act three

      Мы были разными.              В действиях.              Ему нравилось быть манерным, часами стоять перед зеркалом, вымеряя каждый свой жест и позу до крошечного миллиметра, который видел только он один. Он тренировал свою походку, тембр голоса и ставил грамотную речь, чтобы с ним не просто хотелось разговаривать, а именно слушать и заслушиваться. Он мог часами обсуждать с кем-то не особо интересную для него тему, мог записывать свои реплики на диктофон, прослушивать и повторять их, пока не добивался того самого результата, а я вежливо отказывался от разговоров и просто общался так, как чувствовал. Ему нравилось производить на окружающих такой эффект, чтобы после его ухода люди не могли выбросить его из головы. Он хотел быть вечным центром внимания, а я – нет. Я никогда этого не хотел. Я обходил стороной толпящихся у гримёрки людей и даже в собственное домашнее зеркало смотрелся редко. Я часто кивал на предложенную мне консультантами одежду, соглашался и на лёгкий макияж, спокойно принимал то, когда меня просили сделать то или иное. Мне не нравилось быть обходительным, поэтому единственное, на что меня хватало, было простое чувство такта, и нежелание создавать другим людям проблемы.              В чувствах.              Ему нравилось погружаться в атмосферу театрального зала, нравилось видеть щенячий восторг в чужих лицах при его появлении. Нравилось обволакивать голосом всю публику, слышать в тишине томные вздохи и видеть блеск в глазах зрителей. Он питался чужими ощущениями, словно становился от этого сильнее и счастливее, а мне было достаточно видеть счастливым его. Мне нравилось, когда он улыбался от вкусного десерта, который я изредка из-за большой занятости успевал приготовить. Или когда наши графики долго не совпадали, а когда выдавался свободный день, то он приходил уставшим, но таким довольным, словно выиграл не один миллиард вон. Он садился рядом совсем неэлегантно и хриплым, совсем не поставленным голосом рассказывал, как прошло его время в театре. Он каждый раз говорил про всё новых и новых людей, которые менялись в его жизни со скоростью самого быстрого самолёта, смеялся над громкими заголовками в новостях, над сплетнями, распущенными в его честь. А мне хотелось сказать ему больше, чем все те, кто был в его жизни мимолётно. Мне хотелось сказать ему спасибо не за красоту, не за внимательность к деталям и его актёрское мастерство, а просто за то, что он есть, что находит время ради меня.       Пока он искал признания у всего мира, мне хотелось знать, что я для него не пустой звук, как все другие.              В касаниях.              Ему нравилось, когда кто-то чужой легко прикасался к нему, желая дотянуться до прекрасного. Аккуратно поглаживали его по спине и рукам, когда стилисты, забывшись, проводили по линиям его тела пальцами, прячась за словами «поправляем одежду», или проводили по острым чертам его лица, уже в качестве поправки макияжа. Я часто замечал, как на встречах с коллегами другие актрисы притирались к нему настолько близко, что ему приходилось опираться на ближайшие стены, чтобы удобно устроить у себя ту или иную даму. А мне нравилось, когда он желал касаться так только меня: как поправлял мне выбившиеся из причёски волосы, как подбадривающе проводил по плечам или прижимал к себе на короткие секунды, перенимая инициативу.       Он наслаждался лёгкими прикосновениями чужих рук, словно это было лучшей из всех возможных наград, а я каждый раз позорно вздрагивал только от одного его мимолётного прикосновения. Он смеялся, думая, что так пугает меня, неожиданно подкрадываясь, а я закрывался и отворачивался, чтобы не выдавать перед ним свою робость.              В мыслях.              Ему нравилось думать о любви и внимании, которое ему дарили чужие люди. Его мысли витали вокруг сценических и собственных повседневных образов, а мои только о том, как согреть его холодной осенью, потому что он пренебрегал тёплыми вещами, предпочитая показывать в лёгких вещах свою привлекательность. Он строил планы по покорению новой толпы, думал о том, как вселится в сердце каждого, а я просматривал меню ближайших кафе и ресторанов, надеясь на то, что он захочет поесть со мной после работы. Он мечтал о том, чтобы на главных обложках всегда были только его фотографии, а я любовался одним нашим совместным снимком, что стоял на входе в квартиру в аккуратно подобранной рамочке.       