Exit Code

And in my worst I'll do my best To make it seem Like I'm happy

— Low Roar, “Give Up”

      Он сидел в беседке у дома, закинув ногу на ногу, и курил.       Деревянные перила были тёплыми — солнце уже успело их прогреть, — и это казалось правильным. Всё вокруг вообще выглядело правильным: низкое небо, ленивый полдень, тихий двор. Где-то за забором кричала птица, и ветер неторопливо перебирал листья.       Ги Хун сделал затяжку и вдруг поймал себя на том, что ему… не по себе.       Не больно. Не плохо. Просто — не так.        Тело было разморенным от тепла, но внутри оставалось странное чувство — будто что-то ускользает. Он нахмурился, задержал дым в лёгких, прислушиваясь к себе.        — Странно, — пробормотал он, больше по привычке, чем осознанно.       Он снова втянул воздух. Морской. Чистый. И вдруг понял, что именно его смущает.       Мандаринами не пахло.       Он огляделся, будто запах мог просто затеряться где-то между досками беседки и садом. Дом был тем же. Двор — тем же. Даже солнце лежало на крыше под тем же углом, каким он его помнил. А запаха не было. Ни слабого, ни навязчивого — никакого.       Ги Хун щёлкнул зажигалкой, закуривая снова, хотя сигарета ещё не догорела, и в этот момент услышал шаги.       Ин Хо подошёл со стороны дома, не спеша, будто ему и в голову не приходило, что он может быть здесь неуместен. Остановился на секунду, глядя куда-то перед собой, потом сел рядом, на край скамьи.       Он тоже закурил.       И почти сразу это странное, неприятное ощущение внутри начало отпускать. Тепло стало другим: не просто солнечным, а живым. Настоящим.       — Как ты? — спросил Ин Хо.       Ги Хун повернулся к нему с лёгким удивлением.       — Нормально, — ответил он на автомате, а потом добавил, нахмурившись: — А почему ты спрашиваешь?       Ин Хо смотрел прямо перед собой. Дым поднимался ровной полосой, растворяясь в воздухе.       — Я знаю, что тебе было особенно плохо, — сказал он спокойно. — В последние дни.       Сон усмехнулся — коротко, почти беззвучно.       — Мне? — он даже не задумался, качнув головой. — Да не… ты что. Всё нормально.       Ин Хо повернул голову и посмотрел на него.       — Ты не помнишь, — сказал он, не спрашивая, утверждая.       Ги Хун замер. Улыбка застыла, потеряв смысл.       — Чего именно? — спросил он после паузы.       Хван затянулся, стряхнул пепел, и только потом сказал:       — Ты почти не спал. Пил до отключки, приходил в себя — и начинал снова.       Ги Хун почувствовал странное давление в груди, что-то глухое и тяжёлое.       — Я… — он замолчал, пытаясь ухватиться за мысль. — Я не помню этого.       Ин Хо кивнул, словно именно этого и ждал. Тишина между ними стала плотнее. Слишком тихо для обычного дня, слишком спокойно — будто мир затаился.       И тогда память вернулась.       Не сразу — обрывками. Яркий свет. Голос из динамиков. Таймер. Кнопка. Его собственное отчаянное упрямство. И Ин Хо — напротив. В маске. Без неё. Всё сразу.       Выстрел.       Ги Хун резко вдохнул и уронил сигарету. Та упала к ногам, оставив на досках тёмный след.       — Нет, — сказал он глухо. — Нет…       Он поднял взгляд. Ин Хо сидел рядом так же спокойно, как и минуту назад. И выглядел живым. Настоящим. И от этого становилось только хуже.       — Ты… — голос подвёл, сорвался. — Ты же…       Он не договорил. Не смог. Ин Хо смотрел на него внимательно, без жалости и без попытки утешить.       — Ты вспомнил, — сказал он тихо.       Ги Хун сжал пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.       — Ты умер, — выдохнул он наконец. — Я держал тебя. Ты был… ты был тяжёлый. И ты не дышал.       Слова падали одно за другим, неловко, будто он вытаскивал их из глубины, где они застряли и мешали жить.       Ин Хо не отвёл взгляда.       — Я знаю, — сказал он.       Ги Хун закрыл глаза. Солнце всё ещё было там — тёплое, равнодушное. И это было самым неправильным из всего.       — Значит… — Сон медленно выдохнул, глядя куда-то между досками пола беседки. — Значит, это сон?       Он сказал это спокойно, без паники и без желания проснуться, просто приняв это как факт. Ин Хо чуть наклонил голову.       — Да.       Ги Хун усмехнулся — почти незаметно.       — Тогда понятно, — сказал он. — Не зря тут даже мандаринами не пахнет.       Хван едва заметно хмыкнул.       — Я не хотел, чтобы ты догадался раньше.       Ги Хун промолчал. Звучало странно, но во сне это почему-то имело смысл. Потом он снова закурил, делая слишком глубокую затяжку, от которой на секунду потемнело в глазах.       — Я по тебе скучаю, — сказал он вдруг так спокойно, что это напугало. — Очень… Так, что иногда кажется, будто внутри всё сжимается, и если я сделаю ещё один вдох — просто развалюсь.       Ин Хо смотрел на него внимательно, не перебивая.       — Я не справляюсь, — продолжил Ги Хун. — Вообще. Можно подумать, что я… ну, знаешь. Выжил, значит, молодец. Дальше — легче. А я не могу. Мне слишком больно. Мне плохо… без тебя.       Он замолчал, сжал губы, будто собирался остановиться, но вместо этого только качнул головой.       — И при этом я на тебя ужасно зол.       Он наконец посмотрел на Ин Хо — прямо и открыто.       — Ты меня использовал, — сказал он. — Ты всё знал. Ты подвёл меня к этой кнопке, как будто у меня был выбор. А потом нажал её моей рукой.       Ин Хо не отвёл взгляда.       — Ты оставил меня жить, — продолжал Ги Хун, и в голосе всё ещё не было ни крика, ни истерики. Только усталость. — А сам ушёл. И теперь это мне приходится… жить. С этим. С тем, что ты сделал. С тем, что я сделал.       Он коротко усмехнулся.       — Забавно, да? Ты умер, а расплачиваться мне.       Он замолчал, глядя куда-то перед собой.       — Я даже толком тебя не знаю, — снова начал Ги Хун, но уже тише. — Не знаю, когда у тебя день рождения. Не знаю, каким ты был до всего этого. Не знаю, какие у тебя были привычки, кроме курения и этого вечного контроля. Я не могу прийти к тебе на могилу. Не могу поставить цветы. Даже злиться нормально не могу, потому что… некуда.       Он провёл ладонью по лицу, задержав пальцы на переносице.       — Ты как будто был… и сразу исчез. А я остался с ощущением, что упустил что-то очень важное. Человека. Тебя.       Ин Хо медленно выдохнул и наконец сдвинулся ближе.       — Ты знаешь меня больше, чем думаешь, — сказал он тихо. — Просто не по датам и фактам.       Ги Хун покачал головой.       — Этого недостаточно, — ответил он. — Мне сейчас вообще ничего недостаточно.       Он замолчал, и в этот раз пауза затянулась. Слишком.       — Я не хочу дальше, — сказал он наконец. — Я не хочу жить вот так. Я не понимаю, зачем. И если честно… — он хмыкнул, безрадостно. — Иногда я злюсь на тебя именно за это. За то, что ты решил, что мне хватит сил. Что я справлюсь. А я не справляюсь, Ин Хо.       Он резко выдохнул, и только сейчас голос дрогнул.       — Я устал.       Ин Хо протянул руку и обнял его. Просто притянул к себе, позволив Ги Хуну уткнуться лбом ему в плечо.       И вот тогда всё посыпалось.       Ги Хун почувствовал тепло — настоящее, живое, ощутимое. Чужое дыхание. Ткань под пальцами. Руку на спине. И от этого стало не легче, а наоборот — больнее, невыносимо.       — Чёрт… — выдохнул он, сжимая пальцы. — Ты настоящий.       — Для тебя, — ответил Ин Хо тихо.       Ги Хун поднял голову, слишком близко. Их взгляды встретились — и в этот момент он понял. Просто вдруг стало ясно, почему так болит. Почему пусто. Почему невозможно идти дальше.       — Я… — он сглотнул.       Ин Хо наклонился вперёд и коснулся его губ своими медленно, бережно, так, будто у них было всё время мира. Ги Хун ответил сразу, почти отчаянно, чувствуя, как это прикосновение прожигает его изнутри.       Поцелуй затянулся.       Ги Хун держался за Ин Хо обеими руками, будто боялся, что если ослабит хватку хотя бы на секунду, тот исчезнет. Губы были тёплыми и знакомыми до странности и от этого становилось больно: этот вкус не должен был быть ему знаком. Ин Хо первым отстранился, осторожно, словно делал это с усилием. Он не убрал руки сразу, задержал ладони на его плечах, удерживая взгляд.       — Я понимаю, — сказал он тихо. — Правда.       Ги Хун всё ещё дышал неровно, слишком близко, словно не сразу понял, что поцелуй закончился.       — Знаю, как это больно, — продолжил Ин Хо. — И на твоём месте… — он едва заметно качнул головой. — Я бы, скорее всего, не выдержал.       Сон сжал пальцы. Это признание что-то в нём подломило.       — Тогда почему… — начал он, но Ин Хо перебил его.       — Потому что ты должен, — сказал он спокойно.       Ги Хун смотрел на него, не моргая.       — Если ты сейчас сдашься, — продолжил Ин Хо, — моя смерть не будет иметь смысла. Всё, что было сделано, будет зря.       Он помолчал, давая этим словам лечь.       — Ты должен попытаться собраться. Пусть не сразу. Не идеально. Просто сделать следующий шаг.       — Я не могу, — выдохнул Ги Хун. — Я не знаю как.       Ин Хо чуть сжал его плечо.       — Можешь, — сказал он. — Потому что ты не один. Даже если тебе сейчас так кажется.       Он отстранился окончательно, но остался рядом.       — Поезжай к дочери, — продолжил он. — Не откладывай. Она ждёт тебя больше, чем ты думаешь.       Ги Хун опустил взгляд.       — Найди Но Ыль и Ён Со, — добавил Ин Хо. — Убедись, что Система их не тронула. Что они в порядке. Что условия сделки не были нарушены.       Он говорил так, словно раскладывал перед ним маршрут, и не просто к спасению, а к нормальной жизни. В этот момент Ги Хун почувствовал странное, тянущее ощущение в груди — будто что-то начало уходить.       — Нет, — сказал он резко. — Подожди.       Он придвинулся ближе и вдруг ощутил, что Ин Хо словно отдалился, хотя тот сидел всё также неподвижно.       Свет стал другим. Воздух — слишком лёгким.       — Не сейчас, — Ги Хун протянул руку. — Пожалуйста. Побудь ещё. Хоть немного.       Он коснулся его плеча — и пальцы прошли сквозь тепло, как сквозь густой туман.       — Нет… — он попытался снова, уже двумя руками. — Не уходи.       Ин Хо смотрел на него спокойно, с пониманием.       — Ты справишься, — сказал он тихо.       Ги Хун покачал головой, отчаянно. И мир вокруг начал распадаться: беседка, дом, солнце. Всё теряло чёткость, будто кто-то стирал границы.       — Ин Хо!       Свет резко погас.       Он проснулся с рваным вдохом, в тишине, которая была слишком настоящей. Слишком привычной в последние дни. На самом деле Сон потерял счёт времени ещё тогда, когда впервые позволил себе забыться в алкоголе. А пробуждения с тяжёлой головой и сухостью во рту очень быстро стали обыденностью.       