоду, взял с него альбом с аккуратно сшитыми листами и, наклонившись, чтобы достать карандаш, потряс головой, будто пытаясь вытряхнуть этим движением из неё жуткое предчувствие какой-то мысли, неясной ещё, неоформившейся. «Все умрут», — снова промелькнуло в голове. Каждый, кто решит участвовать в сражении, вероятнее всего, погибнет. Эта мысль преследовала его неотвязно, но не особенно напрягала.       И тут та же мысль вползла в его голову, но теперь очень яркая и отчётливая. Внезапно холод прошиб его, он встал на месте как вкопанный, не дойдя нескольких шагов до окна, выронил из рук альбом и даже не заметил этого. Все умрут, думал он лихорадочно. Он сам умрёт — это ничего, он давно готов и не так дорожит своей жизнью, чтобы пожелать сохранить её. Совсем другое привело его в состояние почти первобытной паники, заставило дыхание оборваться. Это было очень ясное осознание: Анжольрас тоже умрёт. Не когда-то в будущем, а уже, вероятно, в ближайшие часы. И Грантер ничего не сможет с этим поделать. Он не сможет остановить Анжольраса, не сможет отговорить от жертвы, не сможет защитить.       Он, готовый умереть за него, для него, ради него, даже и думать не смел о том, чтобы попросить его жить.       Вдруг вторая мысль догнала первую. Если первая была ударом молнии, то вторая оказалась небесным камнем, рухнувшим на голову несчастного. То была мысль о вероятности столкнуться с самым страшным: своими глазами увидеть, как погибает Анжольрас. Этого Грантер выдержать не смог.       Ужас лишил сил. Грантер вынужден был навалиться на стену, чтобы не упасть. В ушах страшно шумело, перед глазами всё помутнело, подёрнулось рябью и затянулось пеленой. Сердце то ли стучало так быстро, что он не успевал замечать его биение, то ли вовсе остановилось. Боль, наполнившая всё тело вместе с невыносимой мыслью, была запредельной.       Грантер почти привык к постоянной боли — единственной спутнице его жизни, но ни разу ещё ему не было настолько больно и настолько страшно. Он никогда не был трусом, но ужас от ожидания скорой смерти самого дорогого существа, сломил бы даже сильнейшего из героев.       Хватая ртом воздух, но не вдыхая его, Грантер с тихим мучительным стоном, который можно было принять за последний стон умирающего, сполз по стене на пол, обхватил голову руками, в отчаянии вцепляясь пальцами в волосы. Глаза его были широко распахнуты, но совершенно слепы.       Немного пришёл в себя он лишь через несколько долгих минут. Попробовал встать, но тело отказалось слушаться, тогда он беспомощно уронил голову на грудь и просидел так некоторое время. Потом всё же встал, держась за стену, и уткнулся в неё лицом. В груди точно разверзлась ледяная пропасть, в которую рухнуло его сердце.       Он то снова садился на пол, или на стул, или на край кровати, то поднимался, не в силах усидеть на месте; то принимался ходить из угла в угол, точно безумный, то застывал как статуя; то безмолвствовал, то шептал в отчаянии, бормотал неясные признания и мольбы, обращенные то ли к богу, то ли к вселенной, то ли к Анжольрасу. А может быть и ко всем троим. Разум его, помутившийся от предчувствия горя, не делал между ними различий. Анжольрас был для него и богом, и вселенной, и всей его жизнью.       Но он ни разу не заплакал. О, насколько легче было бы пролить слёзы, освобождая хоть малую часть переполнявшего его страдания, но глаза будто высохли.       Промучившись так несколько часов, он, изначально планировавший отыскать друзей на улице и присоединиться к ним, понял, что придётся менять планы. Руки нещадно тряслись, его била сильнейшая дрожь. Одеваясь, он едва сумел не запутаться в тканях и застегнуть пуговицы жилета. С трудом втиснул руки в рукава сюртука. Шляпу, брошенную на стул, он не тронул, рассудив, что ему не достанет уже сил на то, чтобы надеть её аккуратно.       Грантер окинул последним взглядом комнату, которую долгие месяцы называл домом, и вышел, захлопнув за собой дверь, но не замкнув её. Ключ он оставил в замке.              