kitsune no yomeiri

      — Аямэ!              Упомянутый вздрагивает, прижимая к груди веточку увядающей глицинии. Он стоит на коленях на татами в богато украшенном храме, спрятанном среди вековых клёнов. Его два пушистых лисьих хвоста, обычно гордо распущенных, сейчас беспомощно обвивают ноги как серебристо-белоснежные змеи. Перед ним, дрожа от негодования и ярости, стоит его названная сестра, Кимико. Её собственные пять серебристых хвостов ощетинены, а в карих глазах бушует ураган.              — Где ты был?! Говори! – её голос, обычно тихий и спокойный, как шелест деревьев, сейчас скрипит, как нож по камню. Она не бьет его, но её жест – резкий взмах рукой – заставляет Аямэ вжаться в пол. Холод соломенных циновок проникает сквозь тонкую ткань одеяния.              — Я… я просто… – голосок Аямэ, нежный и высокий, предательски дрожит. Запах фруктового моти и сладких напитков всё ещё витает вокруг него, смешиваясь с его собственным ароматом цветущей камелии.              — На празднике у людей! Я знаю! Я чувствую их вонь на тебе! – Кимико делает шаг вперед, и омега чувствует, как её нежный феромон меняется, становится острее от гнева и раздражения. Она склоняется над ним, её лицо искажено яростью. – Ты ослеплён их яркими фонарями и глупой музыкой? Ты забыл, что они сделали с Каори? С Хикару?! Люди не разбираются, мёбу перед ними или ногицунэ! Они убивают нас десятками!              Её слова пронзают острее любого клинка. Люди... Их алчность, желание наживиться, их страх перед непохожим, их зависть к силе, которой они не понимают. Или же ненависть к тем, кто, по суевериям, нагоняет на них неудачу. Кимико знает: совсем ещё маленький по их меркам, двухсотлетний Аямэ толком не понимает, что жизнь кицунэ трудна и опасна, особенно во времена, когда их перестали считать добрыми духами, приносящими в дом благословение и счастье. Теперь для человека кицунэ – игрушка для утех, лишённая сил, или способ выместить злость и найти оправдание черной полосе в жизни.              — Н-но они… они смеялись… танцевали… – пытается оправдаться Аямэ, но слова застревают в горле комком. Он видел не только веселье. Он видел усталые глаза крестьян, грубые руки солдат, жесткие взгляды самураев. И видел тепло, мимолетное и притягательное, человеческого праздника, так непохожего на тишину их священной рощи. Они живут аскетами, молча и безрадостно… Как любого другого ребёнка, его увлекли ослепительные огни фестиваля.              — Смеялись? – Кимико фыркает. – Их смех – это маска, Аямэ! Маска, скрывающая гибель! Они видят в нас только шкуры для накидок, хвосты для амулетов, силу, которую можно украсть или уничтожить! Их мир жесток и жаден. Наш долг – служить Инари, хранить баланс, а не… играть в их опасные игры!              Слёзы, которые Аямэ отчаянно сдерживал, наконец хлещут. Нечеловечески красивые, почти жемчужные, они катятся по его щекам, оставляя влажные дорожки на нежной коже. Он роняет голову, белые пряди скрывают розовое опухшее лицо.              — Прости… прости, нээсан! Я не хотел… Мне было так одиноко… – всхлипывает он, его плечи трясутся. Его сладкий сливочно-кремовый аромат становится горьким. – А там… свет… и та добрая старушка, что дала мне немного сладостей…              Гнев в глазах Кимико уступает место уколу вины. Она вздыхает, её феромон смягчается, становится тяжелым, как свинцовые тучи перед продолжительной грозой. Она опускается на колени, её движения, ещё мгновение назад резкие и дерганные, становятся осторожными, почти плавными. Тонкими пальцами она поднимает его подбородок, её глаза встречаются с его заплаканными – огромными, янтарными, полными детской наивностью и неподдельным раскаянием.              — Твои слёзы, Аямэ-чан, – шепчет она, вытирая их уголком своего рукава. Её голос теряет твердость, в нем остается только усталость и бесконечная тревога. – Твои слёзы и твоя доброта… они слишком искренни. Они не для этого мира, не для людей.              Она аккуратно притягивает его ближе, к своей груди. Аямэ утыкается лицом в её комон, вдыхая знакомый, успокаивающий запах благоухающей сливы – её неповторимый запах, всегда означавший защиту и дом.              — Инари даровала нам долгую жизнь и силу не для праздных забав среди тех, кто видит в нас лишь добычу или демонов, – продолжает Кимико тихо. Её пальцы мягко перебирают его серебристые волосы. – Наш долг – служить ей, охранять священные места, направлять заблудших духов, поддерживать тонкую завесу между мирами. Твоя доброта – это дар, Аямэ. Направь её туда, где она принесет истинное благо, а не станет твоей погибелью.              Аямэ кивает, сжимая в руке веточку глицинии до боли. Аромат праздника выветривается, замещаясь запахом клёна, влажного мха и священного дыма благовоний из святилища.              — Я буду служить, нээсан, – шепчет он едва слышно. – Прости меня.              Кимико прижимает его крепче, её собственный страх за брата все еще витает в воздухе ароматом сливы, смешиваясь с сыростью леса и запахом предстоящего дождя.              — Прощаю. Но больше никогда не спускайся. Забудь этот праздник. Забудь… людей, – она смотрит на увядающую глицинию в его руке, и в её взгляде мелькает что-то нечитаемое – предчувствие, тревога? –Твоя судьба – здесь. С богиней. С нами.              Аямэ закрывает глаза, пытаясь вытеснить образы шумного праздника: смех, фонари, запахи еды. Но внутри, несмотря на страх и слова сестры, остается смутное, непонятное чувство – не страх, а что-то иное, щемящее и теплое одновременно. Слёзы высыхают, оставляя лишь щемящую пустоту и упрямый, запретный вопрос, затаившийся в его сердце: Все ли люди одинаковы? Есть ли ещё там, внизу, хотя бы один человек с добрым сердцем?              Существует ли в Гокаяме альфа, который сможет убедить его нээсан в его убеждениях?              

