Записка

Этот мужчина исчез из моей жизни так же резко и тихо, как и появился в ней. В одно утро он просто испарился - оставил после себя аккуратно заправленную кровать, несколько книг для моих детей в подарок и записку, в которой мягким почерком он писал мне следующее… Впрочем, сначала стоит рассказать, как мы с ним вообще встретились. В наше Богом забытое село редко кто заглядывает. Мы живем очень обособленно, как отдельное царство-государство. Чужаков тут боятся. Неизвестность, приходящая с ними, вселяет в наш простой люд тревогу и подозрения. Поэтому-то я и напряглась, когда в мой сарай для сушки лечебных трав, где я занималась раскладыванием и развешиванием листьев и цветов, ворвался мой сынишка Петя и заявил, что у нашей калитки стоят двое молодых людей и просят поговорить с хозяевами.   Мужчины у меня в доме не было. Муж умер еще давно, так что я с моими отпрысками – Петей и Любой - осталась одна. И при мысли, что я зачем-то понадобилась двум незнакомым мужчинам, мне стало неуютно и прохладно где-то в районе живота. Я отряхнула руки и фартук, вставая на ноги. Что ж, сушка листьев подождет – надеюсь, разговор не займет много времени, и визитерам просто понадобился кувшин воды, или копеечка на хлеб, или, в крайнем случае, экстренная обработка раны... Я была лекарем, увы, единственным, в нашем селе, поэтому всех хромых и увечных направляли ко мне. Вполне возможно, что мои гости - какие-нибудь охотники или просто путники, поранившие ногу-руку в лесу, около которого и лежала наша обитель. Вероятно, они просто спустились к нам, чтобы найти помощь, поспрашивали местных, и те отправили бедолаг ко мне… Так я себя успокаивала, выходя из сарая и направляясь по присыпанной песком дорожке к ограде. Петька, деловито осведомивший меня о визите, уже куда-то скрылся вместе с Любой. Ну и хорошо, нечего им около незнакомцев болтаться. Ибо они произвели действительно… странное впечатление. Зловещее, пожалуй даже. Мужчины выглядели молодо, едва ли кому-то из них было больше двадцати пяти лет. Я остановилась у ограды, не торопясь впускать их в сад, и пока что молча изучая их. Один из них стоял ближе ко мне, другой держался чуть сзади, и даже будто слегка склонился перед первым. В голове мелькнула мысль, что это могут быть слуга и хозяин. «Хозяин» держался величаво. Черты его были благородные, несмотря на скромное одеяние из холщовых светлых брюк и рубашки с вышивкой. Почему-то мой взгляд невовремя и невежливо задержался именно на вышивке – я женщина простая, хозяйственная, и на какой-то миг даже забыла о гостях, просто разглядывая узор и прикидывая, как бы повторить его на сорочке для Пети. Но тихий, пробуждающий кашель мужчины заставил меня встрепенуться, и я подняла глаза. Подавила желание поежиться. Он был выше меня примерно на голову, но разница в росте ощущалась даже не физически, скорее за счет его снисходительного и пронзительного взгляда. Прохладного. Будто вместо глаз у него две морозильные камеры. Странная ассоциация, но другой на ум не придет. Мне стало жутко, даже если от мужчины не поступило ни малейшей угрозы или намека на нее. Он не сделал ни единого агрессивного или провокационного жеста в мою сторону, только наклонил голову чуть набок и мягким, бархатистым голосом соизволил втянуть меня в нормальную коммуникацию, а не в гляделки кота и мышки: - Доброе утро. И вам здравствуйте. Разговор был коротким. Я смущалась ужасно, цепенела даже – как зверек, увидавший на своем пути хищника и не успевший вовремя сбежать. Мы говорили немного – точнее, он говорил, его слуга периодически поддакивал, а я слушала с приоткрытым ртом и хлопающими ресницами. - Вы дадите нам приют на неопределенное время. И нет, там не было вопросительной интонации. Мужчина, представившийся Фёдором, не просил, а будто прогнозировал то, что будет дальше. Я дам им кров и пищу, а они будут платить мне аккуратно и щедро. Почему