Ги Хун с трудом разлепил отёкшие веки — больше на автомате, чем из осознанного желания. Его окружал всё тот же знакомый полумрак, плотно зашторенные окна и выцветшие обои на стенах.       Мотель «Pink».       Когда несколькими днями ранее он очнулся на пыльном полу возле лестницы, это выглядело, как небрежная издёвка. Его выбросили не где-нибудь в подворотне, не на оживлённых улицах Сеула, а именно здесь. В месте, которое он считал своей крепостью, своим штабом и домом одновременно. Той самой точкой, с которой он начал свой безнадёжный крестовый поход.       А они знали с самого начала. Он знал.       «Деньги, камеры, ваш импровизированный тир, количество оружия… Я ведь говорил — вы недооцениваете ресурсы Системы».       Следом за этой фразой, прорвавшейся сквозь хаос мыслей, пришло другое: Ин Хо тоже недооценил возможности своих бывших хозяев и поплатился жизнью. Или — что ещё хуже — он всегда знал, чем всё закончится, и шёл на это осознанно.       От этой мысли сердце пропустило удар.       Я не просил об этом.       Ты не имел права…       Мысли путались и шли по кругу. Едва тело вернуло способность двигаться, Ги Хун, не помня себя, поднялся в свой номер — там всё выглядело ровно так же, как в день отъезда. Незаправленная кровать, пустые одноразовые контейнеры из-под еды, немытые кружки с остатками кофейной гущи на дне и заметный слой пыли, придававший старой мебели сероватый оттенок.       Зайдя в ванную и машинально глянув на себя в зеркало, Сон отметил, что одет не в проклятый смокинг финалиста, а в свою обычную одежду. Ту самую, в которой он был ещё на Чеджу-до. Лицо в мутном отражении казалось совершенно пустым на эмоции, словно он загнал недавний кошмар в дальние уголки сознания.       Часть его хотела застыть в таком состоянии. Не дать прорваться всему, с чем он не сможет справиться. Какое-то время он продолжал бездумно бродить из комнаты в комнату лишь для того, чтобы не позволить мыслям задерживаться в голове дольше необходимого. В тишине пустых коридоров шаги отдавались звонким гулом — слишком громким и живым для места, где всё будто замерло.       Ги Хун не был уверен точно, сколько времени прошло: пять минут или час. Но то, от чего он пытался спрятаться, внезапно настигло его в комнате, которая раньше использовалась им в качестве импровизированного сейфа. Сейчас вместо стройных стопок наличных на кровати лежала его дорожная сумка — подойдя чуть ближе, Сон без труда узнал её.       Его немногочисленная одежда была нетронутой. Под ней, на самом дне — пистолет. Остался лежать, как лежал, словно не представлял никакого интереса для того, кто принёс эту сумку обратно в мотель. В боковом кармане обнаружились документы, телефон и… Ги Хун моргнул несколько раз, надеясь, что ему почудилось, но маленький матово-чёрный конверт, перевязанный розовой лентой, был слишком осязаемым. Пальцы сами, вопреки воле хозяина, медленно потянули за край ленты, извлекая новую банковскую карту и визитку с тремя до боли знакомыми символами.       «Игрок 456. Двукратный победитель».       Лаконичная надпись стала последней каплей, переполнившей чашу.       Ги Хун не помнил, сколько просидел в той комнате, прожигая взглядом содержимое конверта, пока глаза предательски не защипало, а тело не начало мелко подрагивать от рвущихся наружу рыданий.       И хотя он был уверен, что кроме него в мотеле никого нет — всё равно оставался тихим, словно стены каким-то образом могли услышать его редкие всхлипы.       Сознание раз за разом возвращалось в день эвакуации с острова. Бетонная платформа, воющая сирена и Фронтмен без маски, пришедший за ним и младенцем. Картина абсолютно сюрреалистичная. Тогда Ги Хуном двигало лишь желание вытащить ребёнка из кошмара, в котором тот оказался по вселенской несправедливости. И если для этого требовалось следовать за своим палачом — так тому и быть.       Оказалось, что в тот день палач подписал приговор самому себе, а все последующие дни были лишь отсрочкой. Но этих дней сполна хватило, чтобы Ги Хуну стало не всё равно. Хватило, чтобы…       — Чёрт бы тебя побрал, Хван… — прохрипел Сон в пустоту комнаты. — Тебя и твои… гениальные планы.       Дальше всё происходило словно в тумане.       Первая бутылка соджу, найденная в номере, не стала спасением. Ги Хун пил, не чувствуя вкуса, просто чтобы поток мыслей хоть немного замедлился. Поначалу это работало. Выпитый алкоголь притуплял восприятие, погружая сознание в хаотичные сновидения. Иногда это были отголоски из прошлой жизни: дворик возле дома в Санмундоне, запах еды и специй, голос матери. Потом сон превращался в бессвязный поток образов, ни один из которых не получалось вспомнить после пробуждения.       В номере царил густой полумрак, и уже не разобрать было, какое сейчас время суток. Даже на проклятом острове условное утро начиналось тогда, когда в общежитии включался свет, а со всех сторон лилась бодрая музыка. Слишком жизнерадостная для такого места.        В мотеле же время то ли замерло, то ли превратилось в бесконечную линию без чёткого разделения на день и ночь.       Пару раз Ги Хун всё же заставил себя выйти наружу — когда закончился алкоголь и потребность в еде напомнила о себе. Он, практически не задумываясь, покупал то, что не требовало готовки и сразу спешил обратно, словно внешний мир был опасной чужеродной средой.       Впрочем, это мало чем отличалось от того, как он прожил последние два года. Разве что в сердце было на одну дыру меньше. И гораздо меньше спиртного.        Тогда у него была цель. Глупая. Наивная. Безрассудная. Но именно она держала его на плаву. Или же наоборот, приковывала к месту, не позволяя двигаться дальше и сесть в тот самолёт.       «Я правда надеялся, что вы сможете забыть обо всём и жить счастливо».       — Да что б тебя!       С внезапной яростью Сон швырнул в стену почти допитую бутылку, и та звонко разлетелась на множество осколков, оставив на обоях тёмное влажное пятно. Ги Хун осоловело уставился на результат своих действий. На стену. На пятно. На россыпь стекла на полу.       — Разве ты сам смог забыть? — произнёс он севшим голосом, опускаясь на колени рядом со стеной.       «Считай, что это был сон. И не самый плохой».       Непослушными пальцами Сон подобрал один из осколков и медленно пошёл в ванную. Кинул быстрый взгляд на своё отражение в грязном зеркале, словно оно могло дать хоть какой-то ответ.       Когда острый край стекла коснулся кожи за ухом, боли не было — алкоголь заглушил её почти полностью. Пальцы быстро нашли знакомое уплотнение и резким движением извлекли чип.       Ги Хун едва ли мог объяснить себе, для чего он это сделал. Но Ыль деактивировала трекер в день побега, да и ему сейчас было всё равно, следит ли за ним Система. Просто жалкая попытка вернуть иллюзию контроля — не более.       Когда чип исчез в сливной трубе, Сон снял с сушилки полотенце и приложил к шее — порез вышел слишком грубым, кровь не спешила останавливаться. Голова кружилась, тело слушалось плохо, и в какой-то момент Ги Хун подумал, что будет совсем не против, если всё закончится именно так.       Совсем не красиво и не поэтично.       За все дни эти он ни разу не вспомнил про свои ранения, полученные ещё на острове. Но сейчас, прижимая полотенце к окровавленной шее, он думал не о возможном воспалении. А о том, что больше никто не отругает его за пропущенные антибиотики и за бесконечный алкоголь. Никто не прикоснётся к нему с той осторожностью, от которой забывалось, как дышать. То, что в начале ощущалось, как вынужденная зависимость и поднимало внутри волну раздражения, превратилось в ритуал — заземляющий и успокаивающий.       Теперь этого не было.       Осталась лишь всепоглощающая пустота и тщетные попытки скрыться от неё в алкогольном забвении. Иногда это получалось — Ги Хун будто проваливался в непроглядную темноту без сновидений. Но гораздо чаще дрейфовал где-то на грани сна и яви.       На сей раз всё было иначе.       Морской воздух, смешивающийся с запахом табака, прохладный ветерок, деревянная беседка и… Ин Хо. Живой и невредимый. Слишком близкий и тёплый, чтобы быть просто иллюзией, порождённой безутешным разумом. Слишком привычно дающий наставления, будто на самом деле и не случилось ничего — просто планы немного изменились.       Даже с того света достал меня со своим «ты должен».       Ощущение реальности не исчезло, даже когда не осталось сомнений, что это сон. Напротив, всё стало ярче в тот момент, когда Ин Хо притянул Ги Хуна к себе. Тело помнило его тепло, помнило… поцелуй, который всё ещё чувствовался на губах.       Во сне это не казалось чем-то странным или противоестественным.       Напротив, это ощущалось слишком правильно. Возможно, за несколько дней беспробудного пьянства моральный компас дал сбой, но прямо сейчас Сону не было до этого дела. Ему было хорошо в тот момент. И спокойно. Словно тугой узел нервов наконец ослаб и дышать стало чуть легче.       Ги Хун понятия не имел, где и когда его сознание переступило черту. Когда прикосновения Ин Хо перестали ассоциироваться с чем-то враждебным? Когда его присутствие начало приносить чувство безопасности и даже какого-то душевного комфорта? Когда страх потерять его стал слишком очевидным, чтобы игнорировать?        За всю свою жизнь Сон ни разу не задумывался о мужчинах в подобном ключе — а ведь он уже далеко не молод. Мысль казалась слишком поверхностной, чтобы объяснить то щемящее чувство, засевшее где-то под рёбрами. Оно не вписывалось ни в одни привычные рамки, не имело названия, но пустило корни так глубоко и крепко, что у Ги Хуна перехватило дыхание.       Почему он…       Почему сейчас?       От подступившей досады хотелось взвыть. В какой момент ненависть и недоверие сменились этой болезненной привязанностью, разъедающей изнутри, он не знал. Ответа на этот вопрос не было — да и вряд ли он мог чем-то помочь. Ин Хо больше не было рядом, и даже сновидение растворилось, оставив после себя странное, двоякое послевкусие.       Ещё несколько минут Ги Хун просто лежал на спине, уставившись в потолок. Впервые за несколько дней голова была почти пуста, будто исчерпав лимит на какие-либо мысли. На первый план вышли физические ощущения: пульсирующая боль в висках, лёгкий голод, невыносимая жажда и естественная нужда.       Сон ухватился за это, как за возможность вырваться из порочного круга хотя бы на время.       