Exit Code

Imagine a place you can always escape to

An island off the coast of nowhere

A new destination of your own creation

Just waiting 'til you choose to go there

— Plain White T’s, “Welcome To Mystery”

      Устроившись на диване в гостиной и натянув плед, Ги Хун ещё долго не мог заставить себя закрыть глаза и настроиться на сон. События минувшего дня мелькали калейдоскопом, не давая сосредоточиться на чём-то одном. Даже то безумие, творившееся на уничтоженном ныне острове, казалось чем-то далёким и эфемерным по сравнению с тем, что успело произойти за последнюю пару с лишним суток.       Сложно было определиться, что выбивало из колеи сильнее: внезапное открытие, что детектив и Фронтмен оказались братьями по разные стороны закона или резкие перемены в поведении Ин Хо, словно тот буквально превращался в двух абсолютно разных людей. И если одного из них Ги Хун ненавидел всей душой, то со вторым всё было куда сложнее. Было что-то похожее на понимание, но копать глубже — опасно. Сколько ещё граней может обнаружиться у этого человека, что в одну минуту без колебаний отдаёт приказ ликвидировать поисковую группу, включая собственного брата, а в другую — бережно обрабатывает раны бывшего игрока, готовит смесь для ребёнка, которого сам же и поместил в человеческую мясорубку?       А теперь ещё и Чун Хо.       Когда на камерах наблюдения появилась фигура детектива Хвана, Сон ожидал чего угодно: попытки задержания, перестрелки с неопределённым исходом, но никак не семейной драмы!       Шок и гнев сменяли друг друга с чудовищной скоростью, в то время как сам Ги Хун продолжал стоять на месте, неотрывно глядя в экран и впитывая каждую услышанную фразу.       И только кулак детектива, прилетевший в лицо Ин Хо, заставил, наконец, отмереть, обесточить систему наблюдения и стремглав броситься по коридору к той самой комнате с наличкой.       Лишь оказавшись перед нужной дверью, Сон замедлил шаг и прислушался: судя по голосу Чун Хо, тот был на грани истерики, а Ин Хо, напротив, звучал приглушённо, почти подавленно. Словно это не он минутой ранее откровенно издевался и провоцировал конфликт.       Так некстати Ги Хун вспомнил, что Чун Хо не единожды называл ему имя брата, умолчав лишь о его роли в Системе.       Видимо, привычка говорить полуправду — семейная черта.       Чёрт бы побрал вас обоих.       Идея разыграть спектакль перед братьями — чистейшей воды импровизация, но она неожиданно сработала. Оба Хвана, казалось, потеряли дар речи, когда Сон показался в дверях и начал с уверенностью патологического лжеца говорить о том, что он всё знал. В последний раз он так отменно врал разве что покойной матери, выманивая у той последние сбережения, чтобы потом без зазрения совести просадить их на скачках. Определённо, гордиться нечем, но здесь и сейчас его спонтанная ложь, возможно, спасла кого-то от пули. Какими бы ни были у Ги Хуна счёты к Ин Хо — без него шансы вывести младенца из-под удара были ничтожными, почти нулевыми.       Именно это чёткое понимание не давало нарастающей волне гнева и раздражения смести остатки самообладания.       Кроме того, привычная броня Ин Хо, казалось, тоже держалась на честном слове. Как бы Ги Хун ни пытался игнорировать состояние того — не получалось. Загнанный взгляд, сбитое дыхание, срывающиеся интонации — всё это не укрылось от Сона и сказывалось на нём не самым лучшим образом. Уж если у такого человека, как Ин Хо, земля уходила из-под ног, то что говорить о Ги Хуне.       Для меня всё должно было закончиться ещё на острове.       Будь ты проклят, Хван, со своей запоздалой совестью!       Негодование вызвало волну жара, прокатившуюся по всему телу. Нужно спать, а не предаваться рефлексиям перед тяжёлым днём, но у тела были свои планы на этот счёт. Ги Хун медленно втянул воздух и так же медленно выдохнул. Обвёл взглядом гостиную, на секунду задержавшись на двери кабинета.       Мысль о том, что Ин Хо, возможно, тоже сейчас не до сна, поселилась в сознании без приглашения.       Вспомнилась та самая первая ночь на острове, когда Ён Иль впервые рассказал о своих мотивах принять участие в Играх. Лёгкая дрожь в голосе, взгляд, полный едва сдерживаемых слёз, устремлённый на жёлтое свечение копилки и слова, задевающие сильнее, чем следовало.       С тех пор успело произойти слишком много: безутешный муж, игрок под номером 001, оказался лжецом — архитектором кошмара, в который Ги Хун вновь шагнул добровольно, чтобы раз и навсегда уничтожить его изнутри. В этом всём была какая-то злая ирония, судьба будто намерено подкидывала Сону те же самые грабли, больно бьющие в одно и то же место, пока до него, наконец, не дойдёт: сочувствие к ближнему рано или поздно обернётся против него.       Даже, если ложь Фронтмена вдруг окажется законсервированной правдой.       И всё же. Глядя на Ин Хо, застывшего перед зеркалом в пыльном хранилище, Ги Хун не смог заставить себя просто отвернуться. Внутри всё кричало о том, что этот человек сам пошёл по пути крови, и никакое личное горе не способно его оправдать.       Но я ведь сам был готов убить Сан Ву перед финалом первых Игр.       Не случайных незнакомых людей, а друга, которого знал с детства.       Мысль была омерзительной в своей правдивости. Кто знает, каким человеком был бы сейчас Ги Хун, если бы Сэ Бёк не остановила его. Кто знает, кем был бы сейчас Ин Хо, окажись рядом кто-то, кто мог бы оттащить его от края пропасти.       Рассуждать об этом поздно, но, быть может, именно это внезапное откровение подтолкнуло Сона подойти и неуверенно коснуться плеча человека, который, как казалось раньше, меньше всего заслуживал сочувствия.       Возможно, позже Ги Хун об этом пожалеет. Но бить даже врага в его давнюю вновь открывшуюся рану — выше его сил.       Он встал, решив хотя бы умыться, и медленно побрёл к коридору. У дверей кабинета замер — сам не понял почему. Не хотел думать об Ин Хо, но мысли всё равно крутились вокруг событий дня.       Ги Хун прислушался.       Тишина. Ни шагов, ни шорохов, ни голосов. Малышка, похоже, спала. Слишком тихо.       Рука сама потянулась к дверной ручке. Он замер, тревога нарастала, ясности не прибавилось.       Зайти? Спросить? Проверить?       Но тут же себя остановил, почти разозлившись, резко одёрнув руку.       Стоп. Хватит.       Совсем спятил?       Какое мне дело, что с ним?       Взрослый мужик — сам разберётся.       Не впервой, это точно.       Он выдохнул, сжал пальцы, пытаясь вернуть себе ясность, и повернулся к ванной. Холодная вода чуть взбодрила, но усталость и туман в голове никуда не делись.       Сон снова вернулся в гостиную.       На диване попытался устроиться поудобнее, вот только тело не слушалось. Он осторожно лёг на спину, подложил подушку, чтобы полусидеть — так бок беспокоил меньше, а руку можно было расслабить, не сгибая. Плечи постепенно отпустило, дыхание выровнялось. Боль не ушла, но притупилась до терпимого фона.       Этого хватило, чтобы попытаться заснуть.