им понадобился кров? Почему в заброшенной миром деревне? Почему у меня, наконец-таки, и почему бы им с такими деньгами, что они мне сулили, не отправиться в гостиницу? Вопросов было много, но, увы, они не посчитали меня достойной честного ответа. Иван, спутник Фёдора, ответил расплывчато и явно с лукавством – хозяина несправедливо преследуют из-за преступления, совершенного не им. Нужно переждать в укромном месте без связей с внешним миром, пока к нему не прибудут друзья для помощи. И это меня отнюдь не успокоило. Хозяин. Преступление. Преследование. Как я должна была на это смотреть? Молодой человек благородного происхождения, или хотя бы просто состоятельный, раз уж у него есть слуга, требует у меня пристанища, пока его настойчиво вынюхивают ради возмездия за какое-то мистическое злодеяние. И если сграбастают, под удар за покрывательство преступника попаду и я. В этот момент я беспокоилась больше не за себя, а за своих отпрысков - кроме меня, у них никого нет. Впрочем, велика вероятность, что эти два скитальца просто мне лгут, и истинная нужда в приюте заключается в абсолютно иной причине. До сих пор не знаю, что подтолкнуло Фёдора поселиться в домике случайной селянки – прихоть или необходимость? Но мне дали легенду, и я на нее клюнула. И пока я нервно думала и теребила лозу растущего на заборе девичьего винограда, в мою свободную ладонь нежно, но настойчиво вложили крупную купюру в качестве аванса, сопроводив это мягким: - Откройте калитку, пожалуйста. Что это было, гипноз, внушение, наваждение, или моя собственность глупость и мягкотелость? Я смотрела на Фёдора почти с испугом, когда он входил в мой сад. Такое ощущение было, будто он залез мне в голову и настроил все мои незамысловатые мыслительные процессы в свою пользу, подкрутив все гайки и шурупы по своему усмотрению. Таким образом, я не смогла ему отказать. Это было бы возможно, если бы он угрожал или умолял, требовал с агрессией или уговаривал с заискиванием. В таких случаях нужно просто переходить на «язык» человека и выталкивать его прочь в шею, либо же помочь ему хлебом или монеткой и отпустить с Богом. Но как бы я отказала Фёдору? Меня даже ни о чем не просили! Так мой скромный дом обзавелся еще двумя жильцами. После смерти мужа одна из комнат – его кабинет и по совместительству библиотека – осталась пустующей. Туда я и поселила своего странного гостя. Ивану пришлось искать другое место – слуга не может ночевать в одной комнате с хозяином, это понимала даже я. Этот преданный до наивности мужичок был готов спать даже на улице, на сеновале, если бы господин велел, но тому, кажется, была безразлична колыбель раба. Таким образом, решением вопроса полноправно занялась я и устроила Ване ночлег на сундуке с зимними вещами. Он был более чем доволен. О том, был ли удовлетворен Фёдор, судить мне было трудно. Спал он все эти дни немного, ложился позже меня, вставал раньше. Но в первую ночь он выглядел утомленным, поэтому отошел ко сну в одно время со мной и детьми. В тот вечер я шептала свои вечерние молитвы особенно тихо и особенно горячо. Двое незнакомых мужчин в доме, а я совсем беззащитна – под боком только два ребятенка. Единственное, что меня успокаивало, это красный угол, подергивание огонька в лампадке и простое осознание того, что гостям нет резона убивать меня ради грабежа – жили мы скромно. Таким образом, перекрестив себя, спящих под боком Петю и Любу, кровать и все четыре стены, я потушила свет и легла, поймав снисходительный взгляд Фёдора и его понимающую улыбку – которая меня отнюдь не успокоила. Ночь прошла спокойно. Фёдор спал тихо и неподвижно, Иван изредка ворочался на своем сундуке. Я боялась, что ему будет неудобно, и он не выспится, но он встал на рассвете вместе со мной, лучезарный и бодрый, и изъявил желание заварить чай своему барину. Я пыталась мягко протестовать, что я хозяйка, значит, я и займусь этим, но он