Сев на кровати, он машинально потёр виски, пока пульсация в ушах не стала чуть тише. Затем медленно поднялся и, чуть пошатываясь, направился в ванную. Он открыл кран и несколько раз плеснул в лицо холодной водой. Эти простые действия не принесли моментального облегчения, но немного вернули ощущение реальности.       Закрутив кран, Сон поднял взгляд на зеркало — кажется, даже на острове он не выглядел настолько паршиво. Отросшая щетина, тени под глазами и впалые щёки визуально добавляли лишний десяток лет. Точно также, когда он запустил себя после своих первых Игр, почти превратившись в обычного бездомного.       С миллиардами вон на счёте.       Ги Хун отвернулся от зеркала почти с отвращением. Взял полотенце, несколько раз промокнул лицо и вдруг замер, не сразу понимая почему. То ли в щели под дверью мелькнула тень, то ли в мотеле сбоило электричество. Он постоял так несколько секунд, прислушиваясь, но так и не нашёл причины внезапного беспокойства — только ощущение не отпускало.       Сон вышел из туалета, вытирая ладони о полотенце, всё ещё с этим смутным чувством за спиной, и только тогда понял, что именно было не так: у двери стоял человек. Взгляд зацепился за силуэт — и, шагнув вперёд, он наконец узнал его.       Чун Хо. С пистолетом наготове.       — Детектив Хван, — вырвалось у него, и только потом до него дошло, что это правда он. Голос прозвучал хрипло и чуждо, так, будто он давно не использовался для нормальной речи. Удивление было настолько сильным, что на секунду даже перебило привычную пустоту внутри.       Чун Хо моргнул, резко выдохнул и тут же опустил оружие.       — Господин Сон… — в голосе было столько облегчения, что Ги Хун уловил его даже сквозь собственную заторможенность. — Вы здесь.       Пистолет исчез где-то под курткой. Чун Хо остался стоять неловко, словно не знал, куда деть руки, быстро оглядываясь по сторонам — цепко, профессионально, но уже без прежней уверенности. Ги Хун молчал. Горло сжалось так сильно, что дышать стало больно. Он смотрел на младшего брата Ин Хо, и всё, что он удерживал в себе последние дни, вдруг рванулось наружу, но он давил это изо всех сил.       — Я… — начал Хван и замолчал, словно подбирая слова. — Я должен был встретиться с вами пять дней назад. В порту. Передать документы.       Ги Хун смотрел на него молча. Цифра «пять» где-то зацепилась, но не вызвала никакой реакции.       — Никто не приехал, — продолжил Чун Хо. — Я не смог дозвониться до брата. Сначала подумал… — он запнулся, коротко вдохнул. — В общем, ждал. Несколько дней. Он просил меня не лезть, если что-то пойдёт не так.       Он снова посмотрел на Ги Хуна — внимательнее, пристальнее.       — Но потом понял, что так нельзя. Я решил проверить хотя бы привычные места. Дом на Чеджу. Потом — здесь.       Он замолчал. В комнате повисла пауза — плотная и неудобная.       — Господин Сон… а где Ин Хо? — спросил он наконец, осторожно. Взгляд метнулся по комнате: по пустым бутылкам, смятой постели, захламленному столику. — Он… с вами?       Ги Хун не ответил.       Он прошёл мимо Чун Хо и направился к столу, заваленному пустыми бутылками, пластиковыми пакетами и коробками из-под еды. Руки дрожали, когда он вытащил две мутные рюмки, потом нащупал ближайшую початую бутылку соджу. Пальцы скользнули по стеклу.       — Выпьешь? — спросил он, не оборачиваясь.       Он налил сначала Чун Хо, потом себе. Поставил рюмку перед ним на край стола.       — Садись.       Чун Хо сел. Не сразу, но сел. Он посмотрел на рюмку, потом на Ги Хуна — и в этот момент в его лице что-то изменилось, будто внутри щёлкнуло. Он понял. Без слов. Просто понял. Голос вышел почти без интонации.       — Как это случилось?       Ги Хун сел напротив и взял свою рюмку. Посмотрел в прозрачную жидкость. Выпил залпом. Горло обожгло, но не так сильно, как внутри.       — Нас взяли, — сказал он тихо. — В ту ночь, когда был шторм. Ин Хо должен был забрать документы, но не смог — из-за хвоста. Он всё равно приехал в наше место встречи… а они каким-то образом вышли на нас.       Он замолчал. Пальцы сильнее сжали пустую рюмку.       — Заставили играть. Друг против друга, — он поднял взгляд и впервые за всё это время посмотрел Чун Хо в глаза. — Он специально проиграл… чтобы я остался жив.       Чун Хо слушал, не перебивая, глядя на него совершенно нечитаемым взглядом.       — Его застрелили, — продолжил Ги Хун. — У меня на глазах.       Он снова опустил взгляд, плеснул себе ещё соджу и сделал глоток.       — А потом… я просто очнулся здесь. В этом отеле. И пил. Не знаю, сколько дней прошло. Не считал.       Чун Хо сидел неподвижно. Лицо почти не изменилось — только скулы напряглись сильнее, глаза стали пустыми, потерянными. Он опустил голову, уставился в пол. Пальцы сжались в кулак, потом разжались. И снова сжались. Он молчал долго. Очень долго.       Потом тихо, почти беззвучно произнёс:       — Когда он не вышел на связь… я понял, что всё плохо.       Он сделал паузу, будто подбирая слова.       — Я думал, вы оба мертвы. Других вариантов просто не оставалось.       Он взял рюмку и осушил её залпом.       — Не знаю, что произошло за последние дни, — продолжил он после паузы. — Ин Хо… он не из болтливых.       Чун Хо запнулся, коротко выдохнул.       — Был, — поправил он себя.       Слово повисло между ними.       — Мы виделись на прошлой неделе, в Сеуле, — сказал он тише. — Впервые за несколько лет. И он был… другим.       Он поднял взгляд, но не на Ги Хуна — куда-то мимо.       — Я давно его таким не видел. Будто что-то в нём снова стало прежним. Не всё, конечно. Но… — он сжал пальцы, потом разжал. — Появился тот Ин Хо, которого я помнил. Мой хён.       Чун Хо замолчал, уставившись в пустую рюмку. Ги Хун почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось и тут же разжалось, будто кто-то резко дёрнул за старую рану. Он вспомнил взгляд Ин Хо в последнюю секунду — спокойный, решительный, без тени сомнения. Сон стиснул зубы так сильно, что заныла челюсть. Он не знал, что сказать. Слова казались чужими, тяжёлыми, ненужными. Вместо этого он просто протянул руку и налил ещё соджу — сначала себе, потом Чун Хо, почти не глядя. Пальцы всё ещё дрожали.       — Он… — Хван замолчал, подбирая слова. — Он не стал бы просто так.       Он наконец посмотрел прямо на Ги Хуна.       — Если он пожертвовал собой, значит, другого выхода не было.       Сон отвёл взгляд. Он не хотел, чтобы Чун Хо видел, как это ударило в самое нутро. В комнате снова стало тихо — так, что воздух давил на плечи. И Ги Хун вдруг понял, что это первый раз за все эти дни, когда он сказал о нём вслух — не во сне и не про себя.       И от этого стало только хуже.       Соджу уходило почти незаметно — без вкуса, без облегчения, просто оставляя после себя пустоту и тяжесть. Чун Хо пил медленно, с паузами, Ги Хун — как получалось, иногда поднося рюмку ко рту раньше, чем успевал её наполнить. Слова не шли. Да и не было ощущения, что они сейчас нужны.       — Господин Сон… — сказал Чун Хо наконец, осторожно. — Что вы собираетесь делать дальше?       Ги Хун усмехнулся — криво, без веселья. Отвёл взгляд, уставившись куда-то в стол, в липкие разводы от бутылок.       — Не знаю, — ответил он после паузы. — Да и, если честно… — он пожал плечами. — Мне всё равно.       Слова прозвучали устало и бесцветно. Просто внутри больше не было точки, за которую хотелось бы держаться. Он понимал, что формально причин жить хватает, что где-то есть дочь, люди, какие-то обязательства и планы, но всё это казалось чужим, далёким, будто не имело к нему прямого отношения. Ему не хотелось ни за что цепляться, не хотелось вытаскивать себя дальше, делать вид, что впереди есть что-то, ради чего стоит вставать и идти.       — Дальше мне как-то… неинтересно, — добавил он. — Пусть всё идёт, как идёт.       Чун Хо посмотрел на него внимательно. Слишком внимательно, так, что Ги Хуну захотелось отвернуться снова.       — Вы меня, конечно, извините, — сказал он наконец, и в голосе не было ни резкости, ни злости. Только сухая прямота. — Но это звучит очень эгоистично.       Ги Хун дёрнул уголком рта, но не ответил.       — Я не знаю, что произошло во время вашего побега, — продолжил Чун Хо. — Но я уверен: он отдал свою жизнь не для того, чтобы вы вот так… спустили свою.       Он сделал паузу, позволяя словам осесть.       — Он однажды отдал приказ убить меня, — сказал он тихо. — А вас спас ценой собственной жизни.       Ги Хун вздрогнул едва заметно. Пальцы сжались вокруг рюмки.       — Мне бы хотелось понять, почему, — добавил Чун Хо. — Но он сделал свой выбор. И вам стоит сделать так, чтобы этот выбор не оказался напрасным.       Он помолчал и спросил уже иначе, спокойнее:       — Какой у вас был план изначально?       Ги Хун медлил. Чун Хо был прав, и это ужасно раздражало. Он вдруг понял, что просто раскис, будто одним махом сравнял жертву Ин Хо с землёй, сделал её чем-то второстепенным, почти несущественным, потому что сам больше не тянул. И от этого внутри поднималась злость. Он этого не выбирал. Он с самого начала знал, что не справится, и с какой стати Ин Хо вообще решил, что он сможет всё это вынести? Что он выдержит жить дальше, тащить на себе этот выбор, эту смерть, этот долг? Ни черта он не может.       И вместе с этой злостью накатывало другое — ещё более противное ощущение: почти обвинение. Сам виноват. Сам так легко отдал свою жизнь в обмен на него, такого слабого, такого жалкого, такого ничтожного, который теперь даже не знает, что с этим делать. Мысль была мерзкой, и он это понимал, но остановить её не получалось.       Где-то совсем на задворках сознания шевелился другой голос, тихий и упрямый, твердивший, что всё это — не правда, что это просто злость и отчаяние, что так говорит боль. Но этот голос не подсказывал, с чего начать и куда идти дальше. А без этого всё остальное не имело никакого смысла.       — Мы… — начал он и выдохнул. — Мы должны были улететь в Штаты. Вместе.       Он поднял взгляд и заметил, как Чун Хо едва заметно удивился. Брови дрогнули, взгляд стал внимательнее. Но тот ничего не сказал. Не задал ни одного вопроса.       — Таков был план, — добавил Ги Хун глухо. — Дальше я особо не думал.       Чун Хо кивнул, принимая это как есть.       — В нашу последнюю встречу, — сказал он спустя паузу, — брат оставил мне контакт человека, который помог девушке с ребёнком. Того самого.       Сон поднял голову.       — Я могу попробовать выйти с ним на связь, — продолжил Чун Хо. — Может, он что-то знает. Может, Ин Хо оставлял ему какие-то указания — и на ваш счёт тоже.       Ги Хун выдохнул и покачал головой.       — Изначально, ещё до того как Ин Хо решил лететь со мной в Штаты, он говорил, что меня должны были там встретить, — сказал он. — Но я ведь никуда не вылетел в назначенный день. Я даже не знаю, осталось ли это в силе и как вообще найти этих людей.       Чун Хо посмотрел на него уже жёстче.       — Тогда тем более, — сказал он. — Я попробую хотя бы что-то узнать. Вам самому лучше этого не делать. За вами, скорее всего, будут следить. А мне пока проще остаться в тени.       Ги Хун медленно кивнул. Спорить не было сил. Он снова отвёл взгляд, чувствуя, как внутри всё ещё пусто и тяжело, но где-то на самом дне этой пустоты уже шевелилось что-то неприятное и новое — ощущение, что отмахнуться и просто раствориться в алкоголе ему, возможно, больше не дадут. И это злило. И пугало.       Чун Хо замолчал на минуту, уставившись в свою рюмку, а потом заговорил снова — тише, почти вполголоса, словно боялся нарушить то хрупкое равновесие, на котором всё держалось.       — У вас есть телефон? — спросил он. — Рабочий.       Ги Хун задумался на мгновение, потом медленно кивнул — телефон у него был.       — Да, — сказал он после паузы. — Ин Хо купил. Тогда. Чтобы мы были на связи… перед его последней вылазкой.       Он усмехнулся без радости, почти непроизвольно.       — Когда эти твари притащили меня сюда, они принесли и сумку с вещами. Я потом нашёл его там. Телефон.       Чун Хо кротко кивнул. Ги Хун заметил, как его пальцы слегка дрогнули на рюмке — может, от усталости, а может, от той же боли, что и у него.       — Тогда давайте обменяемся номерами, — сказал он. — Как только я что-то узнаю, я вам сообщу.       Ги Хун достал телефон медленно, с каким-то странным ощущением, будто не до конца верил, что он всё ещё у него. Экран загорелся слишком ярко, и он моргнул, привыкая. Продиктовал номер, потом записал номер Чун Хо. Пальцы слегка онемели — от алкоголя, от усталости или от всего сразу.       — И ещё, — добавил Чун Хо, убирая телефон. — Ин Хо оставил мне ключ от склада. Там остались ваши деньги.       Ги Хун моргнул, и на секунду мир вокруг поплыл — слово «деньги» эхом отозвалось в голове, но без отклика, почти без смысла.       — Деньги, — повторил Чун Хо. — Что с ними делать?       Ги Хун пожал плечами.       — Не знаю, — сказал он. — Мне всё равно.       Он сделал глоток, не глядя на рюмку. Алкоголь пошёл легко, тело давно перестало сопротивляться.       — Я получил ещё один такой же выигрыш, — добавил он спустя секунду, безо всякой интонации, будто это не имело значения.       — Ладно, — Чун Хо медленно покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания. — Об этом подумаем позже.       Он не стал спорить и не стал давить. Он просто решил оставить этот разговор на потом, и Ги Хун почувствовал облегчение. Он выпил ещё. Сон смотрел в стол, в пустые следы от рюмок — размытые круги на потертой поверхности, — и вдруг спросил — неожиданно даже для себя, слова вырвались сами, из глубины, где копилась вина:       — А когда у него был день рождения?       Чун Хо поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с грустью. Ги Хун же усмехнулся — криво, с горечью, чувствуя, как губы кривятся против воли, а в груди жжет от непонятных ему чувств.       — Я ведь даже этого не знаю, — сказал он. — Совсем его не знал.       Он покачал головой, и движение отдалось тяжелым, пульсирующим эхом в висках.       — Столько всего произошло… — продолжил он тихо. — Всё так поменялось. Я ещё совсем недавно хотел его убить. По-настоящему. А теперь вот… — он неопределённо повёл рюмкой. — Пью уже почти неделю после его смерти и не могу взять себя в руки.       Он замолчал.       Чун Хо снова налил себе, сел удобнее, и разговор как-то сам собой перешёл в другое русло — в обрывки воспоминаний, короткие фразы и паузы между ними. В молчание. В ещё один глоток. Потом ещё.       И, пожалуй, именно в этот вечер — без решений, без обещаний и без чёткого понимания, что дальше, жизнь Ги Хуна впервые за долгое время начала медленно, почти незаметно, но всё же поворачивать в другую сторону.

***

      Почти полтора года пролетели, как мутный сон, который не можешь толком вспомнить, но чувствуешь его тяжесть на плечах каждый день.       Ги Хун вышел из такси у небольшого ресторанчика на окраине Корейского квартала. Название было написано хангылем и английским шрифтом, буквы слегка выцвели от солнца, но по вечерам всё ещё ярко светились неоном. Он постоял секунду у входа, поправил воротник рубашки — новой, купленной специально для таких встреч, — и глубоко вдохнул. Пахло жареным кимчхи, кунжутным маслом и чем-то сладковато-острым. Запах родины, который здесь, в Лос-Анджелесе, ощущался одновременно близким и чужим.       Иногда Ги Хун ловил себя на том, что считает месяцы не по календарю, а по маленьким сдвигам внутри себя — по тому, как постепенно отступала та глухая, вязкая пустота, которая жрала его изнутри после смерти Ин Хо.       После внезапного появления Чун Хо, после всех тех рюмок и тяжёлого молчания, он худо-бедно решил взять себя в руки. Просто однажды утром проснулся с похмельем, которое больше не приносило облегчения, и подумал: «Хватит. Или я встану, или уже не встану никогда». Это был не порыв силы, а скорее усталость от собственной слабости, как будто тело само отказалось тонуть дальше.       Через две недели после той встречи он уже вышел из самолёта в Лос-Анджелесе, чувствуя, как сухой, горячий воздух ударил в лицо, смешанный с запахом выхлопных газов и океана где-то вдалеке. Аэропорт оказался огромным, шумным лабиринтом: толпы людей, крики на английском и испанском, гул багажных лент. У него закружилась голова, сердце заколотилось, как после бега, и на миг мелькнула мысль: «Куда я полез? Я же даже не знаю, как спросить дорогу». Но отступать было некуда.       Его никто не встречал с табличкой и цветами. Люди Ин Хо не могли светиться — риск был слишком велик, Система вполне могла продолжать следить за каждым его шагом. Вместо этого ему дали контакт американского агентства, которое много лет помогало корейцам обустраиваться в Штатах. Обычный офис в небольшом здании в Корейском квартале, где пахло кофе и бумагой. Они сняли ему приличную гостиницу в центре, выделили переводчика на первое время и помогли сориентироваться. Переводчик, молодая кореянка по имени Ми Джин, была терпеливой: объясняла, как пользоваться метро, как купить сим-карту, как не потеряться в этом бесконечном городе.       Первая неделя была адом.       Язык оказался стеной, через которую не пробиться. Он выходил на улицу и чувствовал себя глухим и немым: люди вокруг говорили быстро, смеялись, а он мог только кивать и улыбаться, надеясь, что не скажет чего-нибудь не того. Улицы Лос-Анджелеса казались бесконечными — широкие бульвары с пальмами, которые качались на ветру, как в кино, но на деле были пыльными, с трещинами в асфальте и бездомными, спящими в тени. Солнце жгло кожу, даже в тени было жарко, и пот стекал по спине, пропитывая рубашку. Ночами он лежал и смотрел в потолок гостиничного номера, слушая гул кондиционера и далёкий рёв машин на фривее. Одиночество накатывало волнами — тяжёлое, липкое, и он думал о Корее, о маме, об Ин Хо, о том, как всё могло бы сложиться иначе. Страх был постоянным спутником: а вдруг деньги кончатся, а вдруг он просто не выдержит и снова потянется к бутылке.       Но время шло, и те самые деньги действительно помогали, решая многое.       С их помощью он довольно быстро снял небольшую квартиру в тихом жилом комплексе в приличном районе — не в центре, но недалеко от океана, в Калвер-Сити. Квартира была скромной: одна спальня, крошечная кухня, балкон, где можно было курить, глядя на пальмы и проезжающие машины. Он выбирал жильё в первую очередь с мыслью о Га Ён — представлял, как она придёт в гости и увидит чистый пол, новую мебель из IKEA, которую он собирал сам, ругаясь под нос на инструкции на английском. Не хотел, чтобы она подумала: «Папа живёт в дыре, как обычно».       По утрам он варил кофе в дешёвой кофеварке, купленной в ближайшем Target, давился хлопьями с молоком, пытаясь привыкнуть к местным привычкам, сидел у окна и смотрел, как соседи выгуливают собак или бегают в лёгкой спортивной одежде, слишком открытой на его вкус, и он каждый раз ловил себя на мысли, что всё это выглядит неправильно, но не мог объяснить почему. Вечерами ходил в маленький корейский супермаркет неподалёку, покупал рамён, кимчхи и пиво — не чтобы напиться, а просто почувствовать вкус дома. Учился готовить простые вещи: варил рис, кидал туда овощи, иногда делал самый простой суп — не из любви к готовке, а чтобы не жить на фастфуде и лапше из коробок. А по выходным он ездил на автобусе к океану: сидел на песке в Санта-Монике, смотрел на волны у пирса и ловил редкие моменты, когда солёный ветер охлаждал кожу и внутри становилось хоть немного тише.       Это стало его новым ритуалом — не пить, а просто быть: слушать крики чаек и думать о будущем, которое всё ещё упрямо не хотело складываться во что-то определённое.       Приехав, он долго не решался даже начать поиски дочери. В голове крутилось одно и то же: «Она не захочет меня видеть. После молчания, после всех лет, когда я был просто пустым местом в её жизни — зачем ей это?» Он откладывал, находил себе дела: ходил по магазинам, учил по приложению простейшие фразы на английском и практиковал их в кафе, заказывая латте и чувствуя себя идиотом, когда бариста переспрашивал. Смотрел на закаты над океаном — яркие, оранжевые, как будто небо горело, — и думал о том, как Га Ён, наверное, выросла, как она, возможно, уже ненавидит его по-настоящему. Страх сжимал грудь, как тиски, и по ночам его будили кошмары, в которых она просто отворачивалась и уходила. В какой-то момент стало ясно, что дальше тянуть нельзя. Он сел за ноутбук, купленный в Best Buy — простой, но новый, — и поймал себя на том, что пальцы дрожат на клавиатуре.       Он обратился в то же самое корейское агентство по поиску людей в Северной Корее. Они работали быстро и без лишних эмоций. Через три дня у него уже были её аккаунты в соцсетях. Га Ён вела их довольно активно — фотографии с подругами на фоне холмов Голливуда, школьные мероприятия с флагами и улыбками, редкие селфи у бассейна. Она выросла. Очень выросла. Глядя на её фото, он чувствовал укол в сердце — смесь гордости и вины, как будто смотрел на кого-то, кого потерял навсегда. Ги Хун зашёл в свой старый, почти мёртвый аккаунт в Фейсбуке, которым сроду не пользовался. Сменил аватарку — сделал селфи на фоне пальм в своём комплексе, попытался улыбнуться так, чтобы не выглядеть жалко, но в глазах всё равно сквозила усталость. Потом долго сидел, глядя на пустое поле сообщения, чувствуя, как потеют ладони.       