***

             Холодный ветер шевелит багряную листву клёнов, воцаряющихся на тонких гибких ветвях бордово-кровавыми венцами, неся запах дыма от далеких пожаров и горьковатую сырость приближающейся зимы. Для Аямэ воздух был наполнен иным – едким запахом пороха и своей собственной кровью. Аромат разносится ледяно-промерзлым ветром вдаль ближнаходящейся деревушки, окончательно избавляясь от следов в густом пригорном лесу.              Сквозь марево боли в голове проносятся обрывки произошедшего. Тени в черном, неотёсанная, явно деревенская речь, свист ветра и оглушительный грохот. Разбойники, возомнившие себя охотниками на духов, нацепившие на себя маски с изображением демонов-о́ни, выследили его у священного камня на границе владений храма Инари, когда он, нарушив осторожность, слишком долго любовался росой на паучьей сети – другие мёбу часто ругали его за излишнее любование пейзажами человеческого мира, когда покидали храм для каких-то нужд. Грохот разорвавшегося рядом тэппо – огнестрельной дубинки – оглушил его в ту же секунду, когда он обратился, чтобы убежать. Острая, жгучая боль пронзила правую заднюю лапу, превратив стремительный прыжок в кувырок по мерзлой земле.              Аямэ приходит в себя. Не в прохладной тиши храмовых покоев, не в безопасности священной рощи, он лежит в грязной соломе на дне деревянной клети, грубо сколоченной из сырых ветвей. Каждый вдох отдается огнем в груди. На лбу – липкая кровь от удара прикладом, но самая сильная боль – в лапе. Глубокая, рваная рана, почерневшая от пороховой гари и грязи. Пуля, к счастью, прошла навылет, раздробив кость и разорвав мышцы. Он не может на нее опереться. Не может бежать.              Аямэ не было его именем. У мёбу никогда не было имён, не было происхождения – они рождены обычными рыжими зверьками, забавно снующими по заснеженным рощам, а после преодоления столетнего возраста они становились служителями Великой Инари. Его звали Аямэ – ирисом, просто для удобства, чтобы не кликать их по количеству хвостов или номеру, это имя он придумал себе сам, как-то услышав, как какой-то мальчишка кликал так свою младшую сестру. Звучало красиво и просто. Ему нравилось. Имя отражало его ещё юношескую непосредственность (ведь по сравнению с другими он – самый младший, с таким трудом получивший четвертый хвост), ту нежность, с которой он наблюдал за приходящими помолиться, и его любовь к распускающимся бутонам. Чочо, одна из старших лисиц, смеялась, когда он раз за разом приносил огромные букеты цветов и украшал алтарь их богини, которая с какой-то трепетной улыбкой смотрела на это, присматриваясь к ярким лепесткам.              Аямэ был самым робким и смышлёным из мёбу. Кицунэ, обладающий четырьмя хвостами, дух лиса, несущий благословение и оберегающий границы между мирами. И его любопытство перед неизвестным миром и его очарованием сыграло с ним злую шутку – к людям он не спускался, но любовался пейзажами. Цепи на его тонких запястьях и лодыжках холодные, тяжелые, пропитанные каким-то отвратительным, подавляющим настоем. Они давят на его дух, на его лисью суть, как глыба. Его магия, обычно текущая свободным серебристым потоком внутри, теперь едва теплится в жилах, угасая под гнетом металла и боли. Он не может наслать на бандитов иллюзию, не может разорвать кандалы – слишком слаб, слишком много крови потеряно.              Аямэ пытается приподняться, опираясь на локти – от слабости его облик сменился вновь. Когда кицунэ лишается части магических сил, то не может удерживать себя в одном образе достаточно долго – его способность перевоплощения балансирует между двумя ипостасями. Солома впивается в разодранную кимоно-подобную одежду, которую ему швырнули несколько часов назад. Она когда-то была нежного оттенка, цвета ясного летнего неба, а теперь испачкана грязью и бурыми пятнами крови. Мимо клети проходят люди. Грубые, в поношенной одежде, с блеском и жадностью в прищуренных глазах. Они говорят о рынке в соседней деревне, о цене, которую даст какой-нибудь даймё за живого кицунэ.              Нээсан всё-таки была права. От осознания собственного заблуждения, от разочарования в своей вере, несколько слезинок появляются в уголках лисьих глаз.              Чувство горечи сменяет гнев, горячий и ядовитый. Он поднимается в горле Аямэ, смешиваясь с привкусом крови. Что они себе позволяют? Аямэ – старше их всех вместе взятых, он – приближенный к самой богине Инари, он наблюдал за тем, как из двух одиноких домиков разрослась деревня, как первый даймё выкупил эту землю и начал отравлять её своим присутствием. И эти люди, немощные черви, ползущие под его ногами, собираются продать его? Его зрачки, обычно круглые как лунный диск, сужаются до щелочек, полных первобытной ненависти.              Нет. Нельзя. Он сжимает зубы, впиваясь ногтями в ладони. Прояви слабину, покажи гнев – и эти твари разорвут его на части еще до рынка, приняв за сладостный страх или попытку бегства. Он – слуга богини. Он не позволит им этого удовольствия. Он лишь возвращается в прежнюю форму, его шерсть блестит от лунного света, просачивающегося в что-то, подобное окну.              Один из охотников, коренастый мужчина с лицом, изъеденным какой-то неведомой Аямэ болезнью, подходит к клетке, тычет грязной палкой между прутьями.              — Проснулся, лисёнок? – хрипит он, изо рта пахнет тухлой рыбой. – Скоро продадим тебя за отличную цену, будешь плясать для господина как хорошенький зверёк или станешь для его жены новым воротником. Зима на носу, ха-ха!              