Направился Грантер, конечно же, в «Коринф», но отчего-то совсем не ожидал встретить там Жоли и Легля. Стоило ему подняться по винтовой лестнице и высунуть голову из люка, как он сразу заметил их. Друзья сидели за столиком, других посетителей здесь не было. Грантер крепко стиснул кулак, так, что ногти впились в кожу. Боль была слишком слабой, чтобы привести его в чувства окончательно, но достаточно резкой, чтобы помочь взять себя в руки. Надеясь, что голос его не покажется слишком уж слабым и больным, Грантер принял свой привычный вид, набрал в грудь воздуху и сообщил: «Шёл мимо. Почувствовал на улице восхитительный запах сыра бри. Зашёл».       Не дав себе ни секунды на тяжёлые раздумья, он усилием натянул на лицо привычное выражение и присоединился к двум друзьям. Ему даже пришло в голову что эта встреча к лучшему. Приятельская беседа всегда легче мучительного ожидания в компании одних лишь собственных мыслей, сводящих с ума. Рядом с людьми даже ждать смерти как-то проще и веселее. В иную минуту разговор помогает дышать.       Трудность была лишь в том, что разговор этот необходимо было как-то поддерживать. Надо было играть привычную роль, а Грантер уже чувствовал, что начинает раздражаться. Он постоянно злился на самого себя за то, что не может взять под абсолютный контроль свои чувства, не может унять боль, но не умел выразить эту злость и не знал, как от неё избавиться. И в минуты, когда выносить это было особенно трудно, он обыкновенно становился груб с окружающими и при этом многословен.       Грантер прекрасно знал о такой своей особенности и ненавидел её, но не представлял, как с ней бороться. Вот и в этот раз он не успел удержать себя и разразился целой речью, принявшись ругать для начала устрицы, а вслед за ними — книги. Слова свои он перемежал большими глотками вина.       В один момент Грантер, не прекращая говорить, сообразил, что голос его звучит непривычно глухо, да к тому же чуть заметно дрожит и почти готов сорваться. Паника прорывалась сквозь слова, и, чтобы не сболтнуть лишнего, Грантер решил, что в речь эту стоит ввернуть какую-нибудь простенькую историю, чтобы успокоить немного выдумкой самого себя и как-то отвлечь товарищей от странностей в своём поведении. Тут же он сообразил, что выдумать в своём теперешнем состоянии ничего не сможет. Покопавшись в памяти, он выудил из неё очередной рассказ и влил его в поток своих слов.        Если бы здесь был Курфейрак, он непременно узнал бы рассказанную Грантером историю, ведь он сам обратил на неё внимание, когда они с Грантером и Мариусом ждали Жана Прувера у входа в книжную лавку — Грантер наотрез отказался заходить внутрь — и случайно стали свидетелями встречи двух друзей — по виду рабочих, один из которых тут же, лишь завершив приветствие, громогласно поведал другому о своём разочаровании: некая красавица — знакомая этого самого рабочего — была совершенно счастлива с неким «омерзительным банкиром», рябым от оспы. Воображение Грантера так живо нарисовало этого банкира, что он невольно сохранил в памяти и образ, и историю. И теперь отыскал ей применение, заменив в ней только рабочего на себя. Курфейрак же, как только двое друзей скрылись за углом, рассмеялся и отозвался на сетования молодого рабочего словами: «Презабавная штука!»       Но Курфейрака здесь не было, а Жоли и Легль, как смел надеяться Грантер, этой истории ещё не слышали.              Когда прибежал мальчишка-гамен с сообщением для Легля от Анжольраса, Грантера постигло новое разочарование. Не в нём — Анжольрас, что бы он ни делал, никогда не мог разочаровать его — в себе самом. Он понимал, отчего Анжольрас не позвал его, он и не ждал, что позовёт, и всё же очередное напоминание о том, что Анжольрас не считает его частью своего круга, разбивало сердце.       — Анжольрас презирает меня, — бормотал он, не в силах ни скрыть горечь в словах, ни сдержать их при себе, — Анжольрас сказал: «Жоли болен, Грантер пьян». И он послал Наве к Боссюэ, а не ко мне. А приди он за мной, я бы с ним пошел. Тем хуже для Анжольраса! Я не пойду на эти его похороны.       