Первый рассвет

      Солнце, выглянувшее снова из-за туч, озаряло ощетинившуюся обломками мебели, дверей, бочек и с обеих сторон то там, то тут запятнанную красным баррикаду, высвечивало тела погибших и раненых, в беспорядке лежащие на залитой кровью мостовой, частично разобранной. Всё было почти кончено, и сражение завершалось бойней.       Во втором этаже стихли уже все звуки, лишь с третьего раздавались ещё редкие выстрелы и вопли: солдаты добивали последних укрывшихся в здании повстанцев, отчаянно, но безнадёжно сопротивляющихся, повинуясь как призыву Анжольраса дорого продать свои жизни, так и собственному своему инстинкту, заставляющему делать хоть какие-то попытки спастись.       Грантер тяжело вздохнул и тут же с удивлением — впрочем, лёгким — обнаружил, что в самом деле дышит. Он приложил ладонь к груди, прислушался к своим ощущениям: сердце билось. Всё, казалось, было как при жизни. Всё было обычно, кроме того, что он стоял и смотрел в собственное мёртвое лицо, и — что было во сто крат страшнее — в мёртвое лицо Анжольраса. Спокойное, с застывшей на губах тенью его последней улыбки. Улыбки, подаренной Грантеру.       Странно было испытывать горе по чужой жизни, когда собственная тоже оборвалась, но он его испытал. Кровь, вытекшая из их пронзённых пулями тел и всё ещё влажно капающая на пол, слилась в одну лужу на полу, смешалась так, что нельзя было сказать, где чья.       И если бы они пригляделись внимательнее, то заметили бы ещё одну деталь: правая рука Грантера упала так, что кровь, стекая по безжизненной ладони Анжольраса, падала на неё, точно связывая их даже в смерти. Это было завораживающее и страшное зрелище.       Грантер с трудом оторвал взгляд от сцены смерти и поднял его на того, кто стоял рядом. Они были почти одного роста, но Грантер по привычке чуть склонял перед ним голову, поэтому взгляд его был направлен снизу вверх.       Анжольрас с нечитаемым выражением лица тоже отвернулся от стены, у которой они оба погибли, от их неподвижных тел и устремил взор за окно, в затихший день.       — Как думаешь, Грантер, всё было зря? — спросил вдруг он, впервые выказывая сомнение.       — Нет, — тут же ответил Грантер и, поколебавшись мгновение, решился положить руку на его плечо. И при этом с невероятным облегчением ощутил, что действительно может его коснуться. — Это было лишь первое слово. Другие подхватят эту песню и споют её за вас.       — За нас всех, — поправил Анжольрас.       — Только не за меня. Я всё проспал.       — Ты проснулся как раз вовремя, друг мой, — Анжольрас обернулся к нему, непривычно мягко улыбаясь.       Грантер ещё ниже склонил голову, его губы изогнулись в ответной смущённой улыбке.       Взгляд Анжольраса на мгновение вернулся туда, где застыли у стены их залитые кровью тела, и лицо его омрачилось. Он обрадовался поначалу, что Грантер пришёл, чтобы разделить с ним самый страшный в жизни момент. Он был невыразимо благодарен за шанс уйти не в одиночестве, не держаться из последних сил, пытаясь сохранить невозмутимый вид и не показать врагам охватившего его страха. Он рад был смотреть в последний миг не на дула ружей и не в лица тех, кто собирался убить его, а видеть лицо того, кто всегда был рядом, и держать в руке его тёплую ладонь. Не стискивать до боли зубы, чтобы не позволить губам дрожать, а улыбаться.       Но теперь, когда всё уже свершилось, Анжольрас, увидев Грантера мёртвым у своих ног, испытывал острое сожаление и вину.       — Ну почему? — спросил вдруг он, вложив в этот вопрос больше чувства, чем собирался. — Почему ты не спрятался, не попытался спастись? Зачем вышел?       Грантер отступил от него на шаг, замялся, но потом медленно сказал:       — Что же, раз для нас обоих всё кончено, теперь я могу сказать. Всё ты. Я всегда шёл за тобой. Для чего мне жить, если ты мёртв?       Вопрос повис на мгновение в воздухе, но Грантер не ждал на него никакого ответа, он лишь покачал головой и сказал:       — Ты единственный, к кому я тянулся. Я... — тут он запнулся, смутившись ещё больше, но закончил тихо: — влюблён в тебя.       — Эр, что я слышу! — воскликнул Анжольрас, от удивления обращаясь к нему так, как он подписывался. Казалось, что Анжольрас неоднократно в мыслях назвал его именно так, и теперь в секунду удивления мысли вырвались. — А как же женщины, о которых ты всё время рассказывал?       