ночь Литаргии

— Ну так ты идёшь? — Роман уже наполовину в воде, мурашки по коже — нужно либо окунуться, либо выйти из этой проруби майской, но Лита остановилась на самой кромке воды и ему остаётся ждать. Она неопределенно кивает в сторону скал —вдоль берега, подальше от немногочисленных смертных. — Бля… а сказать, что мы по берегу ходить будем нельзя было до того, как я там стриптиз устроил, — цепляет её под локоть и ведёт по бурлящему льду, — Или до того, как я яйца там отморозил — солнце выжигает сетчатку даже в тени, мятное платье хлопает на ветру, оборки мокнут и липнут к коленям там, где вода встречается с кожей. — Я думала, что зайду, — отводит путанные пряди от глаз. Роман в преувеличенном возмущении качает головой, а когда ловит почти виноватый взгляд, ухмыляется всеми оттенками лета ещё не наступившего  и посылает в сестру фейерверк озёрных капель. Выражение триумфа перетекает в гримасу ужаса, когда Лита озорно-озёрно толкает его, а он поддаётся и падает в воду — утягивая её за собой: — Рома-ан! — всплеск-мгновение и. ладонями по воде, брызгами в глаза, пальцами в волосы, криком в небо, смехом в бесконечность. Дыханием сбитым в воздух разряженный, а потом играть в прятки взглядами-улыбками, сидеть в воде, перебирая камушки и охотиться за мальками. Вода едва доходит ему до груди, он рисует водяные знаки на вздувшемся куполом вокруг песочной девочки платье, пока она считает (восемьдесят два, восемьдесят три, восемьдесят четыре) секунды до: — У тебя зубы стучат, — Романова ухмылка ромашковая. — У тебя губы синие, — улыбка быстрая. девяносто пять, девяносто шесть, девяносто семь, девяносто — — Пойдём?   девяносто восемь, девяносто девять. — Пойдём. Выводит спирали и круги едва-не-замыкающиеся, невидимые, водяные. — Ты вся в мурашках. сто одиннадцать, сто — — Ты тоже. сто двадцать девять. — Ты дрожишь. — Не дрожу!  сто тридцать, сто тридцать один, сто тридцать два, сто тридцать три, сто тридцать  — Хорошо, тогда я дрожу — пошли. Они ближе, чем если бы касались. Места не-касания зудят ветром по мокрой коже, пока из озера выходят. Платье липнет холодом к бёдрам, талии, спине, свисает прямым вырезом к груди. К Роману липнут только боксеры и пара дубовых листов, что отчего-то не вызывает у него должного чувства благодарности. — Когда ты, пренебрегая важностью школьного образования, умоляла отвезти тебя на природу, — пытается отжать свои короткие пряди, — ты забыла проинформировать меня о необходимости составить завещание, — такой неуложенный хаос волос украсит не каждого, но его украшает. — Мой единственный вклад в эту а)безрассудную, б)неорганизованную, в)потенциально опасную и с)предложенную тобой экспедицию, заключался в моём в ней присутствии, — пряча улыбку, пытается отжать платье, — И это не я утянула тебя в воду. — Ты толкнула меня! — Ты обрызгал меня! — в заходящих лучах их улыбки окрашиваются в полу-оттенки счастья, —  И у тебя в бардачке, конечно, нет полотенца, фена и сухой одежды? — Конечно нет, — он с ухмылкой протягивает ей майку со спортивкой и рваные джинсы, — предпочитаешь верх или низ? Машина прогревается медленно, а Роман не пытается поймать в зеркале заднего вида Литу, завязывающую на талии его кофту, он только пытается вернуть правильный форму своему пробору, её попытки  опустить кофту наиболее приличным образом по случайному стечению обстоятельств служат ему фоновым изображением. — Боже, я даже не знаю, где холодней — здесь или снаружи, — пятками в кожу сиденья, ладонями в колени, взглядом искрящимся-клеверо-четверолистным ему в глаза — такие же зелёные, благословенно-проклятые. — Знаешь, что есть в этом бардачке? — две пары разновыраженно вскинутых бровей, — виски. (а ещё кокс, шприцы, лезвия и презервативы, бездыханная тушка соловья, но не все же сюрпризы выдавать за раз) Лита поднимает фляжку в скептическом тосте «Да не угробь ты нас» и делает пару смелых глотков янтаря. Когда они выезжают на межгороднюю трассу, остатки солнца подглядывают из малиновых разводов сумрачных облаков, оранжевые огни фонарей и встречных фар садистски полосуют торс Романа, он мазохистски наслаждается. — Норману сильно не похуй на комендантский час?  —  Вообще скорее маме. Да-а, — тянет гласные перемежая их мелкими глотками, — маме совсем не.  Роман совсем не смотрит на то, как его белая майка обводит груди Литы, как о ткань шершаво цепляются соски — выглядит почти болезненно, не смотрит на то, как её белёсые бедра оголяются под его кофтой в промежутках между её попытками натянуть ткань на кожу. Его кофта на её талии, на её — ягодицах? — она сняла мокрый лиф — трусиков на ней тоже нет? Роман сглатывает, её соки пропитают либо его кофту, либо обивку сиденья его машины — что горячее? Он держит ладонь на коробке передач — самое близкое, к огню её тела; он горит.  — Поехали ко мне — косой взгляд на повёрнутую к нему ангельскую головку, — я позвоню Норману или Мэри? Скажу, что ты осталась у нас для настолок с Шелл. — Не знаю, — её тонкие пальцы скручивают-закручивают-перекручивают завязки спортивки, мимолётными касаниями бабочек о бёдра. — Послушаем тот альбом радиохед, — песочные волосы влажными узорами локонов лежат на плечах, стекая тонкими дорожками воды по коже. Одна из капель обогнула ключицу и стекла по ложбинке между грудей, — сварим глинтвейн, в морозилке есть мороженое. — Отвезёшь меня утром в город? В его комнате с её прошлого раза здесь появилась пара новых постеров — всё в полосочном свете луны от теней-деревьев. Щелчёк дверного замка.  Она чувствует его спиной, затылком, плечами, поясницей, икрами. Окно комнаты выходит на лес. Дыхание горячими полу-выдохами ей в шею, ладонь на талию даже не ложится — проходится лаской по воздуху в миллиметрах от тела.  Лита не знает, что делать.  Лита заставляет себя дышать.  Лита чувствует, как Роман нежно отодвигает её волосы оголяя хрупкую шею.  Лита чувствует возбуждение смешанное с тревогой, спускающееся всё ниже и ниже. Губы Романа в мягком, горячем, влажном поцелуе-поклонении-боголепии на холодной коже там, где плечо встречает шею. у Литы от кончиков пальцев ползёт морось разрядов панических. — Роман, — выдохом, едва-шёпотом. Горячая ладонь обнимает талию, пересекая место, где бабочки ледяные совершают ритуальное самосожжение, ложась под левой грудью, касаясь натянутой майки подушечками пальцев.  Лите холодно, а руки Романа такие горячие.  Лита делает вдохи, но спотыкается на выдохах. у Литы в клетке грудной скелеты бабочек захламляют дыхательные пути. Лите кажется, что она сейчас упадёт, но Роман держит так крепко, прижимает к себе, пока поцелуями-укусами цепляется за ключицы, сжимает в ладони полную грудь, вырывая из горла полу-стон. Лита чувствует его возбуждение, когда он вжимает её в себя, сминает пальцами бумажную кожу. — Роман — у Литы в ушах фантомные сирены полицейских машин и белый шум его ожигающего дыхания ей в волосы, в виски, в мочку уха, в челюсть в самые губы. Не целует. — Тш-ш, — пальцами по губам, сминает и оттягивает, размазывая влагу по подбородку,  спускает ладонь под челюсть, оставляет горящим шелком хватки на шее. у Литы голова запрокинута и она ищет звёзды в потолке его спальни. Роман цепляет край майки и накрывает ладонью плоский живот, оставляет поцелуй на яремной вене, поднимает ткань, стягивает её с тела юного, охваченного холодом. Лита складывает крылья своих фарфоровых ладоней на грудях Романом столь желанных. Лита тонет в холоде тьмы. Лита смаргивает свою невинность, Роман ловит слезу. — Холодно. — Ты такая красивая. Роман перехватывает её ладони и ведёт к кровати.  