Палка больно тычет Аямэ в бок. Он невольно вздрагивает, огонь в лапе вспыхивает с новой силой, но не издает ни звука. Смотрит в глаза бандиту с ледяным спокойствием. Его глаза, яркие, отливающие горячим плавленым золотом, в темноте кажутся мужчине слишком умными, слишком человеческими – будто из глазниц вырвали бледные склизкие яблоки, да вставили в звериное чучело. Не может обычный лис смотреть так осознанно.              — Чертов демон! – бормочет он, отходя. – Только попробуй, прокляли меня, блядская кицунэ. Надо тебе язык вырвать перед продажей.              Аямэ опускает голову, делая вид, что зарывается в свою блеклую шерсть, пытаясь уснуть. Его сердце бьется слишком быстро. Он должен выбраться. Обязан. Лапа пульсирует, из-за смены положения немного крови проступает из раны. Цепи душат его силу – что бы не придумали люди, на нём это работает. Но он чувствует её – тусклую искру внутри. Инари не оставила его. Она где-то рядом, в шелесте осенних листьев, в тонкой струйке тумана, стелющегося по земле. Она подсказывает, что ему делать, как отсюда выбраться.              Аямэ закрывает глаза, игнорируя боль, запахи, голоса. Внутри, невзирая на гнёт цепей, он ищет тонкую серебряную нить – связь с богиней. Ищет свою собственную, ослабленную, но не исчезнувшую искорку силы внутри, ярко-синей, когда-то ослепительно яркой, но теперь такой тусклой. Он сосредотачивается на ране, представляет, как священный, холодный свет Инари омывает разорванную плоть, смывает грязь и яд пороха. Его пальцы, скованные цепью, чуть шевелятся. Над окровавленной тканью на лапе, в самом центре боли, появляется слабое, едва заметное бледно-голубое сияние.              Этого ничтожно мало. Никакого толка кроме притупления вспышки боли.              « Я могу пользоваться магией, – смекает омега. – Кандалы не блокируют её полностью. Значит, если успею восстановить силы до прихода покупателя, то смогу сбежать. Нужно лишь ждать… продолжать молиться. »              Аямэ открывает глаза через несколько часов, когда на его морду попадают капли воды, заботливо налитой охотниками. Рассветное небо становится чуть ярче. Разбойники грузят клетку на телегу, всё сопровождает скрип дерева, ржание лошади, грубые окрики. Путь на рынок начинается.              Он ещё жив и сбежит сегодня. Или умрет. Но не станет игрушкой в руках этих людей. Он собирает волю в мысленно представленный кулак, впиваясь взглядом в удаляющуюся священную рощу, и готовится к следующему шагу, к следующей возможности, которая должна предоставиться. Скоро. Она должна предоставиться скоро.              

***

             Телега скрипит, подпрыгивая на ухабах дороги. Каждый толчок – новый виток боли в раздробленной лапе Аямэ. Он стискивает зубы до хруста, подавляя стон. Цепи на запястьях и щиколотках ледяными змеями впиваются в кожу, глумясь над его ослабевшей магией. Но внутри, под слоем боли и унижения, разгорается гнев, чистый и первозданный.              Чёртовы люди, наживающиеся на чужих страданиях! Упивающиеся властью и жаждущие боли! Ненавижу!              Дорога кажется бесконечной. Деревня, куда его везут, – это скопище убогих хижин и запаха немытых худых лошадей, а рынок – просто грязная площадь с кричащими торговцами и любопытствующей, толпой. Клеть с «диковинным зверем» быстро становится центром внимания: некоторые осматривают с интересом, спрашивая, действительно ли они поймали кицунэ, другие же ворчливо игнорируют со словами: « В прошлый раз вы тоже мёбу привезли, а что оказалось? Обычный зверь с бешенством ». Аямэ лежит, притворяясь полумертвым, сквозь полуприкрытые ресницы наблюдая за ними. Эти жадные глаза, пальцы, тыкающие в прутья, смешки.              Черви. Все они – черви.              Покупатель находится быстро. Не даймё, а местный богач, ростовщик с жирными пальцами и глазами-щелочками, полными неприкрытой похоти. Он разглядывает Аямэ не как диковинного зверя, а как… товар иного рода. Его взгляд скользит по изящным линиям тела лиса, задерживается на тонкой шее, на бессильно опущенных ресницах.              — Он может в человека? – сипло спрашивает богач у главаря охотников, не отрывая глаз от клетки. Его словарный запас невероятно скуден, говорит он тяжело, с постоянными придыханиями, и едва шевелит пальцами, отсчитывая необходимую сумму.              — Должен, господин Кадзивара, – льстиво отвечает охотник. – Ранен сильно, но… попробовать можно. Вид у него юный, нежный… Мы видели. Альфами кицунэ практически никогда не бывают, а вот как омеги они нежные словно лепестки распустившихся бутонов сакуры. Попробуйте, не пожалеете!              Кадзивара хмыкает, удовлетворенно поглаживая свой двойной подбородок. Сделка заключена. Клеть втаскивают в темный, пропахший ладаном и пылью амбар – временное хранилище перед « пробой ». Охотники, получив задаток, удаляются, хихикая и перемигиваясь. Остается только Кадзивара и его тучный слуга у двери.              Богач дожидается, когда небольшая фигурка увеличится в размерах, и приближается к клетке, ключом скрипит в замке. Аямэ не двигается. Он чувствует запах пота, дорогих, но прогорклых благовоний и нездорового возбуждения, исходящего от человека. Сейчас. Сейчас или никогда.              — Ну-ка, покажись, лисёнок, – сипит Кадзивара, грубо хватая Аямэ за плечо и вытаскивая его из клетки на грязный земляной пол, звякнув холодными цепями.              