Фанат

Жаркое лето, плюс тридцать в тени, южный город на побережье и у тебя сегодня концерт. А я здесь проездом и твое лицо на афишах встречает меня по всему городу. Когда мне приходит в голову шальная мысль пойти на твое выступление, я поначалу себя отговариваю — скорее всего, билетов нет, меня могут узнать, зачем мне это вообще надо и тому подобное. Рука тем временем сама открывает сайт с афишей, выбирает единственный оставшийся билет и нажимает «купить». А ты говоришь, что я слишком рационален в наших отношениях. Кепка и очки это, конечно, ни фига не маскировка, но за неимением другого сойдет. Захожу в зал, когда действо уже началось, все поглощены им, и никому ни до чего нет дела. Сажусь на свое место и следующие два часа не могу оторвать от тебя глаз. Ты танцуешь, поешь о веселом, грустном, личном, рвущем душу тебе и тому, кто в теме, то есть мне. Ты улыбаешься в зал, посылая энергию и флюиды, от которых мурашки по телу. Твой голос проникает глубоко в меня и отзывается в каждой клетке, чувствую вибрацию в груди и животе, покалывание в кончиках пальцев. Не знаю, что ощущают беснующиеся вокруг люди и те, кто беспрерывно снимает происходящее на телефон. Я ничего не снимаю, я смотрю во все глаза, запоминаю и впитываю каждое движение и каждый звук, каждую твою эмоцию. Знаю, где тебе больно, какие строчки даются с трудом, на каких ты кричишь от рвущих внутренности чувств. Сейчас ты настоящий, отдаешь всего себя, выворачиваясь наизнанку — концерт, как откровение. Знакомые до боли аккорды, ставшая родной мелодия. Ты до сих пор поешь нашу песню. И это возвращает в прошлое, когда все вокруг сошли с ума. Но не мы с тобой, потому, что мы сошли задолго до этого. Во время исполнения ты другой, не такой, как в остальных номерах. Закрываешь глаза, и я знаю, о чем ты думаешь. А еще я знаю, что ты поешь ее мне, как и прежде. А я из зала тебе подпеваю. Не исполняешь мой куплет, сразу переходя к бриджу, и я понимаю, почему — это мои слова, адресованные тебе, тому, что когда–то с нами было. И ты не хочешь придавать этому другой смысл другим звучанием. Когда-то ты откатал целый тур с моим лицом на экране во втором куплете этой песни. В следующей концертной программе снова оставил ее, сократив вполовину. На предложение петь самостоятельно, ответил категорическим отказом, заявив, что она слишком много для тебя значит в дуэтном варианте, но убирать ее ты не станешь, и что пусть лучше будет в таком урезанном виде, чем никак. Улыбаюсь, когда ты набираешь воздуха в грудь и берешь эту высокую ноту: «Моя любоооовь!». Вспоминаю, как обычно подпрыгивал в этом месте от избытка эмоций. Мне и сейчас трудно сдержать их, но я не должен себя выдать. Ты ведь знаешь, что я твой фанат. Number one fan. Когда-то давно на одной из светских вечеринок ты во всеуслышание заявил, что я — твой любимый певец. Подняв челюсть с пола от такого экспромта, мне пришлось подыграть и сделать ответное признание о взаимности, иначе это выглядело бы странно. Потом нам обоим досталось от пиарщиков, которые упрекали в том, что они из кожи вон лезут, чтоб отмазывать нас, сочиняют небылицы про соперничество и девушек, а мы так бездарно палимся. Пресса тут же разнесла по всему интернету новость, что Лазарев и Билан признались друг другу в любви. Кликбейт, но какой. И с тех пор ничего не изменилось — ты по–прежнему мой любимый певец. Я люблю твой голос, во всех проявлениях и звучаниях. Мне бы хотелось как-нибудь сесть, не таясь в первом ряду по центру, прямо напротив и не скрываясь смотреть на тебя, подпевать, получать удовольствие — визуальное, аудиальное, эстетическое, почти физическое. Любоваться тобой, раздевать глазами, зная, что ты не отвернешься, не смутишься, а подыграешь мне. Но я понимаю, что вряд ли когда-то смогу себе это позволить. Мне тебя не хватает, каждую минуту каждого часа каждого дня. Честно говоря, я вообще не понимаю, как мы так живем. Как в твоей песне: «Мы как два дурака выживаем от звонка до звонка». Это может свести с ума, особенно если зациклиться, но я стараюсь этого не делать. Просто совершаю другие безрассудные поступки, например, как этот