Первое сообщение он написал короткое, почти официальное:       «Га Ён, это папа. Я в Лос-Анджелесе. Очень хочу тебя увидеть, если ты не против».       Ответа не было двое суток.       Он не удивился. Было больно, но не неожиданно. Он ходил по квартире, курил на балконе, глядя на огни города, и повторял себе: «Это нормально. Она имеет право».       А потом она написала.       «Это правда ты?»       И следом:       «Каким был твой последний подарок мне на день рождения?»       Вопрос ударил, как пощёчина, потому что он прекрасно помнил тот день. Мама дала деньги на подарок. Он просадил их на скачках — азарт захватил, как всегда, и он не смог остановиться. Потом случайно выиграл немного, и эти деньги тут же украла Сэ Бёк — ловко, ничего не скажешь. А на оставшиеся жалкие крохи он стоял у детского игрового автомата и пытался выловить игрушку, всё так же просаживая деньги. В итоге, с помощью какого-то ловкого мальчишки, вытащил зажигалку в форме пистолета. Вот и весь подарок. Прекрасный отец.       От воспоминания к горлу подкатила тошнота. Он закрыл глаза, чувствуя, как жжёт в груди от стыда. Долго смотрел на экран, ощущая, как горят щёки. Потом написал честно, всё как было, без оправданий. Она ответила только через несколько часов. Коротко. Без смайликов. Без тепла. Но ответила. Они перебросились ещё парой сухих сообщений — без энтузиазма с её стороны, но и без откровенной ненависти. В итоге договорились о встрече.       Он пришёл к ним домой в назначенное время. Га Ён вышла к нему одна. Они говорили во дворе, стоя на маленькой лужайке перед домом, где пахло свежескошенной травой и цветами из клумбы. Разговор получился неловким, скомканным, полным долгих пауз. Га Ён не скрывала обиды. Говорила тихо, но каждое слово ложилось тяжёлым камнем — о том, как ждала, как плакала, как привыкла жить без него. Ги Хун молчал больше, чем говорил. Просто слушал. Кивал. Иногда извинялся — искренне, прекрасно понимая, что натворил. Внутри всё болело, как открытая рана, и он с трудом сдерживался, чтобы не заплакать.       Когда она ушла обратно в дом, он вернулся в свою квартиру и напился. Сильно. До чёрных пятен перед глазами. Сидя на балконе и глядя на звёзды, которые здесь казались тусклыми из-за смога. Наутро, с головной болью и тошнотой, он написал ей снова: «Спасибо, что поговорила. Я здесь, если что». Сначала писал только он. Она отвечала редко — коротко, сдержанно, без явного желания продолжать разговор. Потом ответы стали появляться чуть чаще. А со временем она начала писать сама — присылала фотографии: школа, друзья, закат над городом или селфи       Ын Джи узнала не сразу. Когда узнала — была в ярости. Звонила ему, кричала в трубку, обвиняя во всём, что накопилось за годы. Ги Хун слушал молча, чувствуя, как слова жгут, и не спорил — она была права. Но дочь упёрлась. Сказала, что хочет общаться. И бывшая жена, скрипя зубами, не стала запрещать. Только поставила условие: никаких сюрпризов и никаких обещаний, которые он не сможет выполнить. За год они вышли на более-менее стабильное общение. Не идеальное. Не тёплое, как в сериалах. Но настоящее. Он звонил по вечерам, спрашивал о школе, о друзьях, и слушал её голос, который становился чуть мягче с каждым разом. Они встречались раз в месяц — в парке, в кафе, — и он замечал, как она постепенно расслабляется, как иногда улыбается его шуткам.       Га Ён до конца его так и не простила. Иногда в её сообщениях проскальзывала настороженность — а вдруг он снова исчезнет, снова предаст. Ги Хун это чувствовал. И каждый раз, когда она соглашалась на встречу, когда отвечала на его сообщение в тот же день, когда просто писала «привет», он воспринимал это как маленькую победу. Внутри теплилась надежда — хрупкая, но настоящая. Он был почти уверен — не на сто процентов, но почти, — что сможет вернуть её доверие. Не сразу. Но сможет. Он просто будет рядом. Всегда. Какой бы долгой ни была дорога. Каждый день он напоминал себе об этом: выходя на утреннюю пробежку, где пахло кофе из Starbucks и морем; готовя ужин; сидя на балконе с чашкой чая и глядя на огни Лос-Анджелеса, который постепенно переставал быть чужим и становился привычным.       Вроде бы всё даже складывалось неплохо. Жизнь шла ровно, без провалов, без резких срывов, и, наверное, в какой-то момент он должен был почувствовать себя счастливым. По крайней мере — спокойным. Но у него не получалось.       Как бы он ни старался и как бы ни выстраивалась его жизнь в Штатах, по вечерам он всё равно сидел на балконе, затягиваясь уже не привычными «This Plus Red», а более лёгкими — «Marlboro Gold», которые здесь оказались самым близким заменителем тех сигарет, к которым он привык после побега. И каждый раз, глядя в темноту между огнями соседних домов, он ловил себя на одном и том же: он продолжал тосковать. Не по прошлой жизни, не по Корее — по одному конкретному человеку, отсутствие которого не заполнялось ничем.       Ги Хун моргнул, возвращаясь в настоящее, и только тогда заметил, что стоит у входа уже какое-то время, с сигаретой в руке, которую почти докурил, не замечая ни вкуса, ни дыма. Он сделал последнюю затяжку и затушил окурок.       Сегодня была очередная встреча. Ын Джи должна была привести Га Ён сюда через полчаса.       Ги Хун расправил плечи и наконец вошёл внутрь. В маленьком ресторане было тепло и уютно, как это обычно бывает по вечерам в будний день. Тихий гул разговоров, лёгкий звон посуды, запах ттокпокки, масла и свежего кимпаба, уже успевший пропитать воздух. Свет от подвесных ламп падал мягко, золотистыми пятнами на деревянные столы. Ги Хун огляделся — их обычное место, в углу у окна, пока было свободно. Га Ён с Ын Джи ещё не пришли. Он прошёл к столику и сел, как делал уже не раз, положив телефон на край стола. Официантка — пожилая кореянка с добрыми морщинками у глаз — кивнула ему, узнавая, и не стала спрашивать, что заказывать. Здесь его уже знали: он всегда приходил один, всегда ждал и всегда брал то же самое меню.       Ги Хун сел, положил телефон экраном вниз, чтобы не проверять его каждые десять секунд. Руки сами собой легли на стол, потом он убрал их на колени — привычная неловкость никуда не делась. Он смотрел в пустую тарелку для кимчхи и думал о том, как странно всё сложилось. Жизнь продолжалась, и ему предстояло дальше учиться существовать в этом неудобном, болезненном противоречии с самим собой: радоваться тому, что дочь теперь отвечает на сообщения в тот же день, что иногда даже пишет первой, и при этом знать, что тоска по Ин Хо никуда не делась — осела где-то глубоко под рёбрами и не собиралась отпускать. Возможно, никогда не отпустит. И, наверное, это правильно. Некоторые вещи не должны проходить бесследно.       Дверь звякнула. Ги Хун поднял голову.       Га Ён вошла первой — в лёгкой футболке и джинсах, волосы собраны в высокий хвост, рюкзак перекинут через одно плечо. За ней — Ын Джи, спокойная, собранная, как всегда. Га Ён сразу увидела отца, и на её лице мелькнуло что-то быстрое — не улыбка, но облегчение. Она чуть ускорила шаг.       — Привет, — сказала она, подходя к столику.       — Привет, — ответил Ги Хун и встал, хотя это было не обязательно. Просто рефлекс.       Ын Джи коротко кивнула ему, без лишних эмоций, но и без прежней холодности. Просто поздоровалась взглядом и села напротив. Га Ён плюхнулась рядом с матерью, бросила рюкзак на свободный стул.       — Мы чуть не опоздали, — сказала она, глядя на отца. — Мама опять застряла на парковке.       — Я не застряла, — спокойно возразила Ын Джи. — Просто мест не было.       Ги Хун чуть улыбнулся уголком рта. Эти маленькие перепалки между ними стали для него чем-то вроде доказательства, что всё настоящее. Не постановка. Не вежливость. Живое. Официантка подошла с меню, хотя все и так знали, что будут заказывать.       Га Ён тут же ткнула пальцем в ттокпокки и тансуёк, добавила кимпаб с тунцом. Ги Хун, как обычно, взял то же самое — чтобы потом можно было сказать «острые, как ты любишь» и получить от неё короткую, но настоящую улыбку.       Ын Джи помедлила секунду. Потом тихо сказала:       — Мне просто чай.       Ги Хун внутренне напрягся. Она заказала чай. Обычно Ын Джи не оставалась — никогда. Привозила Га Ён, здоровалась коротко, иногда бросала одну-две фразы, порой даже не садилась, и уходила. Всегда. Это был её ритуал, её граница. А сегодня она осталась. Заказала чай. И сидела, глядя в стол, будто ничего необычного не происходило.       Внутри у Ги Хуна мгновенно поднялось раздражение.       Что ты тут делаешь?       Зачем?       Он не хотел её здесь. Не хотел, чтобы она сидела и наблюдала, оценивала, выискивала, в чём он снова ошибётся. Не хотел, чтобы её присутствие превращало этот небольшой отрезок времени с дочерью в экзамен. Но он ничего не сказал. Ни слова. Только сжал челюсти чуть сильнее и заставил себя выдохнуть.       Портить вечер с Га Ён он не собирался.       Разговор начался привычно: школа, приближающиеся тесты, новая учительница английского, которая заставляет всех читать «Великого Гэтсби» и разбирать, почему зелёный свет так важен. Га Ён закатывала глаза, говорила, что «это же просто лампочка, а не смысл жизни», и Ги Хун тихо смеялся, ловя каждое её слово и каждое движение — как она морщит нос от острого соуса, как накручивает прядь волос на палец, когда задумывается.       Ын Джи сидела молча, пила чай маленькими глотками. Взгляд её скользил от дочери к Ги Хуну. Чуть наклоняла голову, когда Га Ён начинала говорить быстрее, увлекаясь. Иногда уголок её губ едва заметно дёргался — не улыбка, но что-то близкое к ней.       Прошло минут двадцать.       Ги Хун чувствовал её взгляд на себе — спокойный, внимательный, почти изучающий. Он старался не смотреть в её сторону, но всё равно ощущал, как она наблюдает: как он слушает дочь, как отвечает, как улыбается, когда Га Ён шутит. Будто Ын Джи делала какие-то свои внутренние пометки, взвешивала, сравнивала с тем, что видела раньше. От этого внутри у него всё сильнее натягивалась струна. Он знал, что она так и не поверила до конца. Полтора года назад он сказал им самое простое и самое правдоподобное: выиграл. Где ещё мог взять деньги безработный игроман, если не там же, где всегда пытался? Повезло, наконец. Не огромная сумма — просто достаточно, чтобы уехать и устроиться на первое время. Он добавил тогда и про работу — что устроился без оформления, из-за языка. И это было правдоподобно ровно настолько, насколько нужно. С тех пор он не дал ни одного повода усомниться. Платил вовремя алименты. Не исчезал. Не врал по мелочам. Не просил. Но он чувствовал: она всё равно держит это в уме и сомневается.       