Он искал способ заполучить всю любовь мира, когда я думал лишь о том, как бы заполучить только его любовь.              Слишком разными.              Он жил славой, жил признанием, жил своим успехом, гордился достигнутыми вершинами, пока я наблюдал за его пьедесталом с самой первой ступеньки, и тихо гордился им. И каждый раз, когда он выходил на сцену, я стоял за кулисами, просто смотрел и подбадривал его улыбкой в редкие моменты, когда он сомневался и искал меня глазами в надежде получить поддержку.       И я всегда давал ему её, давал безвозмездно.              Иногда, когда мы ехали вместе в машине, мне хотелось рассказать ему о том, как сильно им дорожу, и что он значит для меня даже больше, чем моя собственная жизнь, но не мог, ведь он сидел рядом и вслух вычитывал одни и те же слова восхищения из подаренных любовных открыток. Он был так рад им, так доволен, что я молчал. Иногда мне хотелось прогуляться с ним вечерами вдоль улиц, хотелось показать ему свой мир, то, как отдыхаю сам, в надежде, что ему это тоже понравится и он чаще будет проводить со мной время, но наши миры и желания едва ли соприкасались. В те редкие моменты, когда мы выходили с ним вместе в общество, я желал взять его за руку, но прятал руки в карманах пальто. Хотел поговорить с ним, но даже произнося одни и те же слова, они звучали так, как будто мы сказали их на разных языках.              Мы были настолько разными, что я всё чаще задумывался о том, как мы оказались с ним рядом.              Мы словно были заперты в одном и том же цикле, но находились по разные его стороны. Я думал, что если когда-нибудь осмелюсь и скажу ему правду о том, что чувствую, это принесёт лишь проблемы и тяжесть, а не освобождение. Вернёт нас к самому началу, к тому моменту, когда я, как и сейчас, стоял у чёрного входа в театр. Долго думал, изредка поглядывая на куривших рядом людей. Мне казалось, что если попрошу одну сигарету, это поможет мне развеяться, но я так и не решился, как не решился и тогда. Решения, решения, решения… они никогда не были моим коньком. Они всегда давались мне с трудом, даже когда я всё неоднократно обдумывал. И если в прошлые разы я боялся возможных ошибок, то в этот точно знал, что не ошибусь, ведь этот момент должен был когда-нибудь настать.       Я хотел, чтобы он любил меня больше, чем театр.              Развернувшись от чёрного хода, я медленно поплёлся к центральному, где уже скопились люди. Они стояли в очереди, пробивая билеты у контролёра, и я незаметно вклинялся в толпу, двигаясь с ними в одном потоке.              Сегодня было его самое грандиозное выступление. Момент, которого он ждал с первого захода на сцену. Я знал, что у него всё получится, поэтому купил цветы, те, которые он любит, заказал столик в месте, где ему очень нравятся вторые блюда и напитки, позаботился о том, чтобы наш номер в отеле был самым лучшим, и чтобы к нашему приходу была приготовлена большая ванна. Я позаботился о том, чтобы он чувствовал себя как можно комфортнее, надеясь, что мне удастся выкинуть из его головы хотя бы на время приевшуюся славу и чужих людей.              Мне так хотелось побыть с ним настоящим хотя бы один вечер и ночь.              Сдавая одежду в гардероб, одна из сотрудниц, конечно, узнала меня. Она спросила, как у него идут дела, сказала, что готова оказать ему любую поддержку и даже не постеснялась намекнуть на интимную форму этой помощи. Попросила передать ему как можно скорее, зная, что я как близкий друг должен был привычно заглянуть к нему в гримёрную, но я, вопреки ожиданиям, только натянул на лицо вежливую улыбку и поплёлся в сторону зала, проглатывая образовавшуюся во рту желчь от чужих слов.              Персонал пропустил меня к рядам раньше, чем прозвучали три звонка. Я не просил их, но видимо, они сочли нужным проявить ко мне особую обходительность. Было неловко, но я принял этот небольшой жест внимательности, наверняка он был лишь для того, чтобы я позже передал об этом ему.       