***

       Короткий сигнал звонка — едва слышный, но резкий — вырвал Ги Хуна из сна. Он вздрогнул, не сразу сообразив, где находится. Ночь прошла беспокойно: сон то приходил, то рвался, оставляя вместо отдыха липкую усталость. В голове шумело, мысли никак не могли собраться в одну линию. Он медленно сел, потёр лицо ладонью, пытаясь стряхнуть остатки сна, но помогло слабо: тяжесть осталась где-то под глазами и в затылке.       Второй сигнал прозвучал чуть настойчивее. Ин Хо подошёл к двери — собранный, выспавшийся на вид, будто вчерашнего дня и не существовало вовсе. На нём была свежая чёрная рубашка, застёгнутая не до конца, и тот спокойный, холодный взгляд, за которым снова не угадаешь ни усталости, ни того, как вчера дрожал голос. По лицу и не скажешь, что всего несколько часов назад он стоял на грани.       Ги Хун вдруг поймал себя на мысли, что от этой перемены стало легче. Или наоборот — тревожнее?       Он подошёл ближе, остановился у стола.       — Ну что, расписание у нас сегодня плотное? — хриплым ото сна голосом спросил Ги Хун.        Ин Хо коротко взглянул на него.       — Выезжаем через пару часов. До Пусана ехать около пяти по трассе.       Он подошёл к столу, достал из конверта папку.       — У Но Ыль и малышки билет на катер “Queen Beetle”, в Фукуоку. Отправление в пятнадцать ноль-ноль, из международного терминала, Нампхо.       Ин Хо говорил спокойно, по-деловому.       — После этого — мы. До Вандо два часа, оттуда паром на Чеджу-до.       Ги Хун вдруг осознал: раз есть документы, значит, у малышки теперь есть имя. И не то, что выбрала бы её мать, а то, что дал человек, из-за которого она осталась сиротой.       Он почувствовал, как внутри поднимается раздражение — не ярость, а что-то глухое, сдавленное. Разозлился Сон не на Ин Хо, а на себя: на то, что, глядя на него сейчас, не мог заставить себя вновь ощутить прежнюю ненависть.       Всё стало спутанным — раздражение, неприязнь, непонимание… и что-то ещё. Сочувствие? Принятие? Слишком сложно, чтобы разбираться в этом самому. Словно Фронтмен, которого он ненавидел, и человек, стоящий перед ним, — были не одним и тем же лицом.       Чёрт. Опять я их разделяю.        Мысль эта сама по себе вывела из равновесия ещё сильнее.       — Как теперь её зовут?       Интонация прозвучала жёстче, чем следовало. Ин Хо коротко посмотрел на него — в глазах мелькнуло мимолётное понимание.       Но ответил спокойно, как всегда:       — Кан Ён Со.        — Почему именно это имя? — спросил Ги Хун после короткой паузы.       Ин Хо аккуратно закрыл папку, провёл пальцами по краю.        — Фамилию оставили, как у Но Ыль. Так проще: её вписали матерью. В графе отца — прочерк. Меньше проверок, меньше лишних связей. Потом, если понадобится, всё можно будет изменить.       Он посмотрел на Ги Хуна.       — А имя… Ён Со, — Ин Хо на мгновение замолчал, будто подбирая слова. — Первое, что пришло на ум. Оно означает «Добрая весть».       Он отвёл взгляд, но в голосе прозвучала едва уловимая мягкость.       — Со Ра, тогда ещё не зная пол ребёнка, любила вечерами искать символичные имена — по значению, по звучанию. Это мне почему-то особенно запомнилось, — он тихо выдохнул. — И сейчас… показалось подходящим.       Ги Хун молчал. Имя будто осело в груди, задев что-то тихое, глубоко спрятанное. Он смотрел на Ин Хо — на то, как тот говорил, стараясь держать себя ровно, но уголки губ слегка дрогнули, а взгляд на миг потеплел. Тень боли мелькнула на лице, и следом — что-то незащищённое: боль и тепло, сплетённые в одно воспоминание.       Ги Хуну стало тяжело дышать. Под рёбрами вдруг кольнуло, и он не мог понять, за кого сильнее — за него, за неё или за ребёнка, унаследовавшего всю эту историю. Он опустил взгляд, вытер ладони о штанины.       — Красивое имя, — тихо сказал он. — Мне нравится.       Ин Хо только кивнул — коротко, едва заметно. Ответа не требовалось. Ги Хун выдохнул, тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями.       Пора было двигаться дальше.       Они собирались быстро, но без суеты. Ги Хуну и Но Ыль почти ничего делать не пришлось — свои вещи они забрали буквально вчера, и всё и так лежало в сумках, аккуратно сложенное. Ин Хо, похоже, и вовсе не собирался ничего брать. Ги Хун решил, что тому, наверное, ничего и не нужно: на Чеджу-до наверняка всё уже есть.       Для малышки Ин Хо заказал заранее только самое необходимое: одежду, смесь, подгузники — всё по минимуму, чтобы Но Ыль смогла нести сама, не перегружаясь. Коляска оказалась удобной: складная, лёгкая, с люлькой, которая отстёгивалась и превращалась в автокресло.       Пара часов промелькнула незаметно. Завтрак, тёплое молоко для малышки, последние сборы — всё делалось быстро и слаженно, без лишних разговоров. Ги Хун, натягивая куртку, вдруг вспомнил, что перевязку так и не сделали. А время уже поджимало. Он бросил взгляд на руку — после вчерашних разъездов швы тянули сильнее.       Сказать сейчас? Задержать всех?       Он выдохнул и решил промолчать. До вечера потерпит. Ничего страшного.       Они вышли. Машина Ги Хуна стояла на парковке жилого комплекса. Ин Хо молча сел за руль, Ги Хун устроился рядом, пристегнулся, не проронив ни слова. Но Ыль заняла заднее сиденье, рядом с малышкой: та мирно спала, посапывая, укутанная в лёгкое одеяло.       Пять часов до Пусана тянулись медленно. Разговаривать не хотелось. Ин Хо смотрел на дорогу, не отрывая глаз. Ги Хун уставился в окно, на серую ленту шоссе, что убегала вдаль. Рука и бок ныли, швы будто пульсировали в такт движению машины, а в груди ворочалось что-то тяжёлое, смутное — то ли усталость, то ли волнение, которое он гнал прочь.       