act two

      — Да почему не работает?              Юнги сидит перед дурацким зеркалом уже битый час! И всё равно не получается. Делает глоток из бутылки с яркой этикеткой «травяной чай», хотя содержимое… ягодная настойка, смешанная с водой, ибо на трезвую голову на такую дичь решиться сложно, а напиваться сильно нельзя, ему ещё потом как-то объясняться надо, почему он среди ночи на чердаке в какой-то заброшке закрылся. Открывает ведьминский очерк, из него чуть ли пыль не сыпется, а ещё некоторые страницы, будто живые, в них буквы ходят и картинки двигаются… Юнги морщится, когда видит, что какая-то чёрно-белая бабка с двухсот третьей страницы ручища к нему тянет. Поёжившись на месте, с хлопком закрывает.              — Только бабушек из семнадцатого века мне и не хватало… Ых! — издаёт задушевный отрицательный фырк.              Очерк по ветке тёмных колдунов и ведьм в его семье передавался, но вот только на бабушке и закончился, поэтому лежал под замками бесхозный. Хоть бы не порвать эту пресвященную злющую древность, которую он культурно стырил из рабочего кабинета деда, пока тот выслушивал очередную тираду препода о его успеваемости и поведении. А что? Юнги, между прочим, приличный ученик первого курса академии магических искусств... Да, получал в последние недели неуды. Да, зарядил энергетической молнией в какого-то студента, но тот ведь сам виноват, что оказался не в нужном месте, не в нужный момент. Да, не пришёл на зачётные пары по защите от тёмных сил, но а кто говорил, что он хотел от этих тёмных сил защищаться? Вон, прабабка же была не от мира сего и ничего, живёт дольше всех и даже сейчас хрен пойми где и в каком мире её носит. Если, конечно, носит, может она и вообще… того… у самого дьявола на службе отбывает, ведь столько ведьмаков в своё время одолела…              — Бр-р…              Каждый раз вспоминая фотографию прабабки, у Юнги мороз по коже пробегает и душа в пятки уходит, а сейчас это совершенно ни к чему, ему ещё эту душу с его будущим покровителем соединять, что он, зря что ли столько еды приволок.              Ну уж нет.              — Так, красная луна… — оглядывается в потрескавшееся окно, за которым кровавое полнолуние накрывает всю землю бордовым отливом, — Есть. Круглое зеркало в деревянной раме должно стоять напротив луны и рук ведьмы, – поправляет атрибутику, убеждаясь, что всё чётко. — Есть.              Минус в том, что он совсем не ведьма и не колдун, он ведьмак, это дед его маг, и то, лишь наполовину, но оба родителя Юнги пресвятые, чёрт возьми, ведьмаки. Решили, блин, в детстве, что пойдут по светлой линии, вот и сын, мол, тоже должен, но хоть бы к прорицателю сходили, будущее посмотрели. Нет же. При рождении наградили даром, и теперь сиди, мучайся, эту магию воспроизводи. Только в его случае не магию, а колдовство. И не белое, а чёрное. В любом случае: издевательство, да и только.              Нет, конечно, он не против светлой линии, очень даже «за». Условия для жителей потрясающие, кругом безопасность, определённость, ясность, нет тебе никакой преступности и гадких подстав на первое апреля, всё до ужаса миролюбивое и… Короче, остаётся только поклониться и сказать «приходите к нам по воскресеньям в церковь». Но в данный «стандарт качества» совсем не вписывается Юнги, особенно на фоне безупречной репутации и жизни родни, где все из себя поголовно роскошные и статные, со светлым шёлком под ногами и белоснежной светящейся оболочкой. Для Юнги же общество состояло из лживых улыбок и глумливой поддержки. Одним словом – надменное. Просто у Юнги всё не задалось с самого детства… Но даже если брать последние события – ничем не лучше.              Например, он в прямом смысле слова стоял на зачислении в академию пресвятых ведьмаков в грязной луже и с кое-как искрящейся серой аурой. Даже не белой! Серой! Если бы не многоуважаемые родители, перед которыми старый главный маг, и по совместительству ректор сей шарашки, стоял и с косым вопросом в глаза его предков заглядывал, юлил, пытаясь отказаться от такого ученика, то его бы ни за что и никогда бы не приняли. Но выбора у ректора, как и у Юнги, собственно, изначально то и не было, поэтому со вздохом сожаления тот заключил: «возьму, но легко не будет».              И ведь прав оказался чёртов старик! С первого дня в этой священной обители ему не везёт. В общаге впервые за всю историю существования не хватило мест для заселения, и ведь только для него одного. Пока большинству достались новые, свежие издания современных учебников, ему попались старые и обтёсанные, с жёлтыми и обугленными страницами. Посадили, естественно, на первую парту, чтобы в зоне видимости, как прозвали учителя, «бракованный», был. В паре по совместным заданиям Юнги всегда был с дурной девчонкой по имени Розэ. Эта уважаемая – одна из лучших на его потоке, и ведь каждый раз её суют вместе с ним, в надежде, что та хоть как-то его подтянет по предметам и магии.              