Когда я уже почти вышел к своему ряду, то увидел его. Он был замечательным, таким воздушным, каким был всегда. Я невольно засмотрелся на него, совсем позабыв, куда и зачем шёл. Мне хватало просто залюбоваться им, чтобы память напрочь стиралась. Он же не замечал меня, стоял, сложив руки на груди, хмурился и что-то недовольно пыхтел про дополнительное освещение вокруг зала. Кто-то проходил рядом, подготавливая места к приходу посетителей, здоровался со мной, но я лишь вежливо коротко кланялся, не имея возможности оторвать от него взгляд.              Я очнулся лишь когда он скрылся за пределами сцены, раздался первый звонок, и капельдинер попросил меня пройти на своё место. Я сидел в самом центре пятого ряда, хотелось рассмотреть его как можно лучше, разобрать по буквам каждую произнесённую реплику и зарисовать на подкорке каждый сделанный жест.              Когда представление началось, я мог думать только о том, как он воспримет моё неожиданное появление. Заметит ли в зале среди чужих лиц родное? Я надеялся, но в то же время не хотел, чтобы мой сюрприз раскрылся и помешал ему блистать. Вжавшись посильнее в сиденье, я постарался раствориться настолько, чтобы даже если свет софита попадёт на меня, он бы не увидел. Конечно, эта попытка была смешной, я сидел наравне со всеми людьми, но всё же пытался.       Люди вокруг смотрели с обожанием, а за спиной с нетерпением обсуждали, насколько он хорош, успевая гадать, какой он за сценой, в повседневной жизни и в постели. Наверное, мне должно было быть неприятно находиться в эпицентре сплетен, но… Я смог к этому привыкнуть, проглатывая ревность в зародыше.              Почему-то я точно думал, что он сразу увидит меня, но не увидел… Не в начале выступления, не в середине, не после него. Даже когда он принимал прямо из моих рук цветы, он смотрел лишь на свет ярких софитов и на толпу, стоя аплодирующую ему.              Я отошёл к самому выходу, где люди толкались, уходя из зала, стоял, пока не остался самым последним и занавес не раскрылся снова, а он всё ещё находился на сцене в окружении других артистов. Смотрел, как его обнимали, как целовали в щёки, как звали отдохнуть вечером, и как девушки только и успевали крутиться юлой, привлекая в свою сторону внимание даже незаинтересованных личностей. Он не упустил возможность, сделав комплимент каждому и каждой, благодарил за проделанную работу, двусмысленно проводя по чужим фигурным телам пальцами, а некоторых сжимал до тихих довольных выдохов.              Конечно, он выступал красиво и вполне заслуживал всего проявленного внимания, но одна девушка позволила себе чуть больше остальных, дождавшись, когда другие уйдут, она поцеловала его так, как хотел целовать только я.              И я тоже ушёл.              Одевшись и выйдя на улицу, я оглядел расходившихся людей и не мог выкинуть из головы увиденное. Я всегда знал и подозревал что он близок с другими, но и подумать не мог, что он настолько готов променять все пройденные вместе шаги и прожитые года.       Спустя пять минут, всё же попытался успокоить себя, убедить, что увиденное совсем не то, чем кажется, но спустя ещё десять, когда он так и не вышел из центрально входа театра, я протолкнулся сквозь толпу и репортёров, стремясь к чёрному входу. Так я увидел, как он вместе с той девушкой, мягко разговаривал, словно пытаясь убедить в чём то, как переплетались их пальцы, провожая до такси…              Он заметил меня, когда свет фар осветил мой силуэт, стоявшего до того в тени. Он дождался, пока машина скроется из виду, и пошёл ко мне так быстро, что я растерялся, позабыл о том, что хотел сказать ему при встрече, рассказать, как скучал и как мне его не хватало, как лежал один в холодной постели и чувствовал себя самым одиноким на свете.              — Чонгук? Давно ты тут стоишь? Откуда ты здесь? Разве ты не уехал по работе?              — Добрый вечер, Тэхён, — ответил я, а на его лице сменилось враз столько эмоций, что я не смог схватиться ни за одну.              — Да, точно… добрый, так… ты ответишь? Почему не предупредил о своём приезде?              Я думал, что ты помнишь дату, когда я должен приехать…              — Приехал после обеда, хотел сделать тебе сюрприз.              — Ты был на выступлении? Я не помню, чтобы ты писал мне…              Я тоже не помню, чтобы ты писал мне…              Его голос звучал испуганно, а я не знал, как лучше ответить, не сказав лишнего. Хотелось успокоить и почему-то извиниться…              — Ты прекрасно выступил, я не мог оторвать от тебя взгляда, — я пытался сдержать в голосе дрожь и нервозность, сделав его как можно мягче. — Такой красивый… тебе понравились цветы?              — Цветы? — он не сдержал удивления, а я не смог удержать усмешку, горько слетевшую с губ, когда он продолжил: — Ты через кого-то передал мне цветы?              — М-мм… — согласно кивнув, промычал я, — что-то вроде этого.              — Почему сам не отдал? И где ты сидел? Надо было взять место поближе, а то я совсем не заметил тебя… ты же знаешь, как слепят софиты.              Он закидывал меня вопросами вперемешку с упрёками, пытаясь избежать объяснений после увиденной мной неприятной картины, а я впервые толком не слушал, мне лишь хотелось стереть с его губ чужой отпечаток, сохранившийся в уголке в виде красной помады.              — Почему не подошёл ко мне в гримёрную? Тебя бы точно пропустили, ты театру не чужой человек… и ты...? Сам покупал билеты? Мог бы сказать, и менеджер отправил бы тебе их… Зачем ты…              — Тэхён, прости, что перебиваю, но позволь, — я мельком глянул по сторонам, убедившись, что рядом никого нет и коснулся помады большим пальцем, убирая след, — ты не до конца смыл косметику, — поспешил пояснить, и взял его руку в свою, потянув к машине, предотвращая продолжение словесной тирады. — Столик в ресторане уже ждёт нас, ты же не против поужинать со мной и провести ночь в номере одного из лучших отелей?              Я пытался улыбаться, и он постепенно расслаблялся в тёплом салоне, рассказывал, сколько получил впечатлений от выступления, что в этот раз подарки от зала превзошли сами себя, что цветами завалена вся гримёрка, и сетовал на то, что слишком спешил и забыл пакет с посланиями от поклонников. Он старался избегать всех тем, которые могли хотя бы косвенно касаться деталей о том, как он провёл время с артистами после выступления.              В ресторан заходили по отдельности, это было его желание на случай, если появятся репортёры. Я не стал возражать. Мне было о чём подумать, а ему, скорее всего, к чему подготовиться. Впервые я решился подойти к незнакомцу и попросить сигарету. Мужчина средних лет, увидев моё волнение, почему-то дал мне сразу две. Я не стал спорить, но и закуривать их тоже, просто не умел этого делать, ведь прежде не было ни повода, ни желания. Стоя у машины, я крутил сигарету меж пальцев, смотрел на её фитиль, ковырял ногтем, думал о том, что нас с ним могло объединять все эти года. Всплывали обрывки разговоров, смеха, тихих и страстных ночей, редких ссор и примирений. И чем дольше я думал, тем холоднее становилось внутри, тем больше цветущее к нему чувство увядало. Я задавался вопросом: зачем мы были вместе…? и к ужасу, не находил причины.              Впервые я примерил на себя новый образ, когда поднёс к губам сигарету, зажав её между губами. Я держал её, глядя на сияющие вдоль дороги фонари и струящиеся тёплой пылью маленькие огоньки витражных окон дорогого ресторана. Мне было, к удивлению, легко, ибо боль внутри только начинала зарождаться. Я толком ничего и не чувствовал, наблюдая за размытыми силуэтами за окнами, и я бы стоял так ещё долго, только холодный осенний ветер и распахнутое пальто заставили собраться, чтобы наконец зайти внутрь к человеку, с которым, возможно, никогда и ничего, кроме взаимной тишины, и не связывало.              Основной зал был переполнен, официанты метались между посетителями, разнося и принимая заказы. Администратор услужливо забрал мою верхнюю одежду и проводил до забронированного столика, скрытого от посторонних глаз, где уже должен был находиться он и ждать меня. Пока я шёл по залу, то успел рассмотреть заигрывающих друг с другом парочек, которые заняли почти все места. Они держались за руки, мягко водили пальцами по нежной коже, другие сидели слишком близко, соприкасаясь боками или коленями, а у одной девушки и вовсе выглядывала из-под стола туфелька, и, судя по лицу довольного мужчины, её босая ножка была совсем не в публичном месте.       Количество потраченых здесь денег прощало любые выходки.              — Заждался? — спросил я, приоткрывая дверцу в вип-зону.              — Да… — не слишком заинтересованно ответил он, удобно устроившись по центру тёмного бархатного дивана. — Заказал напитки и еду, — он похлопал рукой рядом с собой, предлагая сесть и я не стал возражать. — Представляешь, я только когда пришёл, понял, какой голодный… от нервов сегодня толком ничего и не ел, а официантка так вкусно рассказывала о блюдах…              Устроившись рядом, мы соприкоснулись коленями. Он сплёл свои ноги с моими, даря то притуплённое ощущение необходимости в присутствии рядом. Мне это отдалённо напоминало «соскучился по тебе», но мне так хотелось не просто чувствовать это, а именно слышать. Впрочем, намёков на это я никогда не давал, а сейчас, привычно слушал его и обманывался в собственных ощущениях, пока он рассказывал обо всём и сразу, не допуская и минутной тишины между нами, даже когда принесли блюда, он пытался говорить с набитым ртом, нарушая все свои заветы элегантности, наверное, боялся, что если появится возможность, то начну говорить я, но я по-прежнему не хотел.              — Тэхён, мне кажется, что ты куда-то торопишься. У тебя сегодня были планы? — тот от моего вопроса как-то неопределённо метнулся взглядом, наспех запивая всё, что успел напихать себе в рот. — Если так, то прости меня, я не хотел портить твой вечер, просто подумал, что стоит устроить что-то особенное, раз мы не виделись так долго, ещё и твоё выступление… обычно мы отмечаем каждое из них.              Он любил растягивать момент, любил быть на свету как можно больше, но сегодня он явно спешил, часто проверяя свой телефон и каждый раз заглядывая в щель двери, когда та приоткрывалась хотя бы на сантиметр, словно ждал появления кого-то более важного.              — Нет, не было, — коротко ответил он, прочищая горло от несуществующего кашля.              — Если хочешь, можем взять что-нибудь с собой и поехать в отель, — я пододвинулся ближе, коснувшись носом его чуть вспотевшего виска. — Как тебе такая идея? — прошептал я, невесомо поцеловав выбранное местечко чуть ближе к мочке уха.              — Придётся ждать, когда еду приготовят, поэтому поехали так.              Протараторив, он подскочил с места, и я встал следом, подзывая официанта для расчёта.              — Даже любимое вино с собой не возьмёшь?              — Нет, — он принялся крутиться перед зеркалом, поправляя идеально сидевшую одежду, и как только зашёл официант, воспользовался моментом и вылетел из помещения, бросив вслед: — Буду ждать у машины.              Я всё же купил ему его любимое вино.              В машине ехали в тишине. Я пробовал приоткрыть окна, чтобы пустить шум улиц, но от этого становилось ещё более некомфортно. Музыка из радио помогала не больше, она казалась совсем неуместной. На светофоре я попробовал разбавить обстановку, показав купленный знак внимания, бутылка была красиво обёрнута в бумагу с печатью ресторана, но он, окинув ленивым взглядом, даже не удостоился взять её, ответив мне сценической, отрепетированной за годы, проведённые на сцене, улыбкой.              Больше я не пытался.              В отель пошли также по отдельности. Он зашёл через парадный вход, а я через вход подземной парковки. Постоянно отыгрывать роль незнакомцев… только сейчас я осознал, насколько мне это наскучило.              Поднимаясь в лифте на нужный этаж, подумал, стоит ли сейчас говорить о том, что я видел и слышал на сцене, до и после неё. Стоит ли говорить о тех вопросах, что мучают меня? Лифт был полностью обшит стёклами, и, придерживая своё усталое тело за перила, я только и мог, что смотреть в свои пустые глаза и заложившиеся под ними небольшие синяки.       В них не было и намёка на ответ.              Мне казалось, что я собрался достаточно для рокового шага, но когда открыл дверь в номер, то понял, как ошибался.       Внутри было темно, богатые люстры не горели, и мне не хотелось их включать. Я повесил пальто и снял туфли, оставаясь в чёрных брюках и рубашке, старался бесшумно пройти внутрь просторного помещения, где были видны очертания мебели от света, исходящего из панорамных окон.       Он встретил меня в главной комнате, стоял ровно, спрятав руки за спину, облокотившись ими на окно. На нём была только тонкая полупрозрачная рубашка, накинутая на голое тело, ткань волнами свисала с его плеч, обволакивая бёдра. Свет проходил сквозь материал, выгодно подчёркивая все прелести его фигуры и слегка подсвечивая его контуры.              