Наконец Ын Джи поставила пустую чашку на стол.       — Ладно, — сказала она тихо. — Мне пора.       Га Ён удивлённо подняла взгляд.       — Уже?       — Почти семь, — ответила мать. — Я и так задержалась.       Она посмотрела на Ги Хуна прямо — без улыбки, но и без привычного холода.       — Не привози её позже девяти, хорошо?       — Конечно, — ответил он сразу, проведя рукой по волосам, которые снова лезли в глаза. — Обещаю.       Ын Джи встала, наклонилась и быстро поцеловала Га Ён в макушку.       — Веди себя хорошо.       — Мам… — протянула Га Ён привычно.       Ын Джи задержалась на мгновение у стола. Ещё раз посмотрела на Ги Хуна — долго, молча. В этом взгляде не было ни прощения, ни одобрения, но было что-то новое, непривычное. Словно она увидела достаточно, чтобы сделать для себя вывод. Говорить она ничего не стала. Просто кивнула — коротко, почти незаметно — и вышла.       Га Ён проводила мать взглядом до двери, потом повернулась к отцу.       — Она сегодня… странная, — сказала она тихо, почти шёпотом, округлив глаза и тут же скривившись, словно сама не знала, как это объяснить.       Ги Хун медленно выдохнул через нос. Раздражение всё ещё сидело где-то под рёбрами, но уже начинало отпускать.       — Да, — ответил он. — Странная.       Они остались вдвоём.       И только тогда вечер наконец стал таким, каким Ги Хун его ждал: лёгким, настоящим, без посторонних глаз. Га Ён начала рассказывать про новую дораму, которую смотрит с подругами, и про то, как одна из них пытается научить её делать стрелки, а у неё вечно получается кривой хвостик. Ги Хун слушал, смеялся, иногда задавал короткие вопросы — и чувствовал, как внутри потихоньку отпускает.       Когда тарелки почти опустели, он откашлялся.       — Слушай… завтра я улетаю в Корею.       Га Ён замерла с палочками в руках.       — Надолго?       — Ненадолго. Но обратный билет пока не брал. Хочу съездить в колумбарий, где мама… твоя бабушка… где её урна. В прошлом году не получилось — виза, документы, всё тянулось. В этом году не хочу пропускать.       Он замолчал, глядя в стол. Запах благовоний, мягкий свет ламп, тихое пение монахов вдруг встали перед глазами так ярко, что горло сжалось.       Га Ён отложила палочки.       — Я бы тоже хотела… — сказала она почти шёпотом. — По Корее соскучилась. По подружкам, по улицам, по запаху жареных каштанов осенью… Но мама точно не отпустит.       Она посмотрела на отца — в глазах смешались тоска и смирение. Ги Хун медленно кивнул.       — Я тоже долго не хотел туда возвращаться. Слишком много воспоминаний. Но как бы больно ни было, всё равно тянет. Как будто там осталась часть меня, которую я не могу забрать сюда.       Га Ён молчала долго. Потом протянула руку через стол и коснулась его пальцев — коротко, почти невесомо.       — Привези мне что-нибудь, ладно? — попросила она. — Какую-нибудь мелочь.       Ги Хун почувствовал, как в груди разливается тепло.       — Привезу. Обязательно.       Они вышли из ресторана уже в сумерках. Небо над Корейским кварталом было тёмно-синим, фонари горели ярко. Ги Хун вызвал такси, сел с Га Ён на заднее сиденье. Всю дорогу она смотрела в окно, а он — на неё. Профиль дочери в свете уличных фонарей был таким знакомым и родным, что Ги Хун вдруг поймал себя на страшной, почти стыдной мысли: как он вообще мог тогда, в том розовом мотеле, допускать идею, что можно просто исчезнуть. Не увидеть её больше никогда. Оставить ей вместо себя новость о позорной, бессмысленной смерти в грязном, заброшенном номере. Мысль о том, что именно так она могла бы узнать о нём, сжала внутри сильнее всего остального.       У дома он вышел вместе с ней, дошёл до калитки и, попрощавшись, остался стоять, глядя, как она заходит внутрь, как на втором этаже загорается свет. Только тогда он развернулся и сел обратно в такси.       Когда машина подъехала к его жилому комплексу, было уже почти десять. Дворик освещали мягкие фонари, в воздухе пахло цветущим жасмином. Ги Хун глубоко вдохнул — и вдруг услышал детский смех.       Возле детской площадки, под фонарём, стояла Но Ыль. Рядом с ней — Ён Со в розовой кофточке с ушками. Девочка неуклюже бегала и хохотала, а Но Ыль тихо улыбалась в ответ, не сводя с малышки глаз.       Ги Хун замер.       Ён Со повернула голову, и он в очередной раз отметил знакомые глаза, подбородок, изгиб губ. Похожа. Очень похожа на своего никудышного отца. Он надеялся, что только внешне.       Но Ыль заметила его. Чуть улыбнулась — устало, но тепло.       — Поздно ты сегодня, — сказала она.       Ги Хун кивнул, подходя ближе.       — Да… с Га Ён встречался.       Ён Со посмотрела на него, моргнула пару раз — и тут же расплылась в широкой улыбке, узнавая. Она не раздумывала ни секунды: вытянула ручки вперёд, радостно завизжала и всем маленьким телом потянулась к нему. Ги Хун привычным движением подхватил её под мышки и поднял на руки.       Полтора года.       Полтора года почти ежедневных встреч — во дворе, на детской площадке, на кухне у Но Ыль или у него самого. Полтора года, за которые малышка научилась узнавать его мгновенно: стоило увидеть лицо, услышать шаги или голос — она тут же тянулась к нему и хлопала в ладоши. Для неё он был просто частью этого мира — такой же естественной, как мама, игрушки, запах супа и тёплый ветер с моря.       Она сразу обхватила его шею пухлыми ручками, уткнулась лбом ему в щёку и начала восторженно что-то лепетать. Ги Хун тихо засмеялся — тепло, почти беззвучно, — и слегка покачал её, перекладывая потяжелевшее тельце поудобнее.       — Ну здравствуй, маленькая вредина, — сказал он ласково, касаясь носом её макушки. — Соскучилась?       Ён Со в ответ ткнула ему пальцем в щёку, потом в подбородок, потом в губы — будто проверяла, настоящий ли он. И засмеялась — звонко, громко, от всей души.       И именно в этот момент, когда её смех отозвался у него где-то глубоко под рёбрами, воспоминание накрыло его целиком — как волна, которую он уже не мог остановить.       …Всё началось в первую же неделю после прилёта.       Он сидел на балконе отельного номера, курил, глядя на огни Лос-Анджелеса, и чувствовал себя пустым. Телефон лежал рядом — старый корейский номер, который он так и не отключил. Сам не знал зачем. Может, потому что это была последняя ниточка к прошлому. Когда телефон зазвонил, Ги Хун вздрогнул так резко, что пепел с сигареты упал ему на колени.       Но Ыль говорила спокойно, без лишних эмоций. Сказала, что ей сообщили о его приезде, и она начала собирать вещи — они с Ён Со тогда были в Неваде. Через два дня они приехали. Встретились в маленьком кафе в Корейском квартале. Ги Хун пришёл раньше, сидел и смотрел в чашку с остывшим кофе, чувствуя, как потеют ладони. Когда увидел Но Ыль с коляской, сердце сжалось так, будто кто-то стиснул его кулаком. Ён Со всё ещё была крохой, но с тех пор, как он видел её в последний раз, изменилась: отъела щёки, стала внимательнее смотреть на мир вокруг. Ги Хун даже не смог заставить себя долго смотреть на неё. Эта маленькая девочка вызывала слишком много болезненных воспоминаний.       И он рассказал всё.       Слова давались нелегко: о том, что Ин Хо погиб; о том, как это случилось; о том, что он сам едва выжил и что каждый день после этого ощущается как какое-то ошибочное продолжение.       Но Ыль слушала молча. Не перебивала. Только пальцы, лежавшие на краю стола, чуть побелели от напряжения. Когда он замолчал, она долго смотрела в сторону, будто собираясь с мыслями, а потом тихо сказала:       — Я почти не общалась с ним лично. Только несколько дней в тех апартаментах… Он почти не говорил. Но смотрел всегда так… внимательно. Как будто ему правда не всё равно. И то, что нас с Ён Со не тронули, — это его заслуга. Мне очень жаль… что я не успела узнать его чуть больше.       Голос дрогнул всего один раз — на слове «жаль». И этого оказалось достаточно, чтобы у Ги Хуна защипало в глазах.       Потом разговор сам собой перешёл на девочку.       Но Ыль сказала, что нужно оформить документы. Что Ги Хун должен стать официальным опекуном. Что сейчас Ён Со вписана только на неё, но это временно, как и было оговорено. Слова звучали спокойно, деловито, но у Ги Хуна внутри всё начало холодеть. Он посмотрел на малышку — на крошечные пальчики, на то, как она тянется к игрушке, на её спокойные, внимательные глаза — и понял, что не сможет.       Он сказал это честно, глядя в стол, потому что смотреть Но Ыль в глаза было слишком тяжело:       — Я говорил тогда, что заберу её. Сразу, как приеду. Но это были слова… злые, раненые, пустые. Из меня никакой отец не выйдет. Я уже один раз всё разрушил. Не знаю, смогу ли вообще что-то исправить с Га Ён. А сейчас… — он запнулся, — я сам еле держусь. Я не сплю ночами. Я не знаю, как жить дальше. Как я могу взять на себя жизнь ребёнка, когда свою-то еле собираю по кускам?       Он замолчал. Тишина стала плотной, почти физической, так что звенело в ушах.       Но Ыль не ответила сразу. А потом он услышал тихий, сдавленный всхлип.       Она плакала.       Не громко — просто слёзы текли по щекам. Она закрыла лицо руками и начала кланяться — снова и снова, — шепча сквозь слёзы:       — Спасибо… спасибо… спасибо…       Она плакала от облегчения. От того, что ей не придётся отдавать девочку, которую она уже всем сердцем считала своей. Потом, вытирая слёзы рукавом, она посмотрела на него красными глазами и сказала:       — Тогда давайте жить рядом. Чтобы вы могли видеть её каждый день. Чтобы было спокойно. И мне… мне тоже будет легче осваиваться здесь, если рядом будет кто-то, кто понимает.       Ги Хун не смог отказать.       Они нашли две квартиры в одном комплексе. Сняли почти не глядя. Как потом выяснилось, Ин Хо перевёл Но Ыль огромную сумму — тихо, без лишних следов. Она не спешила искать работу: решила подождать, пока Ён Со не пойдёт в детский сад, а по вечерам, когда малышка засыпала, учила язык.       С Ги Хуном они стали видеться каждый день.       Сначала неловко — короткие «привет» во дворе, обмен парой фраз. Потом чуть дольше — кофе на балконе, разговоры о погоде, о том, как трудно привыкнуть к американским супермаркетам. Со временем — уже по-настоящему. Она готовила ему кимчхи-чигэ, когда он выглядел особенно плохо. Он помогал с малышкой, как мог. И с каждым разом смотреть на девочку становилось чуть легче.       