Эх… Видеть бы искореженные недоумением лица преподавателей, если бы те сейчас застали его за чёрным колдовством в заброшенном доме ведьм, и с зеркалом, которое он выкупил у одного седого колдуна. Ох, потешно бы было… Юнги сюда, конечно, по доброй воле никогда бы не полез, ему все возможные возникшие проблемы совершенно не нужны, своих и так хватает… Чего только стоит его успеваемость по предмету «борцовское подавление», где учат правильно использовать свои способности для заглушения запретных заклинаний, защите, и в крайнем случае атаке на тёмные силы. Что преподаватель, что предмет, не смотря на свою светлость... мрак дремучий и непроходимый. Намного хуже, чем все эти тёмные силы вместе взятые. Собственно, именно это нелёгкое учебное направление и стало прародителем его путешествия и подготовки к данному призыву.       Ну, и немаловажно, что он самый последний в дурацком… проклятом списке «лучших ведьмаков», а всё потому, что у других студентов его потока уже давно появились свои покровители, у кого-то левиафан, у кого грифон, ручные драконы и экраны. А у него никого! Прошло полгода с получения покровителей и никого! Как он должен сражаться наравне с другими студентами, когда они в априори сильнее?              Ещё ведьмаки должны обладать магической защитой от тёмных заклинаний… Обычно родители-ведьмаки дарят при рождении своему ребёнку силу, яркий ум, ловкость или красоту, но его выделились, как-никак ведьмаки первого ранга, и благосклонно дали ему такой сложный навык в качестве дара, что как оказалось в будущем будет абсолютно бесполезный.              Юнги в целом не может использовать практически никакую магию. Куда ему до поединков со сверстниками, а тем более до сражений с тёмными силами… Ну, не получается и всё! Что он сделает, если всё отскакивает, сбрасывается или взрывается прямо у него в руках? Ему до сих пор снится световой разряд в кошмарах… в последний раз эта чёртова светлая магия отрикошетила и гонялась за ним по всему боевому полигону под всеобщий смех!              Юнги стряхивает руками, прогоняя ненужную накопившуюся от неприятных мыслей энергетику, ёрзает в позе лотоса, поудобнее садясь напротив зеркала. Тянет руки вперёд, прикасаясь указательными пальцами к дряхлому деревянному полу, пока остальные держит навесу, чуть согнув так, как если бы у него были ведьминские когти. Очерчивает вокруг себя линии, бегущие за его пальцами и горящие красным огнём. Они постепенно растут в высоту, питаясь светом красной луны через зеркало. Замыкает круг за своей спиной, оглядывая свою работу. Круг какой-то совсем не круг. Кривой, а надо было ровный. И почему-то красный... Хотя его магия серая, она с рождения так и не поменяла и не присвоила себе определённый цвет. Вся родня, конечно, пророчит и обещает до сих пор белую, как у родителей, но уже и черту понятно, что такой у него никогда не будет. Скорее всего она сейчас красная из-за кровавой луны...?              Юнги чуть наклоняет голову вниз, смотрит из-под век в зеркало, возносит руки перед собой, приподнимая одну выше, словно показывает ей в небо, пока вторую ломано изгибает. За пальцами тянутся огненные ниточки, сплетаются у ладоней в небольшие ярко гранатового цвета шары. Они постепенно растут и искрят, пока он медленно шевелит пальцами, разгоняя тёмное колдовство. Вдыхает побольше кислорода, перед тем как начать произносить запретные строки.              Страшно.              Сжимает пальцы ближе к ладони, фиксируя горящие рубиновые шары. Устремляет взгляд в зеркальную поверхность, постепенно проваливаясь сквозь зрачки своих глаз. Шепчет строки, разрастающиеся и впитывающиеся в деревянную раму, а та в ответ начинает сиять кровавым отливом в резных узорах. Он сильнее вглядывается, стараясь пробиться сквозь зеркало, прорезая пространство и время в нём, постепенно теряя в зеркальной темноте свет красной луны и отражение своих рук.              И себя…              Зеркало даёт трещину, когда огненная ниточка от шара случайно касается стеклянной поверхности, но в самом зеркале… вдалеке… словно на дне чёрной дыры, прорезается едва уловимый человеческий облик. Он приближается, вырисовывается, давая разглядеть свои очертания более чётко. Юнги торопится, боится потерять то, зачем он всё это начинал, отчего движение рук и выплески колдовства становятся более резкими. Смущало лишь то, что совсем не человека он призывает, но он что… столько времени потратил и уйдёт ни с чем?              Огненные шары всё труднее сдерживать, они разрастаются, ранят руки, расходясь неприятной обжигающей волной по телу. Юнги тянется к зеркалу, то растекается вокруг его кисти, пропуская через себя, но трещина на нём режет руку. Шипит от едва ощутимой боли, но двигается дальше. Дотягивается до чужой грудной клетки, прошивая её огненным шаром и обволакивая пламенем всё тело. Второй выпускает в свою, мычит от жара, оплетающего уже его, ощущая, как сердца и души с неизвестным связываются. Юнги вздрагивает, когда у зеркала лопается рама. Он резко перестаёт зачитывать слова и вытаскивает руку из всё сильнее трескающегося зеркала, то рассыпается у него на глазах на мелкие осколки, буквально превращаясь в пыль, а рама сжигается, не оставляя после себя и пепла. Оглядывается в окно, наблюдая, как чистое небо заполняют тучи, закрывая свет луны и поглощая всю землю в темноту за считанные секунды.              — Получилось? — спрашивает Юнги, хотя понимает, что ему никто не ответит.              За окном сверкают молнии, от которых он позорно вздрагивает и отползает вглубь темноты пожитого брошенного дома, в глаза бросается место, где был очерчен круг, но от него нет ни единого следа. Прикасается к месту ладошкой, пытаясь прочувствовать энергетику... ничего. Смотрит на свою руку, но и на ней не остаётся ни одного пореза, и даже крови нет. Совсем ничего нет. Ни одного маленького следа его действий. Только стыренная книга, которую теперь придётся возвращать с позором, ибо даже тёмное колдовство, написанное его прапрапра… много пра… бабками, не свершилось в его кривых с рождения руках.              Юнги грузно поднимается с пола, в теле отчего-то появилась слабость, хотя ещё минуты назад он чувствовал себя в полном порядке. С горем пополам подбирает книгу и брошенный в углу рюкзак, закидывает в него не пригодившуюся атрибутику в виде овощей и мяса, оставляя для себя один мандарин, накидывает лямку на плечо и направляется к выходу. Пока спускался по лестнице на первый этаж, пытался рассмотреть окрестности дома, потому что в него он залетал на бешеном энтузиазме и верой в себя, поэтому и не разглядывал здание, но теперь его и не разглядеть. Темнотища, ничего не видать. Хоть бы не свалиться кубарем с злосчастной лестницы. По дороге к выходу он раздумывает о своём очередном неудачном опыте, "наслаждается" скрипучим полом под ногами, слушает ветер шебуршащий в треснутой древесине дома и голоса… их до подозрительного много и они сливаются со звуками скрипящего дома. Вот, говорил ему дед не ходить куда попало, и как только Юнги не заметил мычащих персон изначально…? Базовые ведьминские приколы… Тьфу. Таких горе-стражников ведьмы часто делали, чтобы отпугивать мелких необразованных воров. Этот шёпот никакую опасность сам по себе не представляет, главное… не отвечать ему и не входить в контакт. А на улице его встретил дождь, который он совершенно не слышал внутри дома, словно он со звукоизоляцией высшего стандарта. А так и не скажешь, дырявый весь... так ещё и не дождь, а гроза.              — Чёрт, что ж такое… Я что? Непогоду наколдовал? — бурчит себе под нос.              Юнги накидывает капюшон от кофты на голову, навряд ли тонкая ткань хоть как-то его спасёт… промокнет довольно быстро, но большего у него нет. Книгу прячет под всеми слоями вещей под мышкой, оскверняя потом чужие труды, и в который раз за эту ночь ёжится от окатившего холодного ветра.              — Прости, ба, но чего-то получше у меня нет, рюкзак забит.              Ступает из-под крыльца в самую лужу, тут они везде, просто где-то глубже, а где-то ещё только на поверхности. Шмякает по ним дальше, вода с противными плюхом мочит носки и ноги, обувь совсем скоро становится мокрой насквозь, неприятно, но деваться некуда. Капюшон тоже промокает, поэтому вода с волос льётся прямо на лицо, а некоторые капли скапливаются на подбородке и срываются на землю, но большая часть стекает по шее и расползается влажным следом на воротнике плотной футболки. Благо, книжка всё ещё в безопасности, и мандарин в кармане в целом ещё сухой.              Домой он добирается только засветло, он со страдающим лицом переступает порог двухэтажного особняка, защитная оболочка вокруг него неприятной волной пробегается по телу. Юнги списывает это на проваленный ночной призыв, который, видимо, осел на нём некой пыльцой из тёмного колдовства. Стягивает обувь и вытаскивает из укрытия книгу, та помялась, но цела и хорошо.              — Дедушка! Я дома! — кричит Юнги.              Обычно дед редко когда спит, говоря, что сон это тупая трата времени, предпочитая пить какие-то склянки с мутной жижей для поддержания бодрости. Юнги этот метод не одобряет. Больше, чем поспать, он любит только есть. А ещё лучше поесть, а потом сытым котом завалиться спать.              — Дедушка-а! — кричит ещё раз, только громче. — Прости, я прихожую намочил, но сейчас всё уберу!              Обходом по первому этажу добирается до кладовой, выуживая оттуда тряпку. Можно было бы убрать всё какими-нибудь чарами, да и от дождя можно было бы сделать магический завес, но он всё ещё во всём этом плох, а умирать от своей же ужасной магии никак не хочется. Но волнует его всё ещё другое – внутри пусто, а кабинет деда закрыт на ключ. После уборки луж за собой, Юнги проходит на крытую веранду на втором этаже, ожидая увидеть деда, попивающего фруктовый шнапс и читающего книгу на древне-латинском языке, но обнаруживает на столике лишь записку:       