Порт встретил их серым небом и сырым ветром с моря, пробирающим до костей. Машина остановилась недалеко от терминала — дальше нужно было идти пешком. Они молча выгрузили сумки и коляску из багажника. Шум и суета вокруг — крики грузчиков, гудки кораблей, запах соли и рыбы — казались чужими, будто из другого мира, где всё идёт своим чередом, без этой тяжести в груди.       Ин Хо закрепил люльку на коляске, осторожно коснулся ножки спящей девочки — она только что поела, и щёчки её были ещё теплыми и румяными. Ги Хун стоял рядом, теребя рукав куртки, не зная, куда деть руки. Сердце колотилось, как после бега, а в горле стоял ком. Он наклонился к люльке — медленно, будто боялся разбудить или отпустить слишком рано.       — Ну что, малышка… — голос дрогнул, и он замолчал. Потом выдохнул: — Ён Со.       Имя прозвучало мягко, непривычно, но легло на неё так, будто всегда было её. Ги Хун провёл пальцем по краю одеяла, не касаясь ребёнка.        Чёрт…        Страшно было, что он больше её не увидит. Страшно и… правильно.        Со мной у неё никаких гарантий.        С Но Ыль — да.        Так надо.       Он сглотнул, выпрямился и отошёл, чтобы не мешать Но Ыль. Она тихо сказала:       — Спасибо… за всё. Я обещаю, с ней всё будет хорошо. Я не подведу.       Ги Хун только кивнул, не в силах выдавить и слова. Глаза жгло, и он отвернулся, глядя на море, где волны лениво бились о причал. Ин Хо стоял чуть позади, давая ему пространство. Не вмешивался, но явно видел всё: как напряглись плечи Ги Хуна, как дыхание стало неровным, как взгляд то и дело цеплялся за Но Ыль и малышку. Потом Ин Хо шагнул ближе к Но Ыль и, понизив голос, произнёс:       — Если что-то случится, звони по одному из тех двух номеров, что я тебе дал. Первый — безопасный. Второй — мой личный, но только в крайнем случае, если совсем острая нужда. Меня могут проверять, так что лучше не рисковать зря.       Но Ыль кивнула, сжимая ручку коляски:       — Поняла. А в порту по приезду, как мы и говорили, меня встретит господин Юн Тхэ Хун?       — Да, он будет там. Всё организовано. Если задержка — звони по первому номеру.        Ги Хун услышал это краем уха и почувствовал странную смесь облегчения и ревности. Он доверял им, но отпустить Ён Со в эту неизвестность… Руки дрожали, когда он сунул их в карманы. Ветер с моря усилился, неся с собой мелкие брызги, и Ги Хун почувствовал, как холод проникает под куртку, но это было ничто по сравнению с холодом внутри.       Но Ыль ещё раз посмотрела на него, глаза её были серьёзными:       — Берегите себя, господин. И до встречи.        Он заставил себя улыбнуться, хотя губы не слушались:       — Спасибо. Береги её.        Но Ыль кивнула, и двинулась к терминалу. Она катила коляску впереди — уверенно, насколько могла, но шаг всё равно был чуть медленнее, осторожнее, из-за ранения. Сумка лежала в корзине под люлькой, ручка покачивалась в такт шагам. Людей было немало, но без давки: очередь к стойкам контроля, короткие объявления над головой, приглушённый гул терминала.       Но Ыль остановилась у начала очереди, оглянулась — не на них, а чтобы проверить, по той ли ленте идёт, — и двинулась дальше. Ги Хун смотрел ей вслед, пока люди не скрыли её и маленькую Ён Со.       Только тогда он резко выдохнул, продолжая смотреть вперёд. Несколько секунд просто стоял, глядя перед собой, пытаясь собрать мысли, чтобы не дать им разойтись.       Тогда и прозвучал голос Ин Хо — тихий, ровный, словно он решил вмешаться только когда стало ясно, что Ги Хуну это нужно:       — Это не конец.       Ги Хун не обернулся, но услышал.       — Я уже говорил, — продолжил Ин Хо так же тихо, без давления, — человек, который их встретит, не связан с Системой. Ему можно доверять.       Руки сами собой сжались в карманах куртки, как будто так проще было удержать в себе всё, что поднималось внутри.       Ин Хо заговорил снова тем же спокойным тоном — деловым, но в этот раз заметно мягче:       — Встретитесь с ними в Фукуоке. Дней через пять максимум. Может, даже быстрее.       Он не стал утешать или обещать лишнего. Только факты, за которые можно зацепиться, когда внутри всё шатко.       Ги Хун выдохнул, разжал пальцы и наконец посмотрел на Ин Хо — с лёгкой досадой на себя. Как он дошёл до того, что верит человеку, которого недавно готов был убить? Глупо. Наивно. Или просто устал.       Но стоило встретить его взгляд — спокойный, усталый, честный в эту секунду, — как внутренний протест затих. Он знал о нём не так много, но видел уже достаточно: погибшие жена и ребёнок — боль, которая до сих пор не даёт ему покоя; напряжённые, запутанные отношения с братом; странный, по-настоящему безумный выбор встать во главе машины, перемалывающей людей ради развлечения богатых ублюдков. И при этом — тихую, не афишируемую заботу о малышке, желание помочь Но Ыль, то, как он терпел все Ги Хуновы выпады и срывы эти дни, не повышая голоса.        Он видел живого человека. Измученного, противоречивого. Не только маску.       И, наверное, поэтому хотелось верить. Хоть немного. Хоть сейчас.       Они вернулись к машине молча, шаги эхом отдавались по асфальту. Ги Хун шёл чуть позади, всё ещё поглядывая в сторону терминала, хотя Но Ыль и Ён Со давно скрылись из виду. Ин Хо открыл дверь, сел за руль, как ни в чём не бывало. Ги Хун устроился рядом, пристегнулся, но руки не находили покоя: то барабанили по колену, то теребили ремень.        