Грантер коротко хохотнул.       — Не верь всему, что говорит пьяница, — ответил он почти назидательным тоном, но эффект портило то, что голос чуть заметно дрожал. — Не было никаких женщин, я просто не желал, чтобы вы подумали, будто я... такой. Поэтому я и нёс чёрт знает что.       Анжольрас вдруг весело, легко рассмеялся.       Он сам не понял, что заставило его смеяться. Откровение Грантера оказалось болезненным, точно в сердце вонзили тонкий кинжал, но вместе с тем выпустили из него неприятное, тягучее чувство, в природе которого Анжольрас никогда даже не пытался разобраться, просто запрещал себе ощущать его. И теперь, хоть и не понимая этого, он смеялся от облегчения.       Всё перевернулось в нём. Всё встало на свои места. Пропал этот раздражающий диссонанс, который Анжольрас почти физически ощущал всякий раз, когда Грантер находился поблизости, и который заставлял его испытывать нечто похожее на отвращение к «циничному пьянице». Всё казалось неправильным в нём, всё вызывало ощущение дисгармонии, и холодный, «каменный» лидер, не склонный анализировать ни чужие чувства, ни тем более свои собственные, выбрал самый простой путь: игнорировать этого навязчивого человека, который при всей своей общительности будто оставался отгороженным ото всех невидимой стеной; этого скептика, отвергающего чужие идеалы и насмехающегося над ними, но при этом преданно следующего за своим собственным идеалом; этого шутника, от которого всегда веяло грустью и чьи шутки звучали как вопли отчаяния; этого пьяницу, запросто приходящего в себя, трезвеющего по одному лишь слову Анжольраса. Словом, этого человека, изо всех сил старающегося выглядеть простым и открытым, но то ли слишком сильно старающегося, то ли старающегося настолько неправильно, что чем больше он старался, тем более сложным казался.       Тогда как поведение его громко, почти яростно привлекало к себе внимание, тело, казалось, невольно пыталось сжаться, спрятаться от глаз, которые притягивали его грубые речи. Он сутулился под чужими взглядами, но распрямлял спину, когда думал, что его никто не видит. Он едва заметно склонял голову и почти никогда не смотрел в глаза. Он казался наглым, циничным, но выглядел напуганным и смертельно усталым.       Лишь одно оставалось неизменным: всякий раз, когда Анжольрасу приходилось встречаться с Грантером взглядом, в глазах его можно было прочесть и нежность, и обожание, а вместе с ними — невысказанную боль. И это заставляло Анжольраса тут же отводить взгляд.       Теперь Анжольрас понимал, что лишь эту часть настоящего себя Грантеру не удавалось замаскировать, удержать, прикрыть чем-то иным. И теперь же он замечал явное сходство между рассказами Грантера о его «любовных похождениях» и теми песенками, которые распевал бедный маленький Гаврош: это было такое же шутовство. Мальчишка использовал его для забавы, повторяя услышанное от взрослых или подражая им в своих выдумках, мужчина использовал, чтобы спрятать правду, которой стыдился.       Что говорит о радостной энергичности ребёнка, то скрывает трагедию взрослого. И вульгарные речи последнего такие же наивные, так же выдающие неопытность, как и шутливые стихи первого. Разница между этими двумя существами лишь в том, что взрослый «поёт» намеренно, с полным осознанием того, что и зачем он делает.       Однако прежний Анжольрас не знал, не понимал этого и удивлялся, что другие не замечают диссонанса в Грантере, но удивлялся молча и не давал себе размышлять над этим. И всё же странное ощущение его не покидало.       Его сердце замирало, а красивые губы недовольно кривились. Недовольство было вызвано самим присутствием Грантера или тем, что это присутствие зажигало в нём, ожившем знамени, воплощённой Идее, мраморной статуе, искру чего-то реального, живого, недопустимо человечного? Он никогда не задавал себе этот вопрос, потому что в глубине души знал, что не сможет дать на него ответ, который устроит его самого. Да и ему было не до того. Его цель была выше любых чувств, и он гасил их в себе, как стараются погасить тлеющую рядом с деревянными постройками сухую траву, пока огонь, поддавшись малейшему дуновению ветра, не вспыхнул и, в мгновение пожрав траву, не перекинулся на здания.       