был непреклонен, и я отступила. Впрочем, в дальнейшем Федор Михайлович заинтересовался и моими вареньями. Я была не просто лекарем, но и травницей, поэтому каждый день старалась заваривать какой-нибудь новый чай, Кажется, Иван даже начинал немного ревновать, пытаясь вести со мной борьбу за чайник и кипяток, но все поползновения прекратились моментально, когда Фёдор тихо и властно велел своему слуге «не мешать хозяюшке потчевать гостей». Вообще, он относился к Ивану снисходительно. Никогда не досадовал на него, не повышал голоса, отдавал чёткие приказы и ожидал чёткого исполнения. Ласки и личной привязанности я не подметила. Ваня же в своем барине души не чаял. Он все хвастался мне, когда мы с ним вместе пошли на луг собрать травы к чаю, как хозяин «осчастливил» его раз и навсегда. - Он удалил мне часть мозга, отвечающую за грусть и несчастье, и теперь мне всегда так хорошо! Я чуть не выронила корзину с ромашками. В сложный пазл в виде личности моего гостя добавился еще один кусочек. Впоследствии я отчаянно пыталась выведать у Фёдора Михайловича подробности той чудо-операции. Сама-то я простой фельдшер с любовью к травкам, но и мне интересно узнать, что же такое вынул из мозгов своего подчиненного этот человек. Он лишь улыбался и пожимал плечами, небрежно отмахиваясь от меня, наседки-этакой: — Это было так давно, хозяюшка. Руки уж и не вспомнят. Однако он тоже чрезвычайно интересовался моей врачебной практикой. Я принимала пациентов у себя, в отдельном маленьком домике на участке, изредка уходила в село - к тяжелобольным или роженицам. Фёдор иногда присутствовал в моем кабинете, или ходил со мной в поле и в лес на поиски целебных трав. Однажды он намеренно или случайно обмолвился мне, что у него малокровие, и я стала заваривать ему крапиву, мяту, корни одуванчика, тысячелистник. Он принимал лекарства без энтузиазма, но послушно – пусть и глядел на меня наверх через край кружки с молчаливым «Поишь меня какой-то дрянью. Я тебя запомню.» В первые дни он держался вежливо, но отстраненно. Благодарил за трапезу, даже если толком ничего и не ел, разговаривал со мной о тривиальных вещах вроде погоды и соседей, предоставил в мое распоряжении Ивана, заявив ему: - Я приказываю тебе слушаться эту женщину и исполнять все ее просьбы. Она теперь твой второй хозяин, твоя госпожа. Подчиняйся ей, как подчиняешься мне. Иван бросился мне в ноги. Федя ухмыльнулся сам себе, очень довольный этой своей выходкой. Моим первым «приказом» Ивану была попытка узнать, чем потчевать его хозяина. Тот замахал руками: - Барин непривередливый. Он и не ест почти, только чай пьет. Я так ничего и не поняла. Немного пораздумав, я решила кормить гостей за одним столом с детьми. Петя и Люба сидели по обе стороны от Фёдора – тот выглядел настороженным, и старался как можно меньше двигать локтями. Соль и столовые приборы подавал ему Иван. Дети, кажется, присмирели не меньше своего соседа, и ели гораздо спокойнее обычного. Никаких вскриков, баловства и школьничества. Все тихо и чинно ели вареную картошку со свежеиспеченным хлебом, яйца вкрутую, пили молоко. Я была довольна чрезвычайным образом. Они вскоре даже подружились. Фёдор Михайлович обычно гулял один, но иногда звал на прогулку и моих детей. Они брали с собой кусочки хлеба, сахара, дольки яблок, и ходили кормить лошадей и коз на выпасе, либо шли к реке, где малыши плескались и топили друг друга, пока Фёдор живописно стоял на берегу, созерцая детские забавы. Иногда они оставались во дворе, устраивались на ступеньках крыльца и рассказывали друг другу истории. Петя усаживался на одно колено Фёдора, Любовь – на другое, и они сидели, как птички на жердочках, и щебетали ему – о том, как подрался Петя с соседским мальчишкой, как Люба уронила венок из одуванчиков в реку и потом ныряла за ним, о том, как нашли они в стоге сена мышонка. Мужчина слушал их со странным благоговением на