Машина плавно выехала с парковки. Дорога до Вандо должна занять пару часов — по шоссе, мимо прибрежных городков, где жизнь, скорее всего, кипит своим ритмом, далёким от их хаоса. Ги Хун уставился в окно: серые облака, редкие машины навстречу, вспышки моря за поворотами. В груди всё ещё ворочалось то тяжёлое, смутное — не то грусть, не то облегчение. Руки дрожали еле заметно, и чтобы унять это, он полез в карман за пачкой сигарет.       — Будешь? — спросил он хрипло, протягивая пачку Ин Хо.       Тот коротко взглянул, но не взял.       — Нет, спасибо. Не сейчас.       Ги Хун пожал плечами, закурил сам. Дым заполнил салон, горький и знакомый, но даже он не прогнал напряжение. Он выпустил струю в приоткрытое окно, глядя, как она растворяется в ветре. Стресс накатывал волнами: мысли о малышке, о Но Ыль, о том, что он только что сделал. Доверился. Отпустил.        А если что-то пойдёт не так?        Если «господин Юн Тхэ Хун» окажется не тем, кем его считает Хван?        Если он всех сдаст?       Он нахмурился, повернулся к Ин Хо.       — Ты же говорил, что я встречусь с ними в Штатах. Почему сказал теперь, что в Фукуоке?       Ин Хо не отрывал глаз от дороги, но ответил сразу.       — Говорил. Тогда так и планировал: вы летите сразу в Штаты, а они догонят позже. Но… можно иначе, — голос стал чуть ниже, спокойнее. — Но Ыль и девочке всё равно нужно будет ждать документы несколько дней в Японии. Так что встреча там — тоже вариант.       Ги Хун затянулся сигаретой, выдохнул дым, размышляя. Вариант. Вот только он не понимал — радоваться или насторожиться. Он представил: Фукуока, незнакомый город, встреча через несколько дней. Ближе, проще. Но риски? Что, если это окажется ловушкой?       — Надо подумать, — сказал он тихо. — И взвесить. Чтобы не рисковать ею.       Ин Хо кивнул, не споря.       — Подумайте. Это просто вариант, не обязательство. Делайте так, как безопаснее для вас.       Ги Хун усмехнулся криво, докуривая сигарету и выбрасывая бычок в окно.       — Безопаснее… — хмыкнул он. — Ты это решай, не я. Это твоя стихия, все эти… документы, маршруты, связи. Ты в этом живёшь уже чёрт-знает сколько.        Он покачал головой, выдохнув короткий смешок.       — А я кто? Идиот из Санмундона, который до сих пор не понимает, как вообще оказался во всём этом.       Ин Хо коротко взглянул на него — не с раздражением, а с тем же спокойным пониманием, что и раньше.       — Решение всё равно за вами, — сказал он спокойно. — Моё дело — дать варианты. Они приблизительно равны по рискам.       Он сделал небольшую паузу, выбирая точные слова:       — Если Фукуока кажется слишком близко — летите в Штаты, как и планировали. Там вас встретят, разместят. А они приедут следом. Через неделю, может, чуть позже.       Ги Хун откинулся на сиденье, глядя на проплывающие пейзажи: холмы, покрытые осенней зеленью, редкие дома у дороги.        Варианты. Опять это слово. Он устал от них — от выбора, от доверия, от того, что каждый шаг кажется минным полем. Но в голосе Ин Хо не было давления, и это почему-то успокаивало. Не полностью, но достаточно, чтобы не сорваться.       — Ладно, — пробормотал он наконец. — Посмотрим по ситуации. Если в Японии всё чисто, то почему нет. Главное — чтобы Ён Со была в безопасности. И Но Ыль.       Ин Хо молча кивнул, и разговор затих.        Машина неслась дальше, к Вандо, где ждал паром на Чеджу-до. Ги Хун закрыл глаза на миг, пытаясь расслабиться, но мысли не отпускали: снова о малышке, о будущем, о человеке за рулём, который стал частью этого всего. Странно. Непонятно. Но, чёрт возьми, внезапно не так страшно.       Он открыл глаза, посмотрел на мелькающий пейзаж за окном — серые холмы, редкие деревья, полосы полей — и вдруг сказал:       — Я никогда не был на Чеджу-до.       Ин Хо чуть повернул голову, но не удивился.       — Много кто не был.       — Да я… — Ги Хун усмехнулся, покачав головой. — Я дальше Сеула-то почти не выбирался. Санмундон, работа, долги… Максимум — Инчхон по делам.        Он на секунду замолк, посмотрев мельком в сторону Ин Хо.       — Для меня Чеджу — как заграница. Которую никогда не видел.       Ин Хо задумался, его взгляд стал чуть мягче.       — Понимаю.       Ги Хун снова скосил на него взгляд.       — Ты-то почему выбрал Чеджу? У тебя есть дом в Сеуле, связи, работа… ну, была. Почему именно остров? Ностальгия в перерывах между работой?       Ин Хо чуть напрягся от этой шпильки — едва заметно, но достаточно, чтобы Ги Хун уловил. Сдержался, не поддался.       — Мандарины люблю, — сказал он сухо. — И возможность есть свежие морские ушки.       Ги Хун тихо фыркнул.       В голове всплыли дурацкие шутки Ён Иля — вроде той, про вещий сон. И вдруг стало странно: сколько в той роли было игры, а сколько — настоящего?       — Серьёзно? — хмыкнул он. — Мандарины? Вот это мотив.       — А что? — Ин Хо повёл плечом. — У каждого своя слабость.       — У тебя — цитрусовые и морепродукты?       — У меня — тишина, — поправил Ин Хо. — Остальное просто идёт в комплекте.       Ги Хун уставился на дорогу впереди.       — Тишина, значит…       Ин Хо не посмотрел, но голос стал на полтона ниже:       — В Сеуле её нет.       — Вообще нет, — согласился Ги Хун.       Пару секунд они ехали молча, и это молчание впервые не давило.       — Надеюсь, этот остров понравится мне больше, чем тот, на котором уже довелось побывать, — пробормотал Ги Хун себе под нос, даже не ожидая ответа.       Ин Хо всё же взглянул — коротко, искоса, с тем непроницаемым взглядом, в котором не угадывалось ни согласия, ни возражения, ни даже того, расслышал ли он слова или просто уловил тон.       До Вандо они ехали молча, без нужды заполнять тишину. Только дорога, гул мотора, редкие указатели вдоль обочины и мысли — у каждого свои, но, возможно, где-то в чём-то схожие.