Он презирал прежнего Грантера? Да и нередко. Не делал попыток относиться к нему как к соратнику или попросту равному? Да. Часто ли терпел его рядом с собой лишь потому, что привык к нему и потому что жалел? Вероятно, да. Но Анжольрас не был привязан к нему? Был. Не любил его? Любил. Как-то по-своему, не отдавая себе в этом отчёта, отвергая все личные привязанности, он полюбил Грантера той тяжёлой, болезненной любовью, которая ощущается камнем, лежащим на сердце, и которую легче принять за что угодно иное, даже за физический недуг, чем за любовь.       Теперь перед ним стоял человек, который больше не прятался ни за придуманной им ролью, ни за бутылкой, который взволнованно, почти испуганно улыбался. Смерть сорвала с него большую часть масок, а последние Грантер отбросил сам.       Анжольрас видел настоящего Грантера. И сейчас всё в нём было правильно. Он уже не был тем, кого Анжольрас мог или хотел бы презирать, но всё ещё был тем, кого общество обучило презирать и стыдиться самого себя.       — К тому же взгляни на меня! — сказал Грантер через несколько секунд, когда звонкий, переливчатый смех Анжольраса стих, и указал на себя. — Какая женщина пожелает вот это уродство?       — Я не считаю, что ты уродлив, — возразил Анжольрас серьёзно.       — Но ты презирал меня.       — Только за твои взгляды и твоё поведение. Но за твоё лицо — никогда, — ответил Анжольрас, и его голос вдруг изменился, стал тише и мягче. — Ты... красив.       Грантер залился краской и робко поднял на него до крайности удивлённый, благодарный взгляд.       Конечно, здесь можно было бы сказать о том, что красота для одного может быть уродством для другого или что человек, лишённый романтических воззрений или попросту запрещающий их себе, — иными словами, человек вроде Анжольраса — мог видеть красоту в грубых чертах. Но действительность заключалась в том, что лицо Грантера не было ни грубым, ни гротескным.       Он и правда был красив. Не обладая идеальными античными чертами, он имел притягательную внешность. Было нечто завораживающее в этих тёмно-серых глазах, тонких губах, прямом, с небольшой горбинкой узком носе, высоких скулах. Уродливым в глазах многих его делала лишь та маска, которую он носил, не снимая: его позы и искажающие лицо гримасы, его грубые измышления и насмешки. Но стоило ему сменить всегда склонённую голову на гордо поднятую, как фигура его становилась статной. И в те минуты, когда взор его не туманил алкоголь, глаза смотрели ясно, и в них читались острый ум и глубокая печаль.       Тот, кто напивался и толкал свои развязные речи, сидя за столом в кабаке, легко мог показаться безобразным. Но тот, кто вышел, чтобы умереть с Анжольрасом, и кто стоял рядом с ним теперь, был прекрасен.       Но никто никогда не называл Грантера красивым. И уж тем более он никогда не ждал услышать нечто подобное от Анжольраса.       В этот-то момент — момент высшего откровения, момент, когда один распахнул душу, а другой принял его и пожелал понять, — туман и наполнил крошечное пространство комнаты. Он взялся из ниоткуда, просто вдруг влился в окно, выполз из люка в полу, выплеснулся из углов. Густой, непроглядный, он быстро заполнял помещение. Не было понятно, таится ли в этих клоках молочной белизны какая-то угроза, но и Грантер, и Анжольрас инстинктивно шагнули друг к другу, опасаясь, что туман разделит их. Анжольрас крепко схватил его за рукав сорочки прежде, чем всё затопила плотная дымка.       Когда туман рассеялся, помещение всё преобразилось: пропали мёртвые тела, исчезли следы разрушения, стёрлась без следа кровь и затянулись уродливые дыры от пуль, вонзившихся в стены; столы, отсутствующие здесь долгие часы, давно унесённые для баррикады, вернулись на свои места и сияли такой чистотой, какой никогда не обладали прежде; стулья и лавки встали рядом с ними, точно ожидая посетителей. Но «посетителей» осталось лишь двое. Рядом не было ни одной души — ни живой, ни мёртвой.       Грантер застыл в напряжённой позе и во все глаза смотрел на Анжольраса. Он так и не решился коснуться его, и отступил на полшага, когда Анжольрас выпустил из пальцев его рукав.       — Если это Чистилище, — неуверенно сказал Грантер, нарушая тишину, — то Данте явно ошибался.        — Зато прав был Вергилий, когда писал Ниса.        — Но ты не похож на Эвриала. Скорее… на Аристогитона, Ахилла или Александра.         Анжольрас взглянул на него понимающе и с чуть заметной улыбкой на губах, потом устремил задумчивый взор за окно, где разгорался алый рассвет, которым вдруг сменился ясный день.        — Скажи, Грантер, ты чувствуешь себя мёртвым? — спросил он.        Грантер внимательно посмотрел на свои руки и ответил:         — Честно говоря, я никогда не чувствовал себя более живым.        — Я тоже... — почти шёпотом произнёс Анжольрас, всё ещё озираясь, осматривая самого себя, Грантера.       — Но теперь нам пора прощаться? — робко спросил Грантер, тоже глядя на это рассветное сияние.        — Почему же?        — Я попаду в ад, ты — в рай. Судя по тому, что мы сейчас разговариваем, хоть больше и не живы, и то, и другое существует.        — Для чего тебе в ад?        — Я пьяница и лжец.        — А я отнял несколько жизней.        — Сражаясь за то, во что верил, — подхватил Грантер. — Это ведь праведная борьба. А я... полюбил мужчину.        — И отдал за него жизнь, — добавил Анжольрас. — Это ведь самопожертвование.        — Какой я праведник, — тихо ответил Грантер и грустно усмехнулся.       Анжольрас не сводил с него внимательного и немного растерянного взгляда. В ясных голубых глазах отражалось почти хаотичное движение мысли. И Грантер вдруг выпрямился под этим взглядом, ведь Анжольрас смотрел на него теперь совсем иначе: с уважением, лёгким удивлением и — могло ли это быть? — с нежностью.       Оба ощущали, не понимая ещё до конца, что всё изменилось. Они примирились перед смертью — теперь стали равными. И в этот момент каждый из них делал первые неловкие шаги к тому, чтобы принять друг друга и самих себя.       В сердце Анжольраса бушевала буря, которую он, наконец, позволил себе выпустить.       Отвергая свою человечность ради идеалов, в которые верил, презирая себя за все до единой слабости, он отказывался замечать простую истину: даже злясь на Грантера, он никогда не пытался прогнать его по-настоящему, неосознанно тянулся к нему и, уставая от его поведения, всё равно желал видеть, потому что как Грантер отчаянно нуждался нём, так и он сам нуждался в Грантере.       Та неясная мучительная тоска, которую он годами подавлял, стыдливо пряча от самого себя, в природе которой так боялся разбираться, оформилась вдруг в простое, но вместе с тем очень сложное, восхитительное, но болезненное чувство. И он разом всё понял.       Анжольрас долго смотрел на Грантера, пока разум его и сердце с трудом приходили в согласие, а потом вдруг положил ладонь на заднюю часть его шеи, резко притянул к себе и прижался губами к его губам.       В жизни Анжольраса было лишь два поцелуя и оба из уважения: первый — в лоб мёртвого старика Мабефа, второй — в его же руку. Теперь, за гранью жизни, он впервые целовал не только из благодарности, но и из любви. Впервые касался чьих-то губ. Впервые (как бы странно это ни звучало, ведь речь идёт о мёртвом) ощущал, что у него есть тело, способное наслаждаться чужими прикосновениями, желать чужого тепла.       Он целовал так же, как сражался, порывисто и решительно, нарушая свою собственную неприкосновенность, отказываясь от роли символа и живого знамени, чтобы стать просто человеком.       Это было не падение, не разрушение идеала, но освобождение. И прекраснее всего в этом преображении было то, что он не ломал себя ради Грантера, а напротив — становился, наконец, целым благодаря ему.       — Ты... — только и смог выдохнуть до крайности удивлённый Грантер, когда их губы отдалились.       — Теперь мне тоже лишь в ад, — сказал Анжольрас, обхватывая ладонями его лицо и прижимаясь лбом к его лбу. — Так давай вместе уйдём туда, куда должны? Пора тебе лучше узнать того, за кем ты последовал даже в смерть. И, честно говоря, пора и мне, наконец, узнать, кто я.       — Ты... признаёшь меня?       Вместо ответа Анжольрас снова поцеловал его, в этот раз намного медленнее и нежнее. Анжольрас вложил в этот поцелуй всё, чему не мог найти слов. Этот прекрасный оратор, этот лидер, всегда знающий, как произнести речь, чтобы убедить людей в своей правоте, чтобы повести их сражаться и умирать за идею, столкнувшись вдруг с обычными человеческими чувствами, не знал, что и как говорить. Но хоть он промолчал, ответ его был красноречивее любых слов, и Грантер всё понял.       Боясь поверить своему счастью, он прижался к Анжольрасу. И так они замерли, крепко обнявшись, приникнув один к другому, пока через узкое оконце вливались, окружая их тёплым сиянием, красные всполохи рассвета.