Лита прячет взгляд в комиксах разбросанных на полу, когда Роман мягкими, нежными пальцами развязывает узел кофты на бёдрах. Ткань оседает среди журналов и карандашей (Лите хочется тоже). На ней остаются розовые трусики — разочарованный горловой звук — она сама их снимает, перешагивает, прижимается. Кожа к коже, Лита к Роману. Его руки жадно огибают тело сестры, он утягивает её за собой на кровать, сажает голую себе на колени джинсой обтянутые, горячими ладонями сжимает ягодицы, придвигает её так, чтобы её влажность пропитала джинсу его ширинки.  Девственная плоть к разгоряченным чреслам. Роман наклоняется к её груди и берёт в рот холодный, твёрдый сосок и сосёт-сосёт-сосёт, слушая робкие стоны подпыточные. Большими пальцами гладит тазобедренные кости, пока впечатывает подушечки в мягкую плоть, старается оставить синяки. Помечает укусами другую грудь.  Лита пытается разрядить напряжение внизу живота, сделать хоть что-то — и начинает фиктивный акт любви — приподнимает бёдра и опускает на покрытый джинсой член, пачкая ткань соком своей агонии, поглощается бОльными руками брата, подталкивающими в отчаянные движения; отдаётся его губам, зубам, языку в насилии над её хрупким телом; обреченно вбирает блаженство своих мучений, своих стонов и хлюпающего звука то ли укусов, то ли её изнеможденных движений. Роман откровенно наслаждается её задыхающимися в фрустрации страданиями, продолжает сжимать, кусать, тянуть, пока она не: — Роман, — это мольба. Ещё один неудовлетворяющий толчок-спуск. — Скажи это, — фиксирует мёртвой   хваткой её бёдра, сжимает до боли, до стона-вскрика болезного, наслажденного. — Хочу тебя, — кусает её грудь, зажимает в зубах сосок, тянет, — пожалуйста, — истерзанный стон, Лита непроизвольно пытается насадиться на эрекцию игнорируя слой ткани. Роман наклоняется к самому уху: — Хочешь, чтобы я тебя трахнули? Мученический кивок.  Роман заворажённо проводит ладонями по узлам позвонков, обхватывает грудную клетку с выпирающими извилинами ребер. Вбирает в себя каждый лоскут её кожи, прежде чем обсасывает два пальца и подносит к её истекающей вульве, скользит по киске собирая влагу — пальцами, её хныканье — всеми фибрами души поломанной.  — Роман, — голос срывается в один из самых громких стонов за ночь, когда входит в неё до предела, стенки сжимаются импульсом и он ухмыляется, раздвигая пальцы. Стоны-всхлипы, наружу-внутрь-наружу.  Роман смеётся беззвучно её плачу протеста, пока укладывает её на постель и стаскивает с себя джинсы сдерживавшие возбуждённый член. Ложится меж её разведённых бедер, смотрит в опухшие от слез глаза и вводит снова пальцы, пошлое хлюпанье движений, Лита выгибает спину, подмахивает бедрами, когда Роман вытаскивает пальцы и входит в неё одним толчком. Этот её стон — его. От него и для него. Возвращает рот на её грудь, втягивает кожу, царапает зубами соски, пока киска почти до болезненности сжимает его член, пока он выходит, оставляя только кончик и входит ещё более резким движением, ещё более грязным звуком. Роман размеренными толчками проникает в девственное лоно под скрип кровати и стоны Литы — он уже не уверен — боль это или удовольствие, он только знает, что эти стоны аддиктивны, что эта самая узкая, горячая и желанная киска в его жизни — теперь его.  