***

      Дорога вела всё глубже в остров: мимо низких каменных оград, теплиц, редких подсвеченных домиков.       Когда машина свернула ближе к Намвон-ып, пейзаж стал меняться: вдоль дороги тянулись ровные ряды мандариновых деревьев. В тусклом свете фар они казались одинаковыми, как аккуратные штрихи по обе стороны трассы.       Ги Хун машинально отметил — Ин Хо не соврал. Мандарины здесь действительно были повсюду.       Деревушка Чечиль появилась внезапно — несколько узких улиц, тёмные силуэты домов, половина скрыта за каменными заборами. Спокойно. Тихо. Почти чересчур тихо после Пусана.       Машина свернула на узкий подъездной путь, под колёсами захрустел гравий. Дом стоял чуть в стороне — тёмный, без огней, с аккуратной крышей и небольшим навесом у входа. Фары выхватили из темноты дорожку, кусты по краям и деревянную беседку.       Они вышли.       Ветер с Халласана тянул прохладой — свежей, колючей. Ин Хо подошёл к двери, достал ключ и открыл замок.       Внутри было темно и тихо. Он щёлкнул выключателем — и комната мягко ожила: тёплый свет разлился по светлым стенам, скользнул по полу, по мебели, по аккуратной столешнице. В воздухе стояла лёгкая прохлада: не сырая, просто дом какое-то время был закрыт и ждал, пока в нём снова появятся люди.       На бежевом диване лежал плед, на столике рядом — раскрытая книга. В углу стоял проигрыватель, возле него — аккуратно сложенная стопка пластинок. Комната была небольшая, но куда уютнее его жилища в Каннаме.       Сумки бросили у входа. Ги Хун, разуваясь, глянул на пол — чистый, но холодный. Ондоль ещё не включили, и от досок тянуло вечерним холодом, покалывающим ступни.       Ин Хо обошёл комнату, проверил свет, воду на кухне, запустил отопление. Он двигался чётко, почти автоматически, но в каждом движении сквозила простая, человеческая усталость, что накапливается, когда слишком долго держишься.       — Места немного, — сказал он спокойно. — Но думаю, эти четыре-пять дней справимся. Завтра сходим в деревню, приедет фургончик — продукты, мелочи.       Он замолчал, будто только сейчас осознал, что говорит это в доме, где, видимо, привык быть один.       Ги Хун кивнул, стараясь не смотреть ему в глаза — не хотелось лезть в эту усталую, зыбкую сдержанность. В дороге Ин Хо ещё держался: отвечал, шутил как-то по-своему, даже пытался подбодрить, когда они прощались с Ён Со и Но Ыль. Но стоило парому отойти от материка, как Ин Хо будто подменили.       Первые минут десять он ещё отвечал — коротко, по делу. А потом просто ушёл на другой конец палубы, встал у борта и смотрел на море, словно ему нужно было место, где никто не достанет.       За весь путь они так и не пересеклись. Ги Хун сидел в одном из отсеков внутри, пытаясь хоть немного собраться с мыслями. Ин Хо пропал где-то наверху, среди редких пассажиров. Встретились они только у трапа, уже на сходе. Ин Хо выглядел таким же собранным и отстранённым, как утром — будто между Сеулом и Чеджу ничего и не произошло. Сказал только, что забронировал машину. И вот они уже ехали по трассе в сторону Чечиль — маленькой деревушки где-то на юго-востоке, у подножья Халласана. Это было всё, что он сообщил за час дороги. И оттого его молчание ощущалось ещё острее.       Ги Хун не понимал, что вызвало такую перемену, и это беспокоило сильнее, чем он хотел признавать. Как всегда, он нашёл удобное объяснение: Сейчас от Ин Хо зависит слишком многое.       Так было проще. Звучало разумно. Но тревогу это не гасило. Ги Хун привычно списал её на обстоятельства: усталость, нервы, страх за малышку, ощущение, что ничего не контролируешь. На что угодно, только не на то, что поведение Ин Хо задевает лично. Просто вынужденная зависимость — и всё. Но где-то внутри всё же шевелилась мысль, которую он гнал: после дороги, после разговоров, после тех неожиданно откровенных моментов — этот резкий уход Ин Хо в себя зацепил сильнее, чем должен был.       Ги Хун снова отмахнулся. Главное — пережить эти дни. А потом они разъедутся. Всё закончится.       Он повёл плечом. Швы после дороги тянули сильнее, чем утром, но терпимо. Попросить о перевязке? Не решился. С чего бы? Ничего тяжёлого он не таскал, не падал — просто устал. До утра дотянет. Утром разберётся. Или сам как-нибудь.       Ин Хо молчал, и в этой тишине расстояние между ними ощущалось почти физически. Он снова закрылся — так же резко, как утром стал собранным и деловым после вчерашнего срыва.       Через какое-то время Ин Хо вышел на крыльцо, проверил что-то во дворе — щёлкнула калитка, заскрипел гравий под ногами. Его не было долго: то ли осматривал участок, то ли просто пытался прийти в себя на свежем воздухе. Вернувшись, он прошёл на кухню, открыл и закрыл пару шкафчиков, переложил что-то на столешнице — движения механические, лишённые смысла.       Ги Хун смотрел краем глаза и молчал. Ели они ещё в порту, перед отплытием — простую лапшу из бумажных стаканчиков. Сейчас бы он тоже что-нибудь перекусил: ноги подрагивали от усталости и пустого желудка, но признаваться в этом казалось лишним. Да и сил не было — усталость перевешивала голод.       В душ Ги Хун всё-таки пошёл — очень уж хотелось смыть дорожную пыль. Перед этим кое-как налепил поверх пластырей водостойкие накладки, которые, к счастью, закинул в сумку. Клеились они криво, пузырились, и пока он возился одной рукой, на лбу выступил пот. На боку плёнка чуть отходила, но он решил, что сойдёт. Выдержит. Хотя в прошлый раз он тоже так думал, а рана всё равно промокла. Но сейчас, вроде, держалось лучше.       Снимать накладки оказалось сложнее. Прилипли намертво, и это даже немного обрадовало — вряд ли что-то под ними намокло. Он отдирал медленно, задерживая дыхание, чтобы не дёрнуться и не порвать швы. Плечи свело от напряжения, боль полоснула по боку, но он справился. Пластырь оставил как есть — бинты наматывать уже не было сил.       