Ён Со ткнула его пальцем в нос и снова засмеялась — громко, звонко. Ги Хун моргнул, возвращаясь в реальность. Девочка всё ещё висела у него на шее — довольная, тёплая.       В последнее время он всё чаще ловил себя на одной и той же неловкой мысли: возможно, ему не обязательно доживать свои годы в одиночестве. Это не было острым желанием или необходимостью — скорее осторожным допущением, о котором он раньше даже не позволял себе думать.       С Но Ыль ему было спокойно. Это по-прежнему казалось странным, учитывая, кем она была и через что им обоим пришлось пройти, но факт оставался фактом. Рядом с ней не нужно было изображать из себя кого-то другого. Он мог быть молчаливым, уставшим, сломанным — и это не требовало объяснений.       Он мог рассказывать о кошмарах, которые возвращались ночами, — об острове, об Играх, о том, как иногда просыпался в холодном поту, — и не видеть в ответ ни удивления, ни неловкого сочувствия. Она слушала так, будто всё это уже встроено в его жизнь и не делает его хуже. Она знала этот ад не по рассказам и не по обрывкам — знала изнутри. И ему не приходилось прятать эту часть себя или бояться, что однажды она всплывёт и всё разрушит.       А ещё была Ён Со.       Эти мысли пугали. Особенно потому, что Но Ыль была моложе, и он это понимал. Но она тянулась к нему сама, не спешила заводить новые знакомства, всё своё время проводила с ним и малышкой. Она стала улыбаться чаще, мягче реагировала на всё вокруг, и в этой спокойной, обычной близости не было ничего показного.       Он не испытывал к ней никаких чувств. И уж точно не чувствовал влечения. Это было ясно и не вызывало сомнений. Но он слишком хорошо знал: не всё в жизни строится на любви. Иногда надёжность и привычка оказываются прочнее любых чувств.       Глядя на неё сейчас — спокойную, собранную, с ребёнком на руках, — он вдруг подумал, что, возможно, после поездки в Корею стоит хотя бы спросить, что она сама об этом думает. Не обещать. Не решать наперёд. Не называть это чем-то большим. Просто узнать.       Мысль была пугающей. Но впервые за долгое время — не отталкивающей.       Но Ыль смотрела на них с лёгкой, почти незаметной улыбкой.       — Во сколько завтра улетаешь? — спросила она тихо.       — Утром. Рейс в десять сорок.       — А обратно?       Ги Хун покачал головой.       — Не знаю. Но вряд ли задержусь там больше недели. Посижу у маминой урны, помяну… и назад.       Она кивнула, принимая это без лишних вопросов.       — Справитесь без меня? — спросил он, чуть опуская взгляд на Ён Со.       На лице Но Ыль снова мелькнула короткая, спокойная улыбка.       — Конечно. С ней сейчас легче. И ты же вернёшься быстро.       Ги Хун аккуратно передал девочку обратно Но Ыль. Ён Со немного посопротивлялась, издала недовольный звук, но вскоре уютно устроилась у неё на плече и закрыла глаза.       — Пойду домой, — сказал он. — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — ответила Но Ыль. — И… удачной дороги. Не грусти там слишком сильно, ладно?       Он коротко кивнул.       Постоял ещё секунду, глядя, как они идут к своей двери, потом развернулся и пошёл к себе. Уже дома он прислонился к стене, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Квартира встретила привычной тишиной. Свет из коридора ложился на пол неровным пятном, на кухне тихо гудел холодильник — и больше ничего. Всё было на своих местах, аккуратно, слишком аккуратно, будто здесь давно никто по-настоящему не жил. Он вдруг подумал, что мама бы не поверила, увидев его таким — с этим порядком, с ровно расставленными вещами, с привычкой сразу убирать за собой. Когда-то он не мог удержать в руках даже собственную жизнь. Теперь этот порядок помогал ему держаться, создавая иллюзию, что хоть что-то в ней под контролем.       Завтра Корея.       Он знал, что едет не только к маминой урне. Не только ради долга, памяти или того, что давно откладывал. Там осталось слишком много несказанного, непрожитого, незакрытого — и как бы он ни убеждал себя, что готов, внутри было ясно: эта поездка всё равно будет про боль. Про Ин Хо. Про то, от чего он так долго пытался держаться подальше.       Ги Хун сел на край кровати, провёл ладонями по лицу и закрыл глаза.       Как бы ни было тяжело, ехать всё равно нужно было. Нельзя же бегать от этого вечно.

***

      Ги Хун вышел из терминала аэропорта Инчхон и на секунду замер на верхней ступеньке. Воздух ударил в лицо — влажный, густой, пахнущий одновременно асфальтом после дождя, выхлопами такси, жареным мясом из ближайшей забегаловки и чем-то сладковато-цветочным, что всегда висело над Сеулом в конце июня. Жасмин и магнолия уже отцвели, но их запах всё ещё цеплялся за тёплый ветер, смешиваясь с влажной землёй и уличной едой. Он глубоко вдохнул — и почувствовал, как грудь сжимается от внезапного узнавания. Это был запах дома. Тот самый, который он почти полтора года старательно вытравливал из памяти.       Вокруг бурлила обычная аэропортная жизнь: люди катили чемоданы, кто-то громко говорил по телефону, дети бежали впереди родителей, водитель такси выкрикивал «Каннам! Каннам!», а над головой низко пролетел самолёт — так низко, что казалось, до него можно дотянуться рукой. Всё было слишком громко, слишком ярко, слишком живо. Он вдруг поймал себя на мысли, что в Лос-Анджелесе привык к другой плотности пространства — там люди рассредоточены, улицы шире, воздух суше. А здесь всё давило, обнимало, лезло в нос, в уши, в глаза.       Он стоял и просто дышал.       Полтора года он здесь не был. Полтора года после всего. И всё равно тело помнило — как дышать этим воздухом, как держать плечи, как не вздрагивать от каждого громкого звука. Только внутри что-то так и осталось надломленным, не срослось до конца.       Он спустился по ступенькам и поймал такси.       — Куда? — спросил водитель, не оборачиваясь.       Ги Хун посмотрел в окно, на людей, проходящих мимо, и слова вырвались сами — раньше, чем он успел их обдумать.       — В Каннам, — сказал он. — В любой приличный отель.       Водитель коротко кивнул и перестроился.       Ги Хун понял, что именно сказал, только спустя пару секунд. Каннам. Он даже усмехнулся про себя — без веселья. Мог бы назвать Мапо. Или Хондэ. Любой район, где ничего не тянуло бы за собой воспоминания. Но язык повернулся иначе. Ведь именно там была та самая квартира. Системная. Место, с которого всё началось — для них обоих. Место, где он впервые начал узнавать Хвана Ин Хо как человека. Где многое стало необратимым.       Возвращение в Корею и без того обещало быть тяжёлым, а он, как будто нарочно, выбирал самый прямой путь туда, откуда когда-то всё пошло не так. Но, наверное, по-другому он просто не умел.       Пока машина медленно выезжала с парковки, Ги Хун смотрел в окно. Конец июня — Сеул уже вошёл в сезон дождей. Днём прошёл ливень, и теперь город взял короткую передышку: асфальт ещё хранил влагу, воздух был тяжёлым и тёплым, а небо висело низко, серо-голубое, будто собиралось начать всё сначала. По обочинам цвели поздние пионы в маленьких палисадниках. Уличные торговцы всё ещё стояли на своих местах — прозрачные стаканы с холодной патбингсу, нарезанный арбуз под плёнкой, запотевшие бутылки с водой. Люди возвращались с работы: кто-то шёл быстро, уткнувшись в телефон, кто-то тащил пакеты с покупками, кто-то ел на ходу, не останавливаясь. Всё было таким обычным, таким летним и вечерним, что на секунду Ги Хун почувствовал себя обманутым — будто ничего не случилось, будто он просто отсутствовал какое-то время и теперь вернулся.       Он достал телефон и посмотрел на экран — просто так, не ища ничего конкретного.       Интересно, они уже знают, что я здесь?       Или им давно плевать на меня?       Может, ему просто кажется — это ощущение, что возвращение не может пройти незамеченным, что само его присутствие в этом городе всё ещё что-то значит.       Он откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Дел, по сути, было немного. Почти ничего. Сходить в банк — Чун Хо несколько месяцев назад начал переводить часть денег на его старый корейский счёт, понемногу, аккуратно, чтобы не привлекать внимания. Нужно было разобраться, как перевести их в Штаты. На это уйдёт день, максимум два. Купить подарки. Для Га Ён — что-то не показное, но настоящее. Он подумал, что, может быть, стоит посмотреть украшение — неброское, такое, которое можно носить каждый день. Или книгу на корейском. Что-то, что напоминало бы о доме, но не выглядело попыткой купить прощение.       Для Ён Со — игрушку. Большую, мягкую, чтобы можно было обнимать. Пингвинёнка Пороро — её любимого персонажа из мультика, который она могла смотреть по кругу, не уставая. С таким он точно не промахнётся.       Мамина урна в колумбарии — ещё одно место, куда он точно собирался пойти. Посидеть молча глядя на табличку с её именем. Может, принести еду, как она любила, — рис, кимчхи, маленькую бутылочку соджу. Просто поставить рядом. Она всегда говорила: «Не приходи с пустыми руками, сынок».       Больше идти было некуда. Ни друзей в живых. Ни родственников.       Он вдруг подумал, что можно было бы позвонить Чун Хо. Просто сказать, что прилетел. Услышать знакомый голос. Но он не стал. Пока не стал. Что-то внутри подсказывало: сначала нужно прийти в себя. Самому.       Машина въехала в Каннам.       Стекло и металл отражали огни, витрины светились ровным, холодным светом, по улицам тянулся поток машин. Чёрные седаны, такси, мотоциклы курьеров. Люди выходили из офисных зданий, кто-то смеялся слишком громко, кто-то говорил по телефону, не сбавляя шага. На перекрёстках загорались неоновые вывески — строгие, без хондэшной пестроты. Ги Хун смотрел на всё это и чувствовал странную смесь: тоску, усталость, лёгкое облегчение — и что-то похожее на нежность. К этому городу. К этому ритму. К жизни, которая продолжалась, будто ничего не произошло.       Он закрыл глаза.       Завтра — банк, колумбарий, магазин подарков. А сегодня — отель, горячий душ, тишина и немного виски. Он почти не пил его раньше. Это был не его напиток — слишком резкий, слишком чужой. Но чем глубже машина уходила в Каннам, тем настойчивее всплывали ассоциации: виски, джаз, приглушённый свет и «This Original». Он поймал себя на этом почти сразу и поморщился. Знал, что ни к чему хорошему эти воспоминания не приведут. Так недолго и сорваться — шаг за шагом, почти незаметно для самого себя, позволив прошлому медленно разъедать изнутри. Ги Хун понимал это ясно и трезво. Видел опасность без иллюзий. И всё же чувствовал, как внутри поднимается глухое, почти телесное желание не сопротивляться — хотя бы сегодня.