лице, периодически потирая спину Петра ладонью или заправляя за ухо Любы прядь волос с нежным выражением лица. Сам он говорил мало, но я мельком слышала, как он рассказывал им о своих путешествиях. Он был в Японии, и во Франции, и в целом, судя по услышанным мной отрывкам, исколесил порядочную часть Евразии и континентов. Чем дольше он у нас жил – тем более неизведанным он мне казался. Это несправедливо! Мне была ужасно любопытна его судьба. Его прошлое, его планы, его мысли. Но все в нем было затененным, затуманенным. Заштрихованным. Я смотрела на него и не могла понять, о чем он думает. Не могла понять, чем он занимается. Он вел дневник. Он писал письма. Он жадно читал книги из библиотеки моего мужа, обращаясь с ними почтительно и бережно. Изредка он созванивался с кем-то по мобильному телефону, и всегда во время звонка улыбался безмятежно и говорил мягко, словно обсуждал с другом какой-нибудь балет или фильм. Даже если на линии собеседника были слышны крики, выстрелы и взрывы. Это было частое явление, и каждый раз во время таких разговоров я притихала, оборачиваясь к Фёдору с круглыми глазами. Он сидел за столом у окошка, потягивая свой отвар из крапивы, пока Иван возился у радиоприемника, настраивая его на волну классической музыки – и у обоих были такие расслабленные, беззаботные лица! В моих глазах красным маячком мерцало столько вопросов, но я не решалась задать ни один из них. Фёдор это видел – и одобрительно кивал, молчаливо благодаря за уважение. Любопытства к себе он не любил, даже если сам всегда что-то у меня вынюхивал с невинно-лукавым видом, как пронырливая крыса. Мне, однако ж, нечего было скрывать. Постепенно, где-то через месяц после их нашествия на мой дом, я привыкла к этому дуэту и в какой-то момент даже свыклась с мыслью, что они будут жить тут всегда. Платили они регулярно и щедро, вели себя доброжелательно и скромно. Иван был паинькой, помогая мне по хозяйству и в лечебнице, ибо я «госпожа его вторая». Фёдор большую часть времени был предоставлен сам себе. Вставал рано, тихо молился в своем кабинете, где-то час уделял утреннему ведению своего дневника, а потом уходил. Он гулял по окрестностям, обходил наше село по кругу – а живем мы в холмистой местности, так что это были крайне изматывающие променады. На дворе царил июль, но он выдался прохладным. Иногда дул ветер, проливались дожди. Господин не изменял своим привычкам, каждый день выходя на прогулку, обернув вокруг плеч теплую накидку, а на голову водрузив легкую шапку-ушанку белого цвета. Посреди лета! Но никто не смел возразить против, и уж тем более тыкнуть пальцем и посмеяться. Фёдор Михайлович каким-то образом завоевал авторитет у сельских жителей, едва ли сказав кому-то из них хоть слово. Впрочем, я это знала не понаслышке… Сельчане побаивались его, но любопытствовали ужасно. И редко какой из моих пациентов не пытался допытаться у меня – а откуда этот господин, а долго ли он у нас гостить собирается? А есть ли у него родственники, а куда он путь держит? Что я могла им сказать? Я знала не больше их. Мои познания заканчивались на том, что Фёдор искренне ненавидел мое лечебное варево, был чувствителен к холоду и делал очень много записей. За время его гостевания я купила на рынке по его просьбе шесть или семь толстых тетрадей, и все они были исписаны его мелким, скрупулезным почерком от корки до корки. Писал он неторопливо, вдумчиво, тихо поскрипывание его пера стало для меня своего рода колыбельной. Мне нравилось слушать этот успокаивающий скрип, пока я вышивала или клеила этикетки на баночки с лекарствами, и я даже так осмелела со временем, что стала сама подсаживаться к нему, пока он занимался своей писательской работой. Он коротко смотрел в мою сторону, но сквозь меня, погруженный в свои мысли, ласково мне улыбался и продолжал. Кажется, ему тоже нравилась моя компания. Я не знала, о чем он писал, и никогда