поход на концерт. Когда все заканчивается, у меня мелькает шальная мысль зайти в твою гримерку, но я знаю, насколько ты уставший, и выбираю другой вариант. Ночью стучусь в твой гостиничный номер. И лучше не спрашивай, откуда мне известно, где ты остановился. — Ну и кто там так поздно? — слышу за дверью твой недовольный голос. Распахиваешь ее с явным желанием устроить разнос нежданному визитеру, посмевшему побеспокоить. Видишь меня, и выражение твоего лица меняется за секунду, брови взлетают вверх, на лице появляется изумленная улыбка. — Что ты здесь делаешь? Откуда…? — С твоего концерта, — улыбаюсь в ответ. — Ты был на концерте? — удивляешься еще больше. — Как…? Почему не сказал? Господи, входи! — спохватываешься и затаскиваешь внутрь номера. Наши объятия не разорвать. Мы слишком долго не виделись, чтоб нас можно было отодрать друг от друга без лома и домкрата. Твои пальцы впиваются в мою спину как рыболовный крючок. Губы прижимаются к моему рту жадно и горячо, два дыхания сливаются в одно. Чувствую твой язык и твой вкус, такой знакомый и любимый. А потом весь мир вокруг перестает существовать. Когда голод тела удовлетворен, тебя по–прежнему одолевает любопытство. — Так как ты оказался здесь? — Проездом. — А на концерт зачем пошел? — Хотел посмотреть на тебя. Скептически усмехаешься. — Мог просто прийти за кулисы. — Из-за кулис я тебя видел миллион раз. — Еще, поди, и деньги платил. — А как же, купил последний билет. — Где-нибудь на задворках зала? Киваю. — Сколько? — Тянешься к мобильному с явным намерением вернуть потраченное. — Не вздумай. Ты их честно заработал. Я получил удовольствие и не хочу делать возврат. — А я не хочу зарабатывать на тебе. — Серег, это не те деньги, из-за которых стоит душнить. Расслабься, ладно? Несколько секунд молча смотришь, потом неуловимо улыбаешься. — И тебя не узнали? — На твоих концертах люди не замечают соседей. Со мной рядом с одной стороны сидела девушка, все два часа смотревшая на тебя влюбленными глазами. С другой — бабуля, отжигавшая похлеще молодежи. И им обеим было плевать, кто вокруг. — Ну конечно, рядом Дима Билан, а всем по фиг, — иронизируешь ты. — И на мне была маскировка, — добавляю, не вдаваясь в подробности. — Надо же, я тебя не почувствовал, — озадаченно и немного грустно говоришь ты. — Ты не мог, в зале почти две тысячи человек. — Я тебя чувствую всегда, на всех премиях, концертах и фестивалях. — Это потому, что ты знаешь, что я там есть. А тут ты не знал. Утром просыпаюсь еще до восхода солнца. Мне нужно исчезнуть, пока не пробудился отель. Ты спишь рядом, привычно сложив на меня конечности. Беру твою теплую руку, целую открытую ладонь. Что-то сонно мычишь и прижимаешься крепче. — Сереж, мне пора. Открываешь глаза. — Уже? Пока я принимаю душ, ты пытаешься заказать завтрак в номер. В половине пятого утра сделать это проблематично и ты ругаешься с персоналом. Подхожу и обнимаю сзади. Отбираю телефон, нажимая «отбой». — Брось ты это. И у меня на завтрак все равно нет времени. Прости, — зарываюсь носом в волосы на затылке. Вздыхаешь, но ничего не говоришь. Разворачиваешься и сжимаешь в объятиях. Некоторое время стоим вот так, не в силах разъединиться, зная, что как только это случится, то начнется новый отсчет до следующей встречи и следующего прикосновения. Время утекает, ему плевать, что кто–то не может найти в себе силы попрощаться. А ты как время — тебе тоже все равно, твои руки как капкан, или скорее как спасательный круг — держат крепко и надежно. Если бы я только мог никогда не покидать их. Но я должен. — Сереж, — напоминаю о том, что мне пора идти. — Да–да, сейчас, — выдыхаешь куда-то в шею и обнимаешь еще сильнее. Улыбаюсь, ощущая, как сердце заходится от нежности. Наконец, отпускаешь, отстраняешься, и я замечаю, что твои глаза блестят от слез, которые ты пытаешься сморгнуть. — Эээй, — беру твое лицо в ладони, — ну что ты? — Мне сложно отпускать тебя. И с каждым годом все сложнее. Однажды я просто не смогу. Смотрю в твои глаза, на дне которых плещется бездонная тоска и говорю то, во что мы оба так хотим верить. — Возможно, однажды я просто не уйду.