***

      Ги Хун проснулся с тяжёлой головой и привкусом вчерашнего виски на языке. Мини-бар всё-таки победил — три маленькие бутылочки по пятьдесят миллилитров, одна за другой, и пачка «This Original», купленная на ресепшене у портье. Он курил и пил на балконе, глядя на ночной Каннам, на отражения неоновых вывесок в стекле, и с каждым глотком становилось только хуже. Не легче. Не тише. Наоборот — будто кто-то внутри аккуратно, методично раскручивал старую боль, слой за слоем. В какой-то момент он уже потянулся к телефонной трубке, чтобы заказать ещё, но вовремя остановился. Просто швырнул её обратно, выругался вполголоса и заставил себя лечь, так и не раздевшись до конца. Уставился в потолок и долго лежал, пока комната наконец не перестала кружиться. Спал плохо — рвано, поверхностно, с ощущением, что кто-то стоит за спиной и смотрит.       Банк оказался не таким страшным, как он себе накрутил. Очередь. Стеклянные перегородки. Вежливый менеджер. Подписи — да. Несколько форм. Уточнения источника средств, стандартные вопросы. Ничего драматичного. Через пару часов деньги уже были перекинуты дальше — на американский счёт. Когда на экране высветилась новая сумма, Ги Хун не почувствовал почти ничего. Ни облегчения, ни радости. Просто сухую констатацию факта. Деньги больше не пугали и не спасали. Они просто были.       Он купил подарки. Всё, что запланировал для девочек, не забыв и о Но Ыль. Для неё он выбрал тонкий шёлковый платок — лёгкий, почти невесомый, с неброским узором. Ничего вычурного, просто вещь, которую можно накинуть на плечи прохладным вечером. Такой подарок не требовал слов и не обязывал — и именно это казалось ему правильным. После этого он просто бродил по городу. Без цели. Сел в кафе, выпил кофе, наблюдая за людьми, за тем, как они разговаривают, смеются, спешат по своим делам. К вечеру вернулся в отель и, чувствуя, как усталость наваливается всей тяжестью, лёг спать — намеренно, почти упрямо, чтобы не тянуться снова к мини-бару.       А на следующий день был колумбарий.       Небольшое, строгое здание на отшибе, окружённое низкими соснами. Внутри пахло холодным камнем, воском и чем-то неуловимо сладковатым — наверное, цветами, которые кто-то приносил недавно. Ги Хун прошёл по коридору, нашёл нужную нишу на уровне глаз. Мамино имя. Даты. Скромная чёрно-белая фотография, на которой она улыбается чуть смущённо, словно её застали врасплох.       Он долго стоял, не двигаясь. Потом поставил еду — аккуратно, как положено. Рис. Кимчхи. Маленькую бутылочку соджу. Не открывал. Просто поставил и поклонился несколько раз.       — Я приехал, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Поздно. Прости.        Говорить о себе не хотелось. О дочери — тоже. Он думал только о ней. О том, узнала бы ли она его сейчас. От прежнего Ги Хуна в нём осталось слишком мало. Он стал таким не от хорошей жизни — просто потому, что иначе бы не выдержал. И, наверное, она бы не поверила.       Потом мысли поползли сами.       К Ин Хо.       Он не сразу понял, в какой момент это произошло — просто вдруг осознал, что стоит здесь уже не только ради мамы. Что боль сместилась, стала другой, глубже. Что рядом с этой нишей ему не хватает ещё одного места, куда можно прийти.       Но такого места не существовало.       Ни могилы. Ни имени. Ни места, где можно было бы просто помолчать. Где-то в земле — без имени, без камня, без всего. А может, и вовсе бросили в море, как ненужный мусор.       Ги Хун сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ему вдруг захотелось принести ему бутылку того самого виски, который Ин Хо пил медленно, смакуя, и пачку сигарет. Посидеть рядом. Помолчать. Налить ему в стакан — даже если этот стакан уже никогда не поднимут. Просто чтобы было хоть что-то человеческое. Хоть какой-то след.       Горло сдавило так сильно, что стало трудно дышать.       Он опустил голову и вдруг понял, что больше не выдерживает. Что если сейчас не сказать это кому-то живому — он просто развалится. Телефон оказался в руке сам. Он даже не заметил, как нашёл нужный номер.       — Чун Хо… — голос прозвучал хрипло. — Я в Сеуле.       Он замолчал, не зная, что сказать дальше.       — Господин Сон, вы в порядке? — спросил Хван очень тихо.       — Нет, — честно ответил Ги Хун. Голос дрогнул. — Мне… мне просто не с кем поговорить. Совсем. А тебе… — он запнулся. — Я подумал, что тебе могу позвонить. Наверное.       — Где вы сейчас? — голос Чун Хо изменился, стал собранным.       — В колумбарии. У мамы. Потом поеду в отель, в Каннам.       — Тогда давайте вечером, — сказал Чун Хо без лишних слов. — Есть одно место в Каннаме. Небольшой бар, без вывески. Тихо, людей немного. «Чам», в Синса-доне. Знаете?       — Найду.       — В шесть.       Ги Хун кивнул, хотя собеседник этого не видел.       — Спасибо, — прошептал он.       — Не благодарите пока, — ответил Чун Хо почти без интонации.       Связь оборвалась.       Ги Хун убрал телефон, ещё раз поклонился и медленно вышел.

***

      Бар оказался именно таким, каким его описал Чун Хо. Без вывески, без шума, без лишних людей. Приглушённый свет, тёмное дерево, несколько столов. Музыка где-то на фоне — не отвлекающая, почти неуловимая. Здесь явно сидели не ради разговоров. Ги Хун почувствовал неловкость почти сразу, поймав себя на мысли, что позвонил слишком внезапно. Без какого-либо мало-мальски весомого повода, кроме того, что ему просто было плохо.       Они поздоровались, сели. Заказали соджу и какие-то закуски — всё вышло само собой, без обсуждений и лишних слов.       Сначала говорили о простом. О дороге. О том, что Каннам стал другим — или, наоборот, совсем не изменился. Чун Хо вскользь упомянул, что ушёл из полиции и теперь работает в частной компании: аналитика, безопасность, проверка рисков. Ничего героического, просто работа. Ги Хун слушал, отвечал коротко, иногда только кивал.       Ему было важно даже не то, о чём они говорят, а то, что напротив сидит человек, который здесь свой. Живой. Единственное знакомое лицо в этом городе — и единственный, кто знает всё: Игры, Ин Хо, то, через что они оба прошли. Человек, перед которым не нужно объяснять очевидное и подбирать слова.       Соджу шло легко. Не как позавчерашний виски. Просто тёпло растекалось внутри, снимая напряжение слой за слоем. Рюмки опустели и наполнились снова. Потом ещё раз. Ги Хун отметил это почти отстранённо: он уже выпил больше, чем собирался. Не настолько, чтобы терять контроль — мысли оставались ясными, язык не заплетался, он прекрасно понимал, где находится и с кем говорит. Но тело стало тяжёлым, расслабленным, а внутри появилось это знакомое ощущение — когда фильтры начинают понемногу сдавать.       Он выдохнул и сказал, глядя не на Чун Хо, а в стол — так было проще:       — Прости, что вытащил тебя вот так. Я… — он запнулся, подбирая слово. — Не планировал звонить. Просто… накрыло. В колумбарии.       Чун Хо налил ещё.       — Я рад, что вы позвонили, — сказал он спокойно. — Правда.       Ги Хун усмехнулся коротко.       — Не уверен, что тебе стоило этому радоваться, если честно. Я сейчас не в лучшем состоянии.       — Я понимаю, — ответил Чун Хо. — Примерно.       Он помолчал и добавил, уже тише:       — Мама до сих пор думает, что Ин Хо просто уехал. Что у него были проблемы. Что он не может позвонить. Я… не стал ей говорить. Пока.       Ги Хун кивнул. Это почему-то не удивило. Он сделал ещё один глоток и вдруг сказал — неожиданно даже для себя:       — Я боюсь забыть его лицо.       Чун Хо поднял взгляд.       Ги Хун усмехнулся — криво, почти виновато.       — Звучит глупо, да? Когда я впервые увидел его без маски… — он коротко выдохнул. — Я хотел стереть это лицо из памяти. Чтобы не видеть. Чтобы не помнить. А теперь… — он покачал головой. — Теперь мне страшно, что однажды я проснусь и пойму, что не могу его вспомнить. Чётко. По-настоящему.       Он говорил уже свободнее, медленнее, чувствуя, как алкоголь снимает привычный внутренний контроль.       — Я скучаю, — добавил он просто. — По нему. По тому, каким он был со мной. Как бы странно это ни звучало.       Чун Хо смотрел на него внимательно. Без жалости. Во взгляде читалось удивление и что-то вроде растерянности, словно он пытался совместить услышанное с тем образом, который давно сложился у него в голове.       — Я… — он замолчал на секунду. — Я не думал, что для вас это всё… так.       Ги Хун провёл ладонью по лицу и отвёл взгляд.       — Я видел вас тогда в отеле, — продолжил Чун Хо. — Видел, в каком вы были состоянии. Но решил, что это шок. Игры, смерть, адреналин.       Он на секунду замолчал, потом пожал плечами.       — Прошло полтора года, и я думал… что вы не забыли, нет, — он коротко качнул головой, — но просто живёте дальше.       — А я не знаю, как дальше, — сказал Ги Хун тихо. — Да, живу. Делаю правильные вещи. Встречаюсь с дочерью. Работаю над собой. Всё вроде бы нормально. А внутри — мне до сих пор паршиво. Каждый день. И это не проходит.       Он замолчал. Поставил рюмку на стол. Посидел так несколько секунд, словно собираясь с силами.       — Я не должен был тебя этим грузить, — сказал он наконец. — Просто… я не думал, что после возвращения сюда мне станет настолько плохо. Я был уверен, что справлюсь. А сейчас… боюсь сорваться.       Чун Хо долго молчал. Смотрел в окно, где по улице медленно проезжали машины, оставляя влажные следы на асфальте. Потом перевёл взгляд обратно на Ги Хуна.       — Я не должен был вам этого говорить, — сказал он тихо.       Он сделал паузу, коротко выдохнул.       — Но мой брат жив, господин Сон.