не спрашивала. Он не секретничал, но и не спешил распахивать свою душу. Впрочем, дневник его частенько оставался открытым на столе, будто Фёдор, проказник этакий, нарочно дразнил меня, бросая вызов подойти, порыться в его душевных излияниях. Ан нет, я всегда обходила стол, на котором лежала тетрадка, по траектории большой дуги, чтоб даже соблазна не возникало! Краем глаза я заметила как-то, что одна из страниц была полностью перечеркнута, но среди грязных линий я смогла несколько раз разглядеть свое имя. Это меня скорее отпугнуло, чем заинтриговало. Зачем ему понадобилось вносить в обитель своих мудрых мыслей заметки о сельской травнице, у которой он жил? Я не хотела и боялась даже об этом думать, но заметила, что относиться он стал ко мне намного ласковее и приветливее. Стало быть, тоже привык, притерся, обогрелся. Хотя показалось бы необычным, если бы человек, подобный ему, был бы способен скреплять связи и лелеять привязанности. Тем не менее, Фёдор Михайлович явно потеплел. В нем начало даже просыпаться что-то похожее на игривость. Правда, в очень насмешливой и высокомерной форме. Он приходил ко мне в сарай, идеально защищённый от продувания, и садился со мной рядом на корточки, пока я разбрасывала листву на простынь для сушки к чаю и отварам. — Вы, голубушка, листья в неудачном месте разложили. Тут сквозняк, неужто не чувствуете? И дул мне в лицо, когда я поворачивалась к нему с возмущенным выражением. Каков наглец, я же старше на десять лет! Но разницы в возрасте не ощущала. Более того, в его присутствии я чувствовала себя девчонкой – наивной, неуклюжей и ужасно глупой. И как будто я живу у него в доме, а не он у меня. Это злило меня, а он тихо хихикал над моей досадой, и хуже всего было то, что я ничего не могла с этим поделать. Мы оба знали это. Я не могла на него огрызнуться, потому что – за что? Он был галантен, вежлив, благодушен, называл меня «Дорогуша», «Хозяюшка» и «Голубушка», но во всем этом сквозила такая снисходительность, такой взгляд сверху вниз и такое, о-ох, «великодушное» смирение с моей простой, примитивной, приземленной личностью! Вместе с тем он меня уважал. Восхищался моими познаниями в народной медицине, даже одолжил у меня пару рецептов, хвалил мою стряпню, одобрительно гудел, когда видел мои вышивки. Комплиментов он не делал, да я и не ждала – куда уж аристократичному господину его фенотипа, с этими черными как смоль волосами и благородным профилем восхищаться простушкой из деревни? Но я заметила, что он наблюдает за моими руками. Пока я замешиваю тесто, или разбираю собранные в лесу растения, или вышиваю узор на ночнушке для Любочки. И ладно бы, если бы руки были красивыми! Но они принадлежали крестьянке, а не принцессе. В них не было хрупкости, изящества, белизны. Он однажды подошел ко мне, пока я чистила медицинские инструменты, мягко схватил мое запястье и поднес мою ладонь к лицу, тихо приговаривая: - Замечательные у вас ручки, хозяюшка… Тонкие, но мозолистые. Огрубевшие, и такие сильные. Кажется, не только я, но и он сам растерялся от своей вспышки искренности, и быстро отпустил мою пятерню, добавив с озорным видом: - Сразу видно, что эти руки принадлежат работяге, а на какой-то белоручке. Очень удовлетворяющее зрелище. И как-то раз он похвалил мой голос. Я закрыла Евангелие, которое всегда читала с детьми перед сном, и уже хотела идти готовить ужин, но он встал со своего места на лавке, где внимательно меня слушал, преградил мне путь, положил руку на мое плечо и тихо заметил: - У вас очень благочестивый голос. Как голос может быть «благочестивым», я не знаю. Но мне было приятно – до сих пор с улыбкой вспоминаю его слова. Кстати, первые дни Фёдор Михайлович не участвовал в наших с Петей и Любой вечерних богослужениях и молился отдельно. Постепенно, с истечением многих дней, он незаметно перекочевал из кабинета в горницу, пригрел себе место в углу и