«Внучек, дорогой мой, Юнги.

Не скучай, но и не хулигань. Меня вызвали на задание по поддержке ведьмаков на севере страны. Когда вернусь не знаю, дат не сказали, но не думаю, что задержат надолго. Годы, сам понимаешь…»

             Юнги, читая, улыбается. Если бы дед говорил эту фразу вживую, то точно бы в конце посмеялся над своими словами.       

«Родители ещё в командировке, так что не беспокой их по пустякам. А книгу положи под замок в своей комнате и никому не давай! Если у тебя получится сделать из неё хоть что-то, то пошли мне весть через телеграф на почте, так безопаснее всего.

С любовью, дедушка.»

             — Ничего у меня, дед, не получилось. Я по-прежнему бракованный.              Юнги кладёт записку обратно под вазу на столе. Спускается, берёт портфель из прихожей и выкладывает взятые продукты обратно в холодильник, прежде чем подняться обратно. Скидывает мокрые вещи в корзину для стирки, а книгу вместе с мандарином закидывает на кровать у себя в комнате. Принимает душ, омывая тело горячей водой. Его немного трясёт от пробравшего холода, а горячая вода почему-то совершенно не спасает, хотя по меркам адекватности сейчас должен был уже лить кипяток. В ванной комнате стоит пар, воздух нагретый, немного душит, голова болит, а тело по-прежнему ломит. Ещё и заболеть не хватало... Юнги на скорую руку заканчивает с водными процедурами, наматывает полотенце вокруг пояса, и выходит, моментально пробираясь от контраста температур и мрака, стоящего в доме. Разве он не включал освещение? Щёлкает выключателем, раз, второй. Лампочки перегорели? Юнги отстранённо хмыкает, закрывая за собой дверь и направляется в свою комнату. Он всегда считал, что в этом доме всё волшебное, но, видимо, лампочки всё же настоящие. На кровати почему-то раскрытая книга. Юнги точно помнит, что оставил её закрытой. Из форточки врывается новый поток ветра вместе с дождём, перелистывая страницы.              — А, чёрт, — ворчит. — Когда я успел открыть окно?              Закрывает, вглядываясь в уличную непогоду, ветрища, дождища. Мерзко, склизко, грязно. Юнги противно морщится и отрывается от лицезрения не самого прекрасного вида. Подбирает книгу, кладёт в ящик, как и просил дед, под замок, и достаёт из соседнего боксеры. Скидывает полотенце на пол, натягивая нижнее бельё, тормошит рукой волосы, разбрызгивая скопившуюся на концах влагу, и падает на мягкую кровать. Выуживает запутавшийся в пододеяльнике мандарин, есть впервые совсем не хотелось, но руки помнят вкусность, поэтому по привычке заканчивают с очисткой от кожуры. Он берёт одну дольку в рот, разжевывая мякоть и проглатывая сладкий сок, а оставшуюся часть кладёт на прикроватную тумбочку.              На первом этаже что-то подозрительно брякает, надо бы пойти и проверить, но… Ему оставалось поспать всего пару часов перед очередными «очень нужными», но нудными парами, как назло, ещё и по «борцовскому подавлению». Вот, хотел как лучше, призвать себе адскую зверушку, чтобы прийти и показать всем свою мощь, а покажет, как обычно, катастрофического размера провал.