Швы болели сильнее. Но терпимо. Пока терпимо. Он надеялся, что Ин Хо сам догадается. Увидит, что он пошёл в душ, и предложит обработать раны — это же очевидно. Но тот молчал. И Ги Хун тоже.       «До утра дотерплю», — решил он, натягивая чистую пижаму. Кожа вокруг раны покраснела от плёнки, но он сделал вид, что не заметил. Лучше не трогать Ин Хо сейчас. После всего — не стоит.       Он вышел в гостиную.       — Я тут устроюсь, — тихо сказал он, присаживаясь на диван.       Ин Хо остановился у двери в ванную, бросив на него короткий взгляд.       — Ложитесь в спальне. Этот диван… не такой, как был в пентхаусе.        Ги Хун хотел возразить, может, даже глупо пошутить, что вдвоём на кровати им будет тесно, — но слова застряли. Он заметил, как с лица Ин Хо сползает привычная холодность, как усталость проступает сквозь его броню, — и промолчал. Просто прошёл в спальню и тихо прикрыл дверь.       Он включил лампу на прикроватной тумбочке. Тёплый свет мягко осветил кровать и шкаф у стены. Комната выглядела просто, но уютно — без лишнего.       На тумбе лежала книга. Толстая, в тёмной обложке, с английским названием, которое он едва смог разобрать: «The Life of Bertrand Russell». Имя ничего ему не говорило. Он знал только одно слово — «life» — и этого было достаточно, чтобы понять: что-то про чью-то жизнь. Странный выбор для чтения перед сном, но в духе Ин Хо — слова «отдых» в его жизни, похоже, не существовало.       Он постоял у кровати, провёл ладонью по покрывалу. Ткань была прохладной и чистой. Он выдохнул, чувствуя, как усталость накатывает волнами, и лёг, надеясь просто заснуть.       Но не смог.        Мысли упорно не давали покоя — всё по кругу, в тысячный раз: о малышке, о том, что будет завтра, через неделю… и теперь ещё о Га Ён — удастся ли ему когда-нибудь увидеть её.       Он скучал по своей девочке — до боли. А сейчас даже позвонить не мог: слишком опасно. Да и телефона у него больше не было.       Неизвестно, сколько он так пролежал, глядя в темноту. Наконец сел, решив выйти — тихо, чтобы не потревожить Ин Хо, — и покурить на улице. Когда они заезжали, он заметил у дома небольшую беседку.       Но стоило подняться, как из гостиной донеслась музыка. Джаз — приглушённый, медленный, с мягким, уставшим дыханием трубы. Он не разбирался в таких мелодиях, но в этой было что-то узнаваемое — спокойствие, граничащее с одиночеством.       Он вышел из спальни, стараясь не шуметь. В маленьком доме всё было слышно — свет из гостиной сразу бросился в глаза, мягко разливаясь по полу. Никаких дверей, лишь короткий коридор, соединяющий комнаты.       Ин Хо сидел на полу, спиной опираясь о диван. Перед ним — низкий столик, на котором стояла наполовину пустая бутылка и бокал с янтарным виски. Он держал бокал одной рукой, другой небрежно касался пола, словно пытался нащупать в нём опору.       Музыка звучала негромко, с характерным для пластинок потрескиванием. Ин Хо поднял глаза, когда Ги Хун вошёл.       — Не спишь? — голос прозвучал чуть хрипло, но без прежней отстранённости. — Или я разбудил? Извини.       — Не смог уснуть, — тихо ответил Ги Хун. — Решил выйти покурить.       Он заметил, что голос у Ин Хо чуть сбивался, взгляд уже не такой чёткий — мягкий, заторможенный. Та же чёрная рубашка, но чуть помятая, рукава закатаны до локтей, ворот расстёгнут. И то, как естественно он перешёл на «ты», тоже всё объясняло. Ин Хо был пьян — ровно настолько, чтобы отпустить привычную сдержанность.       — Кури здесь. Холодно на улице. Только пепельницу возьми, она на крыльце, — Ин Хо кивнул, отставил бокал, чуть скосив взгляд в сторону окна.       Ги Хун вышел. На крыльце пахнуло прохладой — влажный ночной воздух, запах моря, сырой земли и далёких костров. Он вдохнул глубже, и на секунду ощутил, как голова прояснилась.       Вернувшись, он поставил пепельницу на стол, закурил. Сел на другой край дивана, чуть поодаль, чтобы не мешать.       Дым лениво поднимался вверх, смешиваясь с ароматом виски. Ин Хо пил не спеша, глядя куда-то мимо — взгляд усталый, расфокусированный.       Он покрутил бокал в руке, наблюдая за тем, как янтарная жидкость лениво оседает по стеклу.       — Странно пить одному, — сказал он после паузы, и сам же чуть усмехнулся. — Хотя… я, кажется, уже давно по-другому не умею.       Ги Хун стряхнул пепел в пепельницу.       — Если бы не антибиотики и всё это, — он кивнул на бутылку, — я бы, может, составил тебе компанию. Хоть глоток, чтобы не думать.       Ин Хо молча допил остатки из бокала, налил снова. На миг замер, глядя на жидкость в стекле, и сказал уже ровнее, будто самому себе:       — Если бы кто-то сказал мне, что я когда-нибудь окажусь с тобой в одной комнате — без маски, не играя, да ещё и пьяный, — я бы рассмеялся.       Он коротко выдохнул, глотнул и добавил чуть тише, с тем самым, почти усталым смешком:       — И, чёрт возьми, не знаю, что с этим делать.       Ги Хун промолчал, затушил сигарету в пепельнице и откинулся на спинку дивана. Дым ещё тонко стелился в воздухе, а он просто сидел, молча слушая.       — Я пытался выкинуть из головы всё, что связано с тобой, — продолжил Ин Хо. — Игры, твой голос в рации, взгляд, когда ты понял, кто я. Думал, если закопать это глубже, оно само рассосётся.       Он провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть следы собственных слов.       — Только не вышло. Не отпускает. Даже сейчас.       Ги Хун посмотрел на него исподлобья.       — Ты сам выбрал всё это. Игры, маску, роль. А я просто оказался внутри твоего выбора. Хотя, сам виноват — дал повод скучающему Фронтмену своим внезапным приступом героизма.        