внимательно слушал, как я читаю Новый Завет, по привычке своей склонив голову. Его присутствие уже не казалось зловещим или тревожным. Вопросы, возникшие у меня при нашей первой встрече, все еще были здесь, разросшиеся в одно большое и гудящее «Кто ты?». Но я смирилась с тем, что не получу ответов. Фёдор был сфинксом, а я… Путником, так и не нашедшим его разгадки. Пожалуй, я и не искала. Просто приняла его под свой кров и поделилась своим куском хлеба. Он щедро покрывал все смехотворные «расходы», что у меня были на него и на Ивана (да разве ж можно считать десять дополнительных кружек чая в день расходом? Впрочем, я не возражала против лишних денег). Таким образом, наши пути, сошедшиеся при загадочных (конечно, только для меня) обстоятельствах, какое-то время шли параллельно, а затем разошлись. Они ушли. Исчезли вместе с луной, и когда встало солнце, осветив мою избу, сундучок и диван в кабинете были аккуратно застелены, будто и не спал там никто и никогда. И можно было бы просто закрыть эту страницу в книге моей жизни, если бы не странное поведение Фёдора в последние дни перед разлукой, оставившее меня в растерянности и неопределенности. О расставании я и не подозревала. Но начала чувствовать что-то неладное, когда одним прекрасным утром Фёдор Михайлович вдруг крепко поцеловал меня в лоб после завтрака, сказав, что очень благодарен за прекрасную трапезу. Дети захихикали, Фёдор бросил на них лукавый взгляд, в уголках его глаз плясали чертята. Иван скромно уткнулся в тарелку, как бы непричастный к зрелищу, а мне хотелось впечататься лицом в стену. Негодяй поцеловал меня так просто и легко, будто это самая естественная вещь на свете, хотя мы жили вместе лишь пару месяцев и едва ли прикоснулись друг к другу за этот период. Но Фёдор начал прикасаться. Пальцы и губы его всегда были холодными, даже если при любой погоде он был укутан в свою накидку с меховым воротником. В его ласках не читалось привязанности или желания в классическом понимании. Я вообще плохо понимала, что он хотел до меня донести, когда в абсолютно случайные моменты целовал меня в висок, обнимал за плечи или гладил внутреннюю сторону моего запястья. Что это было – проявление дружелюбия, ностальгия по матери или просто очередная его проказа? В такие моменты я, скрывая смущение и свой конфуз, прогоняла его и ворчала ему вслед, а он тихо смеялся и послушно отходил от меня. Я очень стеснялась. Последний раз мужчина ласкал меня семь лет назад – это был мой умерший муж. С тех пор, конечно, один старец из деревни целовал меня крест-накрест при любой встрече, ведь я смогла излечить его гангрену, а мужчины крепко, но ласково пожимали мне руки в благодарность за помощь в родах их женам, но разве сравнится все это с прикосновениями моего странного, таинственного гостя? У него была еще жуткая привычка возникать из ниоткуда. Двигался он плавно, изящно, словно лебедь по воде плыл, все его движения располагали временем и значением. И вместе с тем он мог появиться рядом резко, вырастая словно из-под земли и доводя мое бедное сердце до приступа. В последнюю ночь перед расставанием я возвращалась домой после посещения одной из выздоравливающих пациенток. Дорога лежала через мое любимое поле, я шла по лично мной протоптанной тропе. Дул ветер, гнавший тучи по сумеречному небу, колоски, прогибавшиеся к земле, нежно хлестали меня по голым лодыжкам. Скоро начнется дождь, а может, и ливень. Я ускорила шаг, надеясь попасть домой к детям до начала шторма. Но чья-то резкая, хоть и аккуратная хватка на моем локте остановила меня. Я обернулась – Фёдор Михайлович собственной персоной. Стоит по пояс в траве, пряди вороньих волос трепещут на ветру вместе с его шёлковой белой рубашкой. И откуда, скажите на милость, он тут взялся? Я шла по полю одна! Я хотела уже ехидно допросить его, но замерла, заметив его странно поблескивающие глаза. Он выглядел… Непривычно