Я засмотрелся, оперевшись на дверной косяк, спрятав одну руку в карман брюк, понимал, почему меня встречают именно так. А ещё понимал, как все приготовленные вопросы и даже слова любви и ревности растворялись, оставляя контрастное ощущение болезненного желания. Оно было тянущим, глупым, но с такой сильной надеждой, что я готов был опуститься перед ним на колени, выцеловывая каждый участок его прекрасных ног, моля не покидать меня. Я чувствовал себя рядом с ним абсолютно безоружным. Мне хотелось сдаться ему и своим теплящимся чувствам, но я так и не сдвинулся с места. Впервые боялся так сильно, что ощущал, как дыхание становилось слабее и тише, а тело и вовсе прирастало с каждой прожитой секундой к дверному косяку. Он тоже не двигался, ожидая, что я, как обычно, подойду первым, шепча, насколько он меня тянет к себе, но только не в этот раз.              В этот раз я просто не мог.              Он слегка повернул голову вбок, и свет из окна скользнул по его профилю, подсвечивая едва ощутимое недовольство во взгляде. Заметил я это в самую последнюю очередь, сконцентрировавшись на выделившейся линии скулы и изгибе мягких губ, по которым я скучал все дни, прожитые порознь, но мне так не хотелось сегодня быть тем, кто вечно просит и идёт навстречу…              — Пройдёшь? — наконец выдавил из себя он, стараясь сделать голос как можно тише, но я слишком чётко слышал его в тишине номера. — Или ты собираешься провести ночь в дверном проёме? Тут, если что, ещё комнаты есть, можешь лечь там.              Я выдохнул, проигнорировав нападки, сделал маленький шаг в его сторону, а он только сильнее сжался.              — Хочешь вина? — поинтересовался я, чуть поднимая бутылку, которую по-прежнему держал в другой руке, что не была скрыта в кармане. — Мне кажется, ты слишком зажат.              — Нет, — он оторвался от окна, сделав долгожданных для сердца несколько шагов навстречу. Ткань его рубашки струилась по телу, а свет, что до этого оттенял его силуэт, оставался позади, скрывая от глаз всю красоту его тела. — Оставь на столе, может потом выпьем.              Потом… Это слово в его лексиконе означало «никогда». Я не стал комментировать, сделав так, как было сказано, но неприятное чувство, что со мной поступили также, как с сотнями других поклонников, встало поперёк горла.              — Тэхён, — начал я, но он вмиг сократил между нами расстояние. Прижался так близко, что я почувствовал тепло его тела и шлейф цитрусового одеколона с лёгкой горьковатой ноткой. — Мы должны поговорить… — выдохнул в полушёпоте. Свои же руки не слушались, найдя на любимом теле своё законное место на талии, мягко огладили линию позвоночника, комкая ткань.       Я не хотел вновь становиться рядом с ним слабым.              — Сейчас? — он поднял одну бровь, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на раздражение. — Чонгук, сегодня было выступление, я готовился к нему слишком долго, и мне просто хочется отдохнуть, а не разговаривать.              — Ты рассказал, как прошло твоё время без меня, могу и я сказать, как скучал по тебе? — попытался начать я, взяв капли своей выдержки в руки. — Мне так не хватало тебя, а ты толком не отвечал мне на сообщения, а звонки и вовсе сбрасывал… Ты был так нужен мне…              — Я не хочу выслушивать список претензий в свой адрес, — грубо обрубил он.              — Претензии? — мой голос дрогнул, а вся нежность, которую я пытался вложить, улетучилась. — Просто… — я выдохнул спёртый в груди воздух, мимолётно прикоснувшись губами к его лбу, успокаиваясь. — Я видел, как ты общаешься с… с коллегами по работе, в том числе и ту девушку, когда вы остались одни после выступления.              Он замер в моих руках, а я боялся отпустить его, боялся, что он оттолкнёт меня, но вместо этого он рассмеялся с ноткой лёгкой истерики.              — А вот оно что… Хочешь устроить полёт разборов из-за своей ревности? — безрадостно вещал он. — Мило.              — Что? — я подумал, что мне послышалось, но сердце всё расслышало точно, пропустив от стрельнувшей боли несколько ударов.              — Чонгук-и, ты же знаешь, что это часть моей работы. Чтобы быть на сцене, я должен давать публике и поклонникам то, что они хотят, понимаешь? Это всё для них.              — Не шути так со мной, — я не сдержался, мой голос отдавал грубым тембром. — Артистка, которую ты целовал, была одной из твоих поклонниц? И часто ты их целуешь? А когда проводил пальцами по чужим бёдрам и талиям – тоже было частью образа для них? Когда сжимал до стонов – для работы? Позволь спросить, какую сценку ты репетировал с той девушкой в пустом зале прямо после выступления? А если бы я не помешал вам, когда ты её провожал, было бы у этой скрытой части представления продолжение?              Я отступил на шаг, понимая, что держу его слишком сильно, буквально до побеления кожи. Мне не хотелось делать ему больно, несмотря на то, как больно было мне.              — Ты что, серьёзно следил за мной?              — Я просто ждал тебя после выступления… — поправил я. — Как и всегда.              — Всегда ты ждёшь меня за кулисами, а не тайком с рядов.              — Я стоял у выхода… но разве это сейчас важно? Факт того, что я ждал тебя и пришёл именно к тебе – никуда не уходит, а ты даже не заметил меня, хотя я сидел по центру пятого ряда, и я знаю, что лица зрителей там видно очень хорошо… — я запустил пальцы в свои волосы, нервно проводя рукой назад, взлохмачивая причёску. — Даже когда я подносил тебе цветы, ты не заметил меня. — усмехнувшись, добавил: — Ты даже не помнишь день моего приезда.              — Я был занят выступлением, чтобы публика была довольна результатом… — отвернувшись, ответил он.              — Будучи в качестве публики, я увидел, как мой любимый артист целуется с девушкой, а перед этим лапает её за все доступные места.              Короткая тишина повисла между нами ненадолго.              — И что ты хочешь? Извинений? — он говорил не оборачиваясь. — Я не буду извиняться за свою работу.              Он подошёл обратно к окну, облокотившись плечом на стекло, руки скрестились на груди, словно пытаясь закрыться от меня. Я же не мог свести глаз с профиля его лица, который в полумраке комнаты казался неестественно безэмоциональным.              — Если тебе это так претит, то… можешь… найти кого-то попроще, кто будет отвечать на твои сообщения и звонки.              Я ждал слов, но совсем не таких. Они ударили похлеще ножа в спину. Я чувствовал, как сжалось горло в спазме, как покалывало глаза от напрашивающихся слёз, а ведь я держался всё это время как только мог…              — Я не ищу никого другого и никогда не искал, — практически прошептал я, пытаясь скрыть предательскую дрожь в голосе. — Я только приехал в обед и сразу начал планировать сюрприз для тебя, узнал о выступлении от твоего менеджера и ждал тебя… — мне хотелось подойти, обнять, поцеловать в макушку, но я снова не мог пошевелиться. — Я просто ждал своего любимого человека, не мешая радоваться с другими очередному удачному выступлению.              Он обернулся, и в его взгляде не было злости, может, только совсем небольшая горсть сожаления. Я смотрел на него и понимал всё чётче, что мы уже давно потеряли друг друга, так и не обретя.              — Извини… — прошептал он, проглатывая слово вместе со скатывающейся по щеке слезой. — Я не думаю, что смогу изменить себя на сцене даже ради тебя.              — Даже если я люблю тебя больше всех тех, кто на тебя смотрит с рядов театра?              Я всё же сдвинулся с мёртвой точки, прикоснулся к его щеке, стирая след мокрой дорожки, а он только пожал плечами, смотря на меня слишком жалобно для того, кто целовался за моей спиной с другой.              — Возьми отпуск? — предложил я. — Попробуем отдохнуть вместе хотя бы недолго?              Я наклонился, мазнув губами по его шее. Я делал это, боясь, что наша близость будет фальшивой, что мы будем целоваться и касаться друг друга, говорить слова, которые давно ничего не значат.              — Если тебе будет также меня недостаточно, то мы просто разойдёмся, согласен? — спросил я, чередуя слова с поцелуями.              Я так любил и хотел быть для него одним-единственным, что просто не хотел мирится с тем, что был одним из многих.              — Прости… — прошелестел он, припадая к моим губам в коротком, но очень колком поцелуе, а затем оторвался, обвив руки вокруг моей шеи и уткнувшись в её изгиб носом. — Только давай уедем туда, где меня точно никто не знает.              — Я сделаю всё, что ты захочешь.              Мы так и остались разными.       Я всё также предпочитал тишину, избегая толпы. Молчал, предпочитая слушать. Он всё так же любил внимание, чужие возгласы, касания – театр. Но в кое-чём мы всё же поменялись с ним местами: я больше не тянул ему цветы, а он искал меня глазами.