Боль в ноге, где-то в лодыжке, вспыхивает ярким смертоносным огнем, вышибая дыхание. Омега падает на бок, свернувшись калачиком, его человеческое обличье – юноша лет шестнадцати в изорванном, испачканном кровью и грязью светлом кимоно – выглядит предельно хрупким и беззащитным. Идеальная жертва. Вместо серебристой шерсти в свете блистают пепельного оттенка волосы, глаза – всё такие же умные, припорошенные фальшивой робостью и страхом. На его фарфоровом маленьком личике находятся несколько родинок, одна из них таится под нижним веком – символ божественной красоты. Кадзивара разглядывает россыпь родимых пятен на его обнаженной ключице, Аямэ сжимает воротник одежды, пытается прикрыться, но мужчина успевает заметить проскользнувший розовый сосок и мягкость груди. Ножки – стройненькие, почти ничем не спрятанные, ручки – тоненькие, нежные, наверняка бархатистые и нецелованные.              Правду говорят, что кицунэ – прекрасные любовники.              — Ох, бедняжка… – Кадзивара присаживается на корточки, жирные пальцы тянутся к юношескому лицу, касаются щеки, скользят по линии челюсти. Запах человека, его алчность и похоть обволакивают Аямэ, как ядовитый туман, сквозь который видно только его золотистые радужки. Как же мерзко. – Какое нежное создание… Говорят, вы, кицунэ, сладки на вкус во всех смыслах…              Пальцы опускаются ниже. Шершавые подушечки скользят по шее, к воротнику. Они робко, но настойчиво забираются под ткань, касаясь ключицы. Аямэ сдерживает рвотный спазм. Гнев внутри него перестает тлеть – он взрывается, превращаясь в обжигающее пламя ярости.              Кадзивара замирает, очарованный дрожью под своей рукой, принимая её за страх. Сколько таких лисиц прошли через него, все кусались, пытались вырваться, но за годы пользования услугами потусторонних красавиц он научился их усмирять. Этот – редкий, удивительный экземпляр, поджимающий под себя все четыре хвоста и прячущий уши. Кадзивара расслабляется, видя его дрожь. Он не замечает, как янтарные глаза под темными ресницами вспыхивают ярче раскаленного металла. Не чувствует, как воздух вокруг Аямэ начинает вибрировать, наполняясь чем-то диковинным, и как он закусывает до крови губу, стараясь не вскрикнуть.              — Вот так… расслабься, красавчик… – шепчет богач, его рука опускается еще ниже, к мягким бёдрам, пальцы жадно сжимают тонкую ткань, пытаясь сорвать её и раздвинуть ноги в стороны…              Сейчас.              Аямэ открывает глаза. В них – бездна накопленной, нечеловеческой ярости и холодная решимость. Его губы, окровавленные от укуса, растягиваются не в улыбку, а в оскал, обнажая слишком острые клыки. Кадзивара в ужасе отдергивает руку – Аямэ, собрав последние капли ослабленной магии, всю свою ярость, фокусирует её не вовне, а вовнутрь тела человека.              Не в сердце. Не в мозг. В кишечник.              Дар Инари – это жизнь, рост, благословение урожая. Но в руках оскверненного, загнанного в угол кицунэ, она может стать иной. Чистой, неконтролируемой силой роста… там, где ее быть не должно.              Кадзивара вскрикивает, издаёт короткий, недоуменный звук, его глаза расширяются до предела, рот открывается в беззвучном крике. Он хватается за живот, который вдруг неестественно, чудовищно вздувается под дорогим шелковым кимоно. Из его горла вырывается булькающий стон. Внутри него, с жутким, мокрым хлюпаньем и треском рвущихся тканей, что-то растет со скоростью бамбука. Колючие побеги дикого терновника.              Кимоно рвется. Кожа натягивается, становится прозрачной, багровой, и затем – взрыв плоти. Из разорванного живота Кадзивары вырывается фонтан крови и внутренностей, перемешанных с острыми, черными, быстро растущими ветвями. Они впиваются в земляной пол, в стены амбара, обрызгивая все вокруг алым туманом. Хлюпающий, булькающий звук наполняет помещение.              Слуга у двери застывает на мгновение, его лицо становится мелово-белым, потом он поворачивается и блюет, прежде чем с диким воплем выбегает наружу.              Аямэ лежит на полу, забрызганный теплой кровью и кусочками плоти. Цепи на его запястьях и щиколотках слабнут, превращаются в труху и остаются следом на тонких запястьях. Рана на ноге пылает адским огнем, перед глазами пляшут черные пятна. Он едва держится в сознании.              Омега поднимает дрожащую руку, смотря на капли крови (не своей), стекающие по пальцам. Его собственная всё ещё сочится, смешиваясь с лужами на полу. В воздухе стоит металлический запах смерти и сладковато-тошнотворный аромат распустившихся на мгновение – и тут же увядших – проклятых терновых цветов, проросших из кишок насильника. Всхлип срывается с пухлых окровавленных губ, когда Аямэ осознаёт весь ужас ситуации: если бы он помедлил…              Силы покидают его. Юноша видит слабый, едва заметный луч света, пробивающийся через щель в стене амбара. Рассвет. Хриплым, срывающимся шепотом, больше похожим на предсмертный хрип, он бормочет:       – Инари-сама… Прости… за осквернение… твоим даром…              Он поднимается на дрожащие ноги, снимает с мёртвого тела слой ткани, откладывает в сторону испорченный оби и, сморщив лицо от запаха, набрасывает его на худощавое тело. Ножниц нет, укоротить и подшить нечем, приходится разрывать пояс на несколько частей и, выбрав ту, что почище, обвязать вокруг талии, остальным он подпоясывает огромные рукава и низ, чтобы не волочить его по пыльной земле. Выбраться было легче, чем он ожидал: слуга, побежавший искать помощь, оставил дверь открытой. Сложнее было незаметно уйти, не привлекая внимания к себе и не потерять сознание.              Едва дойдя до сухих, лишённых листы деревьев, Аямэ падает. Выползает из-под кимоно белоснежным лисёнком с окровавленной лапой и отползает в сторону, стараясь спрятаться среди небольшого скопления листвы. Он поспит, проснётся и пойдёт дальше. Вернётся в храм и никогда не выйдет.              И никаких людей поблизости.              