Так влажно, так скользко, так сочно. Роман с каждым шлепком бёдер о бедра наращивает темп, чувствует объятия её холодных тонких ног, как она сжимает-тянет-скручивает его короткие пряди до боли, до этой мазохисти-терпкой боли. Ловит свет этих зелёных глаз в мгновение, перед тем как Лита опускает взгляд туда, где он входит в неё. Он заставляет себя замедлиться, толкается внутрь мучительно-полно, выходит наружу весь покрытый её соками, показывая ей, возможно первую, порнографию. Снова ускоряется, собирает пальцами стекающую на простыни смазку и слизывает её, теряя остатки разума при вкусе крови, добавляя резкости установившемуся ритму. Прокусывает губу сначала себе, потом Лите, смешивает их кровь и размазывает по её телу от груди до лона, скользит ладонью по бедру и начинает в такт своим толчкам поглаживать её клитор.  Опускается сосущим поцелуем на её прокушенную губу. Не сбавляет темпа, когда Лита в экстазе выгибается.  Продолжает втягивать капли её крови, когда аккуратные ногти проходятся особенно разрывно по его спине, когда всё, что слышит — её охрипшие стоны, когда вместе с металлическими нотками красного заглатывает её солёные слёзы — тогда растворяется в огне. Истомой страдания под веки, дыханием в холодную испарину на плече, иглами под рёбра. Небо такое же черное, лес такой же мёртвый, Лита такая же нежная — подушечками пальцев водит по его плечам, гладит кожу на затылке, сглатывает всхлипывания  после-плачные. В сонном тумане беззвёздного света Роман поднимается с неё, пытается поймать взгляд зелёных, она не позволяет. Мягчайшим из полу-касаний проводит по её щеке. Мумифицированные бабочки-капустницы смотрят сочувственно-чисто, а Роман вбирает в себя её опухше-красные веки, разрыв на губе, подтёки сине-серые от ресниц по щекам, укусы на шее, лиловое пятно ладони на горле — у него ком в горле — и дальше от плечей по грудям и рёбрам синяки, укусы, засосы оттенков боли бордово-синюшной — у него соль из глаз дождевыми каплями, у неё — на бедрах отпечатки его и немного крови. Касается её боли самыми кончиками пальцев, пока слёзы текут безучастно. Лита не верит в зло и жестокость, Лита верит в Романа, Лита верит Роману, Лита обнимает Романа и шепчет ему молитвы о прощении грехов, стирает солёные дорожки с кожи, держит его в своих руках по-матерински, но откуда ему знать каково это, поэтому держит его как сестра, как ангел-хранитель, пока он повторяет мантрой глухие прости-прости-прости. В ванной, куда её относит набирает ей горячей воды и устраивает второе крещение, омывает лицо, руки, осторожно стирает разводы крови и спермы с бёдер. У него взгляд уже не потерянный, а безвозвратно-виновный.  Лита дышит свободно — так, как не могла уже давно, считает синяки на впалом животе. — Что мне сделать? — глухими буквами о кафель. Лита пожимает плечами. Вода собирается каплями на коже и стекает в ванную гладь. Роман сидит на полу, коленями в камень, взглядом в тёмные пятна своей гнилой сути. — Роман, — его лицо в её ладонях, она целует в лоб. Её любовь невыносима и когда искалеченный ангел отпускает его, он достаёт из шкафчика складной нож и протягивает ей рукоятью.  — Нет, — ей ни к чему его кровь. Но ему нужна хоть жалкая часть фантомного искупления и он ведёт лезвием вдоль груди, преданно глядя в глаза. Лита отбирает липко-красный металл. — Не надо, — её первая за ночь злость чистая,  и вся его. Подлунное сияние на её лице, пока спит в его постели, пока он пытается понять; пока пытается написать последнее извинение, пока пытается вспомнить, где пистолет, пока пытается разглядеть силуэты теней, ускользающие от прямого взгляда, пока пытается услышать шёпот неразборчивых голосов где-то слышанный, пока пытается зацепиться за образы что-то значащие, но невозможные в воспроизведении. Он не знает, почему он это сделал. Не знает, почему не остановился. Не знает, почему она его не остановила. Не знает что будет с ней, и с ним, и с ними. Не знает, не помнит, не видит. Чувствует своё первородное зло и её неприкрыто-невинную благость. С рассветом под скрип половиц в дверном проёме появляется женский силуэт.