Губы едва дрогнули — без малейшей радости.       — Поздно ты решил пойти по моим стопам, — добавил он. — Играть в героя сейчас бессмысленно. Спасать уже некого.       Он замолчал, на секунду задержав взгляд на часах над проигрывателем, где свет лампы вырезал их силуэт из полутьмы.       — Сам же показал, чем это заканчивается — бросать вызов Системе, которая всё равно перемелет.       Потом перевёл взгляд на Ин Хо, сидящего у дивана.       — Только вот не пойму, кого ты теперь пытаешься спасти. Меня — или себя, — он выдохнул, чуть опустив плечи. — В любом случае — поздно.       Ин Хо покачал головой, глядя в полупустой бокал.       — Для меня — да. А у тебя ещё есть шанс. Тебя дочь ждёт.       Ги Хун хмыкнул.       — Никто меня уже не ждёт. А у тебя вроде есть семья. Мать, брат.       Ин Хо усмехнулся, но усмешка вышла кривой.       — Это мать Чун Хо. Не моя. У нас один отец.       Он сделал глоток, задержал дыхание.       — Моя живёт здесь, на Чеджу-до. Я видел её последний раз, когда мне было девять. Она просто… однажды ушла. Даже записку не оставила.       Он помолчал, потом тихо добавил:       — Нашла «просветление». От сына, наверное, избавилась как от лишней кармы.        Он выдохнул тяжело и устало.        — Её потом нашёл О Иль Нам. Сказал, она здорова, молится, помогает в храме. Но я так и не поехал. Не смог. Не знал, зачем. Что ей сказать — спасибо, что выбрала Будду вместо ребёнка?       Он опустил взгляд, провёл пальцем по краю бокала.       — Не знаю, зачем вообще это говорю.       Ги Хун молчал, наблюдая. В этом человеке сейчас не осталось ничего от холодного Фронтмена. Ин Хо выглядел по-человечески — просто уставшим, сбитым с толку, запутавшимся и живым. Сочувствие вдруг кольнуло где-то под рёбрами, и от этого стало неуютно, почти стыдно.       Он перевёл взгляд на бокал в руке Ин Хо. Тот всё ещё пил — медленно, будто пытался залить что-то внутри, что не отпускало. Движения стали неточными, взгляд блуждал.       Ги Хун отвернулся, отгоняя странное ощущение, и спросил, меняя тему:       — И что ты собираешься делать, если всё получится?       — Имеешь в виду, какие у меня планы дальше? — Ин Хо повернул голову, взглянув на него.       Ги Хун кивнул.       — Не знаю. Не думал. Да и всё равно, наверное, — ответил он и налил себе ещё, едва не расплескав мимо. Сделал глоток, поставил бокал на стол, чуть не промахнувшись, поправил, хмыкнул.       Ги Хун смотрел на него и вопрос сам просился наружу, тянул, как заноза.       Спросить?       Или оставить в покое?       Сейчас он пьян.       Сейчас, может, скажет честнее.       Мысль была слишком соблазнительная — и слишком грязная, чтобы не вызывать в нём раздражение на самого себя.       Он всё же сказал — негромко, будто между делом:       — Тогда скажи… почему ты этим занимаешься. Всем этим, — он пожал плечами, стараясь скрыть, насколько этот вопрос для него важен. — Тогда ты… не ответил нормально.       Ин Хо поднял взгляд. Мутный, сбившийся — но в то же время острый. Глаза, которыми читают людей, даже когда пить уже давно хватит.       — А-а, вот оно что, — протянул он, ухмыльнувшись. — Ты решил, что пьяного меня проще раскрутить?       Ги Хун опешил, дернул бровью.       — Да не… — он заёрзал на диване. — Просто спрашиваю.       — Просто спрашиваешь, — медленно повторил Ин Хо. И покачал головой. — В мотеле ты лучше врал.       Он взял бокал, пальцы дрогнули, но удержал. Сделал глоток, выдохнул, глядя куда-то в пол.       — Ты, чёрт возьми, раздражаешь, — сказал он, допивая остатки залпом. — Всё во мне выворачиваешь. Я же похоронил всё это давно. А ты вытащил.       Он налил снова, но пить не стал.       — Мне казалось, я уже не чувствую. Ничего. Ни жалости, ни страха, ни вины, ни… — он споткнулся на последнем слове и махнул рукой. — Ничего.       В комнате стало тихо. Проигрыватель всё ещё крутил пластинку, но без звука — только редкое потрескивание.       — А потом ты появился. И всё это опять вылезло, — сказал он устало. — И я вдруг вспомнил, что значит жить, а не просто тянуть дни.       Он опустил голову, голос сорвался на шёпот:       — Впервые… со дня её смерти.       Он шумно втянул воздух, как будто пытался собраться, но в голосе всё равно слышалась хриплая пьяная дрожь:       — Вот… вот и всё объяснение.       Ги Хун смотрел на него — молча, растерянно, не зная, что сказать. Потом вздохнул и коротко бросил:       — Хватит тебе уже сегодня. Иди спать.       Ин Хо поднял взгляд, чуть поморщился, будто хотел возразить, но передумал.       — Пожалуй, ты прав.       Он медленно поднялся, пошатываясь, и вышел из комнаты. Через минуту из коридора донёсся приглушённый звук воды — видимо, зашёл в ванную.       Ги Хун остался один. Несколько секунд слушал, как пластинка крутится впустую, потом поднялся, выключил проигрыватель и аккуратно убрал иглу. Бутылку с остатками виски и стаканом отнёс на кухню, поставил в угол — чтобы не стояли на виду.       Возвращаясь, заметил, что дверь в ванную открыта, света нет. Он заглянул — пусто. В гостиной тоже никого. Заглянув в спальню, увидел Ин Хо: тот лежал на кровати, не раздеваясь, спал, откинув руку за голову.       Ги Хун на секунду замер в дверях, потом подошёл ближе, потянулся к одеялу и накрыл его, стараясь не разбудить. Постоял ещё мгновение, наблюдая за ровным дыханием, и тихо прикрыл дверь.       Вернувшись в гостиную, он устроился на диване. Хорошо, что дом уже прогрелся, а под рукой оказался плед. Он укрылся им, подложил диванную подушку под голову и вытянул ноги настолько, насколько позволял диван, стараясь устроиться поудобнее, чтобы не тянуло швы.       