Так говорил Грантер, понимая — слыша, — насколько по-детски звучат его слова. А про себя думал: «Я не нужен ему. Он собирается сражаться, собирается идти умирать, но я ему рядом не нужен. У него есть другие — надёжные товарищи. А я за все эти годы так и не стал достойным. Даже не попытался. Почему я не попытался? Пусть не дружбу, пусть даже не уважение, но разве я не мог заслужить хоть каплю его доверия? — так спрашивал он у себя. И тут же отвечал: — Нет, не мог. Этих попыток я тоже не заслужил».       В этот момент рядом вдруг раздался чуть приглушённый из-за насморка смех Жоли, и Грантер улыбнулся, делая вид, будто не пропустил часть разговора приятелей, уйдя в себя. Внутри всё жгло, но не жаром, а точно льдом. В кончиках пальцев покалывало, в висках стучало. Боль, стыд и страх смешались, переплелись, свились в один клубок.       В груди его на одно мгновение промелькнула короткая вспышка сочувствия к себе, но тут же погасла, незамеченная. Грантера снова захлёстывали мысли, которые он тщетно пытался если и не подавить полностью, то хотя бы приглушить. Он мрачно взглянул на почти опустевший стакан, зажатый в его руке так крепко, что, казалось, сожми он ещё чуть сильнее — стекло лопнет. И Грантеру представилось вдруг, что разум его — это такой же стакан, только полный до краёв, готовый расплескать всё содержимое. Он сжал зубы, не давая себе заговорить и при этом пытаясь не позволить губам дрожать.       Грантер вслушивался в звуки, доносящиеся с улицы, и каждую минуту против воли нервно поворачивал голову к маленькому оконцу, за которым почти ничего нельзя быть разглядеть. Мучительно хотелось увидеть Анжольраса сейчас же, но от всякой мысли о нём становилось лишь тяжелее, страшнее.       Тогда он решил пить, пока разум не затуманится, пока боль не притупится.       Справедливо рассудив, что в таком состоянии он непременно наделает глупостей и будет убит прежде других или хотя бы перестанет осознавать происходящее, он удвоил усилия, добавив к абсенту пиво и водку. Он согласен был прослыть пьяным идиотом, согласен был даже выставить себя последним трусом (какая разница мёртвому, что о нём подумают другие мертвецы?), но только не пережить Анжольраса хотя бы на минуту.       Грантер поддерживал разговоры, шутил и смеялся. Друзья не замечали, насколько он бледен. А если и замечали, то ничего не говорили. Жоли, страдающий от простуды, выглядел не многим лучше. И никто не слышал в пьяных криках надрыва, а за смехом — паники, никто не видел этой затянувшейся агонии. Грантер, изо всех сил стараясь притворяться живым, был уже при смерти.              Наконец, на улице поднялся шум, и Легль, радостно заулыбавшись, сбежал по винтовой лестнице вниз, чтобы приветствовать друзей, а Жоли наполовину высунулся из окна. Грантер тоже припал к окну. Здесь была целая толпа, но Грантер не видел никого вокруг, его взгляд остановился на Анжольрасе. А вместе со взглядом остановилось и сердце, чтобы через несколько мгновений часто и взволнованно забиться.       Анжольрас был в этот миг как-то особенно прекрасен: строгий и гордый, без галстука, с открытой шеей, с собранными в низкий хвост золотыми кудрями, выбившиеся пряди которых вспыхивали под редкими солнечными лучами, создавая вокруг его головы сияющий ореол. Весь его облик дышал одновременно юностью, и почти ангельский сдержанностью, и страстью воина, готового к битве.       Ледяной с виду, он пылал каким-то внутренним жаром, но не как свеча, которая горит тепло и медленно, постепенно оплавляясь, а как факел: яркий, освещающий путь во мраке, но обречённый угаснуть прежде, чем сгорит целиком.              Вокруг мгновенно закипела работа. Грантер, оставшийся у окна во втором этаже, орал всякие глупости, пытаясь этим удержать себя в руках. Он ухватил за талию проходящую мимо служанку Матлоту, и она не стала даже сопротивляться. Бедная девушка давно привыкла к пьяным выходкам посетителей, а Грантер в этот раз в самом деле был пьян.       Впрочем, Грантер ей не особенно досаждал. Хоть речи его были обидны, а порой и злы, он никогда не выходил за рамки. Его слова расходились с действительностью. Даже его бесконечные обещания расцеловать всякую женщину, оказавшуюся поблизости, были всего лишь теми же пустыми словами. Он ни разу — ни трезвый, ни пьяный — не попытался вытворить ничего подобного, и это делало ему честь в глазах служанки. И теперь его объятие ощущалось только приятельским и шутливым, но не страстным. Откровенно говоря, Грантер и не держал Матлоту, скорее держался за неё, и она, недовольно вздохнув, приняла решение позволить ему это.       