***

             Рассвет не приносит тепла в дом семьи Нишимура. Дым от очага, обычно густой и успокаивающий, сегодня редкий и чахлый. Минато, сжав кулаки, смотрит на спящую после прихода врача мать. На её лицо, на котором раньше всегда сияла яркая улыбка, точно такая же, как у самого Минато. Каждый вдох дается ей с усилием, звук – будто ржавая пила скребет по дереву. Глаза закрыты, веки синеватые и опухшие. Пальцы такие слабые, что она едва способна держать ложку.              « Опять хуже », – безнадежно думает Минато. Лекарь из соседней деревни только разводит руками да говорит о каких-то дорогих снадобьях, которые крестьянскому сыну не по карману. Два брата погибли два года назад в стычке с бандитами-ронинами, разоряющими окрестности из-за начавшейся где-то далеко междоусобицы, самый старший умер от голода, а отец слег совсем недавно от болезни. Две сестры, как полагается, вышли замуж – пусть и небогато, но зато обеспечили себе пристанище, унеся с собой часть скудного приданого. Остается он, четырнадцатилетний Минато, да угасающая мать. Поля дают меньше, налоги даймё душат, а зима всё ближе.              Минато даже не уверен, что сможет её пережить.              Он подбрасывает в очаг последние тонкие веточки. Когда-то, ещё лет пять назад, они относились к небольшому числу средних крестьян: жили небогато, но всегда хватало на еду, дать нескольким знакомым в долг и даже держать дом в целости. Теперь же, когда отец умер, денег стало катастрофически мало. Дров не остается. Травы, которые он собирал все лето по совету старой соседки, тоже подходят к концу, а матери лучше не становится. Отчаяние, холодное и липкое, стискивает сердце мокрыми руками, вынуждая немощно прикусить губу.              — Мама, – шепчет он, наклоняясь к почти не подающей признаков жизни женщине. – Я в лес схожу. За дровами. И… может, ещё трав найду.              Та не открывает глаз, лишь слабо кивает. Ее рука, костлявая и ледяная, на мгновение сжимает его пальцы с удивительной силой – будто показывает тем самым своё беспокойство за единственного оставшегося сына, а потом ослабевает. Альфа быстро вытирает рукавом предательски навернувшиеся слезы. Слабость – роскошь, которую он не может себе позволить. Он хватает старый, тупой тесак для хвороста, потрепанную сумку и выходит наружу. Воздух колючий, пропитанный запахом сырой земли, опавших листьев и… далекого дыма. Где-то горит. Опять. Конец года не обещает ничего хорошего.              Лес за деревней знаком ему как пять пальцев. В глубоком детстве, когда всё было хорошо, отец, жизнерадостный и крепкий собой альфа, учил его охоте, а братья брали играть в прятки – благодаря этому он знает каждую скрытую тропинку, по одной из которых он ступает в самую глубь. Но сегодня лесная чаща кажется Минато совсем другой. Тени от голых ветвей ложатся на землю как черные трещины, под ногами будто копошатся змеи, а из темени на него кто-то недобро поглядывает. Он торопливо собирает валежник, связывая древесину в вязанки, остро чувствуя, как мерзнут пальцы и опилки впиваются в подушечки, создавая болезненные занозы. Взгляд скользит по знакомым местам, где летом росли нужные травы: аспидистра, фатсия. Сейчас – лишь пожухлая трава да колючие стебли. Надежда тает с каждым шагом.              Альфа забирается глубже, в овраг, где ручей еще не замерз, а под большими камнями иногда сохраняется зелень. И тут его нос улавливает странный запах. Резкий, непривычный, железный. Кровь? И что-то еще… металлическое, горьковатое. Порох? Минато видел однажды, как проезжавшие самураи стреляли из своих тэппо по воронам. Этот запах похож, но сильнее, острее.              Он осторожно движется на запах, раздвигая кусты орешника. И замирает.              На берегу, в промерзлой траве, лежит лисёнок. Маленький, белый комочек, чей вид заставляет сердце Минато сжаться. Зверек страшно изранен. Правая задняя лапа представляет собой кровавое месиво, неестественно вывернутое, белая шерсть на боку опалена, слиплась от крови и гари, превратившись в грязно-серый комок, на голове – темное пятно запекшейся крови. Он лежит неподвижно, лишь слабое, почти незаметное движение бока выдает, что он еще дышит. Запах крови и пороха идет от него.              « Охотники », – мелькает в голове. Подстрелили и бросили умирать.              Минато осторожно подходит ближе. Лисёнок мал, размером с крупную кошку. Шерсть, где не запачкана, необычайно белая, чистая, почти сияющая даже в сером свете. Он выглядит хрупким, беззащитным и обреченным. Чувство жалости делает жгучий укол. Животное мучается. Рана страшная, лапа раздроблена. Выжить шансов нет. Зима на носу, еды и так не хватает. Даже такой маленький зверек… его белая, необычного окраса шкурка могла бы принести немного монет. Или мясо… хоть какая-то пища для больной матери. Мысль о том, чтобы оставить мать голодной, пока этот зверь медленно умирает в муках, кажется глупой, почти живодёрской.              Минато сглатывает. Его пальцы сжимают рукоять тесака и он поднимает его. Лезвие, хоть и тупое, может перерубить тонкую шею быстро, без лишних страданий. Это будет необходимое милосердие.              Он делает шаг вперед, нависая над маленьким телом. Лисёнок не шевелится. Он заносит тесак.              И в этот миг лисёнок открывает глаза.              