взволнованным. Какая-то радостная тревога, или же предвкушение чего-то замерли на его обычно бесстрастном лице. Фёдор смотрел на меня, уголок его рта подергивался в легкой улыбке. Нежно потянув меня за локоть, мужчина привлек меня ближе. Его руки почти благоговейно обхватили мои и прижали к его груди. Я замерла, ничего не спрашивая и не комментируя, просто глядя в его глаза. На мгновение меня пронзила дрожь и мысль, что – наконец-то! Он расскажет мне все. Расскажет, кто он на самом деле, почему он живет у меня, и… зачем он так на меня смотрит. Казалось, он действительно отчаянно хотел что-то рассказать. В чем-то признаться. Быть откровенным и уязвимым. Мое дыхание замерло, пока я ждала от него хоть одного слова. Он тоже слегка задыхался. Его пальцы нежно и крепко сжимали мои руки – и на этот раз его кожа была теплой, даже разгоряченной. Он волновался о чем-то, то ослабляя, то усиливая хватку, удерживая мои ладони у его груди, давая мне почувствовать удивительно учащенное биение его сердца. - Моя дорогая… Наконец тихо заговорил он, и сам оборвал себя. Удивление в моих глазах сменилось разочарованием. Неужели не заговорит? Тучи вокруг сгущались, с неба начинало накрапывать. Я нерешительно сжала его руки в ответ, пытаясь молча подбодрить его. Пусть он скажет. Пожалуйста. Я так хочу знать о нем хоть что-нибудь спустя эти месяцы бок о бок. Он и сам хотел, и сам разочаровался. Я видела, как тоска промелькнула на его лице. Нет, видимо, роскошь быть искренним и уязвимым с кем-то была ему не дозволена. Он тихо, смиренно вздохнул и поднял мои ладони к своему лицу, зарываясь туда с теплым дыханием и быстрыми, горячими поцелуями осыпая мои мозолистые подушечки и линии жизни с таким трепетом и нежностью, что я замерла, не сопротивляясь и просто… отдавшись ощущению. Он будто оставлял на мне много благословений и просьб – будь здорова, будь счастлива, пусть детки твои будут здоровы и счастливы, пусть дом ваш будет всегда светлым и теплым, живи в радости и любви… Он отстранился, прижимая мои руки к своим щекам. Лицо его пылало, дыхание срывалось с губ неровно. Он посмотрел на меня внимательно и пронзительно, пытаясь что-то передать своим взглядом – но, кажется, физически не мог. Видимо, это вошло уже в привычку – скрывать свое лицо, не давать себя прочитать, не раскрывать своих мотивов. Даже если ему очень хотелось. - Я… Прогуляюсь еще немного. – наконец тихо заговорил он, медленно опуская мои руки. Ливень ударил сильнее, холодные капли стучали по плечам. Но он, видимо, был только рад. Подняв свое пылающее лицо к небу и льющейся с него воде, он закрыл глаза и тихо добавил. - Приду, когда ты уже будешь спать. Не закрывай дверь, родная, ладно? Это был первый и последний раз, когда он обратился ко мне на «ты». В ту ночь он действительно вернулся ближе к утру, когда я беспокойно спала и металась в своей кровати, встревоженная нашей встречей. Я чувствовала в своей дреме, как он тихо подошел ко мне, склонился, перекрестил и поцеловал в лоб, нос, обе щеки и подбородок. Будто запечатал что-то. Утром Фёдора и Ивана уже не было. Дети тоскливо глядели в окна, надеясь, что они ушли просто ненадолго погулять в село, а я дрожащими руками раскрывала записку, оставленную на столе на мое имя. Его почерк я узнала сразу. Но в этот раз он не был таким педантичным, как всегда, строки слегка колебались, и письмо было написано явно неровной рукой. «…Я сердечно благодарен Вам, родная моя, за те мгновения счастья и нормальной, правильной и простой жизни, что Вы мне подарили. Эти два месяца были самыми незамысловатыми и славными моими днями. Будь моя воля, я бы остался с Вами навсегда… К сожалению, старый мир не позволяет мне. Я ухожу, чтобы построить новый. И в нем, я обещаю, мы встретимся вновь. Я приду за Вами, и отдам Вам свое сердце – уже окончательно и бесповоротно. Я заберу Вас в свой новый мир. Дождитесь меня… Моя дорогая.»