Внимательная девушка давно уже заметила, что изображает весёлого развратника Грантер исключительно тогда, когда рядом находятся его друзья, но совершенно преображается и теряет к женщинам всякий интерес, когда остаётся один. Она даже не без оснований подозревала, что истинную страсть Грантер питает только к высокому блондину, стоявшему сейчас на заграждении. Именно туда Грантер бросал теперь взгляды, полные невыразимой тоски и нежности.       Её саму, как и Жиблоту, Анжольрас, несмотря на свой прекрасный юный облик и неизменную вежливость, скорее пугал. Вежливость его была сдержанной и холодной, юность — суровой, а красота, несмотря на мягкость черт, — строгой.       Анжольрас восхищал, как восхищает статуя белого мрамора, на которую можно смотреть лишь издали. Грантер же чаще всего немного раздражал; но в иные минуты к раздражению этому примешивался интерес: когда секунду назад ещё мутный взгляд пьяницы зажигался вдруг такой ясностью, такой глубиной, какие редко увидишь у трезвенников. Когда бессмысленная кривая ухмылка стиралась с его лица без следа, точно никогда и не была его частью. Когда чуть приподнятые, будто в вечном удивлении, брови опускались, возвращая лицу его естественный вид. И тогда Грантер становился совсем другим. Даже его голос в такие моменты совершенно менялся, теряя нарочито грубые нотки, но сам он, похоже, не всегда замечал эти перемены.       Возраст Грантера она тоже определять не решалась: он точно становился старше, когда принимался за свои бесстыдные речи, когда будто специально выставлял себя с худшей стороны, но, сидя в одиночестве в каком-нибудь углу, где его сразу нельзя было заметить, и размышляя о чём-то своём, он казался совсем юным.       Теперь, однако, служанке было совершенно не до того, чтобы разбираться в странностях Грантера. Её куда больше волновала баррикада, быстро вырастающая под окнами. А Грантер всё продолжал вопить, играя привычную свою роль, чтобы не сломаться окончательно, не броситься к Анжольрасу, не вцепиться в его сюртук и не пасть к его ногам, взирая на него снизу вверх в безмолвном отчаянии. Крики эти привлекли, наконец, внимание Анжольраса, и тот поднял голову к источнику шума. Грантер умолк под его взглядом за одно мгновение до того, как Анжольрас окликнул:       — Грантер! Пойди куда-нибудь, проспись. Здесь место опьянению, а не пьянству. Не позорь баррикаду.       Грантер не смел ослушаться его приказа, но уходить не собирался и теперь надеялся лишь на одно: что проснуться ему не придётся, что случайная пуля превратит глубокий сон в вечный.       — Позволь мне поспать здесь, — попросил Грантер, испытывая одновременно страшную неловкость, мучительную боль, которую чудовищная доза алкоголя лишь немного притупила, затуманила, но не погасила полностью, и нечто отдалённо похожее на радость оттого, что Анжольрас заметил его, наконец. Пусть не как товарища, а как помеху, но всё же заметил.       — Ступай для этого в другое место! — ответил Анжольрас.       — Позволь мне тут поспать, пока я не умру, — снова попросил Грантер, и в голосе прозвучала отчаянная мольба.       Услышал её Анжольрас или просто почувствовал? Он и сам не знал. Но он её понял. И на прекрасном лице отразилось презрение.       — Грантер! — сказал он холодно. — Ты неспособен ни верить, ни думать, ни хотеть, ни жить, ни умирать.       — Вот ты увидишь, — ответил Грантер с серьёзностью, поразившей тех, кто слышал его слова. А потом уронил голову на стол, ощущая обречённость и мысленно прощаясь с тем, чей голос, строгий, звонкий и невероятно прекрасный, до сих пор звучал в его голове.       Он не знал ещё, что судьба не даст ему такого лёгкого избавления, но подарит в последние мгновения шанс, о котором он не мог и мечтать: возможность быть принятым, быть признанным; возможность встать, наконец, рядом с Анжольрасом не как его назойливая тень, а как равный. Но когда он уже проваливался в чёрную бездну сна, по его губам незаметно для него самого пробежала тень улыбки.