Янтарные. Не просто желтые, как у обычных лис, а глубокие, горячие, как жидкое золото. Такие осознанные. В этих глазах нет ни страха, ни покорности – только ярость. Дикая, неукротимая, первобытная ярость существа, цепляющегося за жизнь из последних сил. Он смотрит сквозь Минато, ноздри дрожат, пытаясь втянуть воздух. Его крошечная грудь судорожно поднимается, пока он слабо дергает уцелевшей передней лапой, как бы пытаясь отползти, отодвинуться от грозящей гибели.              Лисёнок хочет жить.              Минато застывает с оружием в воздухе. Этот взгляд… Он видел это прежде. Это взгляд его цепляющейся за жизнь матери. Когда боль отпускает её на мгновение, и она открывает глаза – тот же самый, полный огня, отказывающегося гаснуть. Тот же хриплый, упорный вдох. Та же борьба, тихая и отчаянная, против неизбежного.              Рука альфы дрожит. Жалость, страх, голод – всё отступает перед этим желанием жить. Он не может. Не может убить его. Не может погасить эту искру борьбы против смерти, который так напоминает ему последнюю искру в глазах последнего родного и близкого человека.              Тесак со стуком падает на мерзлую землю. Минато опускается на колени рядом с лисёнком, его собственное дыхание становится прерывистым. Жалость, острая и щемящая, смешивается с чувством стыда за свои мысли. Он… собирался убить живое существо, решив, что имеет право распоряжаться его жизнью. Минато снимает свой поношенный, но теплый оби из грубой ткани, и осторожно, боясь причинить боль, поддевает лисёнка, стараясь не задеть страшную рану, и заворачивает дрожащий белый комочек в плотную ткань, оставляя только голову снаружи. Шерсть под тканью ледяная. Янтарные глаза, не теряя ярости, фокусируются на лице Минато. В них читается вызов, недоверие, но и капля недоумения.              — Ладно, упрямец, – тихо говорит юноша, поднимая сверток и прижимая его к груди, пытаясь согреть. Лисёнок слабо и вяло шевелится в попытке вывернуться, но сил на это у него явно нет. – Жить хочешь? Тогда не дёргайся. Что-нибудь придумаем.              Он оставляет тесак и почти пустую сумку – руки заняты. Дров он не набрал, целебных трав не нашел, вместо этого несет домой окровавленного, едва дышащего зверька. Вдруг это судьба? Может быть, его спасение принесет удачу? Может быть… может быть, мама поправится?              Шаг за шагом, оберегая ношу, Минато идет обратно к деревне, к холодной хибаре и угасающему очагу, а в руках его сопит маленький белый лисёнок.              

***

             Недели слились для Минато в один из раза в раз повторяющийся день сурка, а их давно требующий ремонта сарай превратился в тайный лазарет. Мать его, Макото, тонула в лихорадочном забытьи, лишь изредка просыпаясь на короткие, мучительные промежутки, когда Минато пытался заставить её выпить отвар или немного поесть, а под грубым настилом из веток и пожелтевшего сена, в углу, куда не падал свет от который день закрытого облаками солнца, жило маленькое пищащее нечто.              Лисёнок, названный Минато про себя Юки, оказался созданием неблагодарным и диким. Первые дни представляли сущий кошмар, будто перед юным альфой предстало существо из тёмного мира ёми. Минато, украдкой пробираясь в хижину с горсткой собранных трав и каких-то лекарств, вымоленных у сердобольных соседок, пытался промыть ужасную рану на лапе теплой водой и приложить размятые листья, и каждый раз Юки встречал его глухим рычанием, скаля крошечные, но острые клыки. Его янтарные глаза, теперь чуть более ясные, пылали ненавистью и страхом. Он царапался, как демон, оставляя на руках Минато тонкие, кровавые полосы, пытался укусить, истощая последние силы и, кажется, не испытывал никакой благодарности к спасителю. Он прятался под старые вещи, хранящиеся в сарае, которые следовало бы давным-давно выбросить, вылезал только под конец вечера, и то, чтобы улечься на мягкую лежанку из травы, листьев и пропахшей сыростью тканей. Иногда он терял сознание среди шкафчиков, корений и орудий для работы в поле, и Минато приходилось осторожно доставать зверька, разгребая хлам. После этого Юки просыпался и пытался покусать его за пальцы.              — Тише, чертёнок! – шипел Минато, прижимая извивающийся комок теплой, колючей шерсти к полу, одной рукой удерживая лапу, другой пытаясь сменить пропитанную сукровицей тряпицу. – Я же не съем тебя! Хотя мог бы… – добавлял он устало, чувствуя, как от голода сводит желудок.              « Боишься, маленький, я знаю. Я тоже людей боюсь. Злых, алчных, бесчеловечных – тех, что сделали это с тобой. Но не волнуйся, я никогда не причиню тебе зла », – думал он, когда всматривался в блестящие жёлтые глаза, полные настоящего испуга. Лапка сломана не простым взмахом рук или сдавливанием, явно поработало тэппо, разорвавшее плоть. И судя по тому, как сильно истощен лис, а его задняя лапа немного, но всё же ухожена, нелюди зачем-то пытались лечить его некоторое время, а потом выбросили. Интересно, почему?              Кормление проходило так же, как и лечение. Минато отдавал Юки львиную долю своей скудной еды: кусочки вяленой рыбы, которую выменял на последние монеты у рыбака, горстку риса, размоченного до кашицы, даже редкий кусочек курицы, добытый с огромным трудом. Он жевал пищу сам, а потом, разжимая пасть упрямого лисёнка, заталкивал её внутрь пальцем. Юки давился, плевался, но голод брал свое. Постепенно, очень постепенно, зверек стал есть чуть охотнее, хотя недоверие в глазах не угасало. Минато заметил, что Юки особенно жадно набрасывался на маленькие кусочки тофу, который приносил сосед в честь наступления священных дней харэ.              