Лежал с открытыми глазами, пока мысли не начали путаться. Окончательно провалиться в сон не позволила внезапная судорога: тело непроизвольно дёрнулось, притупившаяся боль вспыхнула с новой силой, от чего Ги Хун зашипел сквозь зубы.        Ну конечно, ближе к ночи, болячки решили напомнить о себе.        Дотерпелся, молодец.        Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, Сон попытался расслабиться и подождать, пока дискомфорт вновь станет терпимым. Прошло пять минут. Потом десять. Раны всё ещё жгло огнём, а тело покрылось мелкими мурашками от подступающего озноба. Стало ясно, что эта ночь будет длинной.        Ги Хун невольно позавидовал Ин Хо — тот наверняка видел десятый сон от количества выпитого. На утро ему, скорее всего, тоже придётся несладко, но он сам виноват — нечего было на бутылку налегать.        А мне не стоило лезть к нему с разговорами.        Что я вообще ожидал услышать?        Но выкинуть из головы уже не получалось. Слова, сказанные хриплым, пьяным голосом, крутились по кругу, будто плёнку заело.       «А потом ты появился. И всё это опять вылезло… Впервые… со дня её смерти».       Последнюю фразу он почти бросил вскользь — так, как люди обычно признаются только себе, а не вслух. Всё остальное Ги Хун уже слышал раньше: намёки, оговорки, полутона. Но никогда — так прямо.       И главное было даже не в словах. За девять лет никто — ни брат, ни мачеха, ни те немногие, кто, наверное, пытался — не сумели сдвинуть эту мёртвую тишину внутри Ин Хо.       А теперь — с его слов — сдвинул он. Сон Ги Хун.       Грудь сдавило так, будто воздух в комнате кончился. Ги Хун всегда считал, что у него своих развалин достаточно: мать, Сан Ву, Чон Бэ, Га Ён, которую он видит реже, чем собственную тень, Сэ Бёк, в конце концов. Ещё одна чужая сломанная жизнь — это последнее, что ему сейчас нужно. А уж чужой «возврат к жизни» — и подавно.       Он не просил быть тем, через кого у Фронтмена вдруг начнёт просыпаться человечность. Не просил, не хотел, ни тем более был к этому готов. Это даже слышать было неприятно — будто ему снова без спроса дали чужую жизнь на руки, когда он свои-то руины не разгрёб. Ему, чёрт возьми. Неудачнику из Санмундона. Смешно. Хоть плачь.       И главное, почему-то стало страшно. Если Ин Хо уже дал такую трещину, то что будет дальше? Этот человек привык держаться только на одном — на холоде. На пустоте. На том, что чувствовать не нужно, невыгодно и больно. А теперь — вот это. И если он снова начнёт ломаться… куда это потянет Ги Хуна? Под какой обвал он попадёт вместе с ним?       Но будто и этого было мало, ведь была ещё одна мысль — хуже всех. Гадкая. Непрошеная. Мысль, от которой захотелось выругаться.       Они не такие уж и разные.       Оба потеряли больше, чем могли потянуть, и в итоге надломились, каждый по-своему. Оба сделали достаточно глупостей, чтобы потом всю жизнь отворачиваться от воспоминаний. Оба ходили по краю — шаг в сторону, и привет тому, кем никогда не хотел быть. Ги Хуну просто выпал шанс удержаться. Но речь ведь не об этом.       Ги Хун сжал зубы.       Он вообще не собирался признавать, что у них может быть хоть что-то общее. Не собирался понимать Ин Хо. Не собирался быть с ним хоть как-то связан. Но, похоже, жизнь в очередной раз решила, что его желания — не приоритет. И в итоге он оказался тем, кто непонятно как вскрыл то, что Хван столько лет держал наглухо закрытым.       Да ну его!       К утру протрезвеет — и ведь снова Фронтмена включит.       Да и плевать!       Так даже лучше.       И безопаснее.       Для обоих.       Но заноза уже засела. И чем больше он пытался её выдернуть, тем сильнее она цеплялась.       «Ты, чёрт возьми, раздражаешь» — как же это было взаимно.        Ненавидеть его, как некое абстрактное зло больше не получалось — слишком многое пришлось увидеть и услышать за последние дни.       Да почему я вообще обо всём этом думаю?        Наши пути разойдутся через несколько дней, пусть делает со своей жизнью, что хочет.        Едва не зарычав от боли и раздражения, Ги Хун откинул плед и сел на диване. Следовало всё же напомнить Ин Хо о перевязке до того, как он приложился к бутылке, но теперь нет смысла дёргаться.         Кое-как поднявшись на ноги и стараясь не шуметь, Сон направился в сторону ванной в надежде отыскать аптечку и обезболивающие. Приглушённый свет выхватил отражение в зеркале над раковиной — выглядел Ги Хун не лучшим образом. Даже в полумраке кожа казалась бледнее на несколько тонов, а проступившая на лбу испарина косвенно говорила о поднимающейся температуре.        Аптечка обнаружилась на полке за зеркалом. Забрав таблетку аспирина, Ги Хун отправился на кухню, растворил лекарство в стакане воды и выпил за пару глотков. Перед тем, как снова лечь на диван, он всё же решил выкурить ещё одну сигарету, но на улице. Укутавшись в плед и прихватив сигареты с пепельницей, Сон вышел на крыльцо и тихонько прикрыл за собой дверь. Ночной воздух был довольно прохладным, особенно на контрасте с тёплым домом, но перед второй попыткой заснуть хотелось хоть немного остыть: эмоционально и физически.        Ин Хо, возомнивший себя сиделкой, точно не придёт в восторг, но сейчас это волновало Ги Хуна меньше всего. Обострившаяся физическая боль и подступающий жар вытеснили из головы какие-либо мысли. Был только этот странный момент: тишина, нарушаемая лёгким дуновением ветра и далёким шумом моря, короткий всполох зажигалки, маленький огонёк сигареты, дым, заполнивший лёгкие, и он сам. Раненый, сбитый с толку, но живой. Пока живой.        Если именно так выглядит второй шанс — Сон готов им воспользоваться. Хотя бы попытаться.        Раздавив окурок в пепельнице, он вернулся в дом, лёг на диван и закрыл глаза. Раны всё ещё болели, но сознание, будто бы сжалившись, начало размываться и вскоре Ги Хун провалился в беспокойную полудрёму.