Силы возвращались к лисёнку медленно. Рана на лапе, хоть и не гноилась благодаря стараниям Минато, заживала мучительно долго. Юки научился передвигаться на трех лапах, подволакивая больную, но его движения были неуклюжими, а прыгать он не мог вовсе. Минато боялся оставлять его одного надолго – мать могла проснуться, или кто-то из соседей мог заглянуть. Макото рассказывала ему, в глубоком детстве, о том, что когда-то в Гокаяме почти все жители поголовно молились богине Инари. Та, благосклонная к их молитвам, каждый год дарила им богатый урожай и удачу в различных делах, что делало поселение одним из самых развитых. Однако, именно это привлекло сюда злых духов – злые лисицы ногицунэ пакостили, воровали скот, сжигали рисовые поля и убивали путников, уничтожая репутацию деревни.              После нашествия кицунэ культ Инари сошел на нет. Появились охотники на лисиц, в Гокаяму стали приезжать монахи, чтобы обезопасить дома от этих демонов. Убивали всех лис без разбора, не осознавая, кто перед ними: простой лесной зверь, приносящая удачу мёбу или зловредная ногицунэ. Лисиц здесь боялись как огня, но ещё сильнее ненавидели. Минато не мог позволить кому-то увидеть и убить Юки, особенно после того, как он потратил на него так много сил и времени. Да и жалко бедного. Толком ничего не видевший, совсем крошечный малыш, как и сам Минато, хотевший жить, бегать по лесу и есть сладкие ягоды. Решение пришло само собой, отчаянное и рискованное.              Он смастерил нечто вроде перевязи из старого, самого прочного отреза ткани. Аккуратно, под жадным, недоверчивым взглядом янтарных глаз, он поместил Юки внутрь, так, чтобы больная лапа была защищена, а голова могла в какой-то момент высунуться наружу, миновав вырез воротника дзюбана, затем надел поверх свой поношенный рабочий хаори и затянул пояс потуже. Лисёнок оказался удивительно компактным, под просторной крестьянской одеждой его присутствие было почти незаметным, если не считать небольшой выпуклости и редкого, едва слышного шороха или ворчливого писка.              Так Минато и ходил – на рисовое поле, собирать хворост, к ручью за водой. Юки сидел, затаившись маленьким, теплым, дышащий комочком у его сердца. Иногда он засыпал, иногда нервно елозил, заставляя Минато прикрывать «выпуклость» рукой, будто от боли, чтобы не привлекать к себе внимание, и постанывать, дабы заглушить приглушённые тявканье до его начала. Но Юки молчал, ни разу не издал звука на людях. Это было чудом.              

***

             Проходит три недели.              Солнце печет немилосердно, отражаясь в теплой нагретой воде, смачивающей обширное рисовое поле. Минато, согнувшись в три погибели, ухаживает за посевами под внимательным взглядом нескольких взрослых и под вздохи таких же подростков как и он. Спина ноет, пот заливает глаза, под хаори, на груди, душно и влажно. Юки ворочается, явно недовольный жарой и теснотой, его мелкие коготки слегка царапают кожу Минато через ткань рубахи.              — Эй, Минато-кун!              Минато вздрагивает, инстинктивно прижимает руку к груди. К нему подходит сосед, старик Дзиро, такой же согнутый жизнью крестьянин. Его лицо изборождено глубокими морщинами, как высохшее рисовое поле. Альфа он добродушный, давно живёт один, лишь внуки иногда приезжают к нему, чтобы навестить старика и подлатать старый ветхий домишко. Несмотря на предложения уехать из Гокаямы, Дзиро остаётся здесь, заботясь о лишённых родителей детях: « Я здесь родился, здесь и умру ».              — Дзиро-сама, – кивает Минато, стараясь дышать ровно. Под дзюбаном движение затихает – Юки замирает, насторожившись.              — Как мать? – спрашивает Дзиро, прислоняя мотыгу к бедру и вытирая пот с лба грязной тряпицей. Работает он с утра до ночи, коротая свой досуг, и из-за этого почти не разгибается, ходит с мотыгой вместо трости и постоянно кряхтит. – Слышал, опять хуже.              — Да… не встает почти, – тихо отвечает он дрожащим голосом. Последний раз Макото могла сделать что-то самостоятельно несколько месяцев назад. – Дышит тяжело. Лекарь говорит, нужны особые травы, коренья и лекарства… которых нет, – он мысленно перебирает жалкие травинки в своем тайнике, зная, что их недостаточно. То, что может спасти его мать, либо стоит как два их небольших дома, либо находится не в округе деревни, из которой Минато не может уехать. Боится оставить женщину одну.              Дзиро тяжело вздыхает, издаёт звук, похожий на скрип старого колеса.              — Эх… На всё Божья воля, Минато-кун. Нам, людям, не понять её замыслов. Моя старуха тоже… помнишь? Ещё три весны назад упокоилась, та же хворь. Ничего не помогло, – в его тоне нет злобы, лишь понимание и усталость от постоянных лишений и невзгод. – Ты молодой, крепкий. Вытянешь. А мать… молиться надо. Хотя, не думаю, что боги посмотрят на наш муравейник. Особенно после того, как даймё отдал приказ, разрешающий умерщвлять лисиц. Богиня Инари отвернулась от нас, оттого и все беды.              Минато кивает, не в силах сказать ни слова. Горечь подкатывает к горлу. Вытянешь. Легко сказать. Под одеждой Юки снова шевелится, будто улавливая его волнение. На этот раз движение не нервное, а… какое-то осторожное, словно теплый комочек прижимается чуть плотнее. Успокаивает.              — Работать надо, Дзиро-сама, – бормочет Минато, снова хватая ёмкость для сбора риса. – Зима не за горами. Рис плохой нынче, но собирать его надо.              — Плохой, – подтверждает Дзиро, плюнув в грязную воду. – И налоги не уменьшаются, наоборот растут. Как выживем… – старик качает седой головой, берет мотыгу и бредет дальше по полю, сгорбившись под невидимым грузом.              Минато остается один. Он выпрямляется на мгновение, глотнув горячий воздух. Рука снова ложится на грудь, на теплую выпуклость под тканью. Он чувствует под пальцами ровное, спокойное дыхание спящего теперь, кажется, лисёнка. Упрямый, дикий зверь, который живёт вопреки и прячется под крепкой мужской грудью, надеясь спрятаться. Осознаёт опасность, будто понимает человеческую речь.              — Слышал, Юки? – шепчет он так тихо, что только лис у его сердца может уловить его неразборчивое бормотание. – Наступил период сюбун, нам нужно собрать остатки риса и заплатить налог как можно скорее.              Он снова наклоняется к грязи, шагает по размягченной почве и руками собирает белые крапинки, перемещая их в тару. Его ещё и нужно промыть... Пот катится по спине, мурашки пробегают по рукам, когда ветер проходится по мокрым конечностями. Поток воздуха гонит с собой черные тучи, знаменующие приближающийся дождь.              Проходит еще несколько дней, наполненных тяжким трудом и тихим отчаянием. Макото почти не приходит в сознание, лишь стонет от боли, её дыхание – хриплое, сухое. Минато работает до изнеможения, молит у соседей, таких же обедневших крестьян как и он, несколько монет с каждого дома, чтобы купить немного лишней еды и каких-то обезболивающих. Юки заметно окреп. Его шерсть, чистая и ослепительно белая, как первый зимний снег на вершинах, кажется, светится изнутри в лунные ночи. Рана на лапе затянулась прочным рубцом, хромота осталась, но он бегает на трех лапах уверенно и иногда пускает в ход четвертую, превозмогая боль и воодушевляя Минато, наблюдающего за попытками ходить полноценно. Его янтарные глаза потеряли ярость, сменившись настороженным наблюдением. Он всё ещё рычит при необходимых осмотрах, но уже не кусается и иногда позволяет погладить белоснежный загривок, издавая тихое урчание. Постепенно Юки привыкает к нему, даже сам подходит, устраивая мордочку на сильном твёрдом бедре.              Одним вечером, после сложного каторжного дня (они уплатили налог, наконец собрав весь оставшийся рис, и постепенно начали готовиться к приближающимся холодам), Минато едва дотаскивает себя до дома. Он бросает хворост у очага, проверяет дыхание матери – слабое и едва ощутимое, кормит её с ложечки, уставшую от постоянного нахождения в лихорадке, и дает лекарства. Юки, которого уже не нужно носить с собой, ждет в углу, свернувшись беленьким шаром. Теперь он дожидается мальчишку здесь, иногда покусывая еду, что альфа ему оставляет на день. Всё равно мать его не увидит, а посторонние не войдут. Даже если кто-то и явится на порог, Юки мгновенно спрячется, всё ещё боящийся людей. Особенно сильно он дрожит перед взрослыми альфами, с омегами, детьми и стариками он более спокоен.              Минато слишком устал. Он отламывает кусок лепешки, делит пополам, одну половину кладет возле Юки, другую съедает. Потом падает на подстилку рядом с разгорающимся очагом. Последнее ощущение – легкий вес Юки, устраивающегося теплым комочком у его спины, и его тихое согревающее дыхание, постепенно умолкающее по мере того, как Минато гладит его, лениво работая рукой. Ещё месяц назад он бы не позволил ему лежать вот так, перебирая мягкую шёрстку, начал бы шипеть и вырываться, и по итогу забился бы куда-нибудь в угол, не давая приблизиться. За всё это время Юки значительно успокоился.              Полная луна льет серебристый свет в окошко дома семьи Нишимура. Юки лежит рядом со спящим юношей, но не спит. Его янтарные глаза горят внутренним светом. Внутри него что-то меняется. Сила, подобная лунному сиянию, струится по жилам, зажившая рана горит приятным теплом. Он поднимает мордочку, аккуратную и будто бы ставшую пышнее за счёт выздоровления, и смотрит на ночное светило, отражающееся в его увеличенных зрачках.              Он осторожно встаёт на три лапы. Его белоснежная шерсть начинает светиться интенсивнее, становясь неосязаемой дымкой, лунным туманом. Кости мягко хрустят, меняя форму, лапы удлиняются в руки и ноги. Морда отступает, оставляя человеческие черты. Его хвост, длинный и пушистый, превращается в четыре, а затем исчезают вовсе, оставляя лишь эфемерное свечение на мгновение. На ледяном полу, омытый серебристым светом, стоит Аямэ. Совершенно обнаженный перед осенним воздухом и взглядом мраморного диска, проглядываюшего сквозь окно. Его кожа кажется фарфоровой в лунных лучах, длинные пепельные волосы ниспадают на плечи. Он дышит глубоко, ощущая лёгкое головокружение после перевоплощения впервые за столько времени. Он оглядывает убогую хижину, некогда бывшую неплохим домиком, и вглядывается в остатки роскоши, что утекла сквозь пальцы жителей после неминуемой смерти и лишений, приведших к упадку материального состояния. Аямэ видит двух спящих: женщину, лежащую на хорошем футоне, и мальчика, уснувшего на татами.              Его взгляд застывает на Минато. Молодой, совсем юный альфа спит беспокойно, кривит осунувшееся из-за худобы лицо. Дыхание неглубокое, иногда срывающееся на короткие стоны и тихое бормотание. Ему снится кошмар.              Аямэ откидывает голову набок, всматривается в его мускулистое несмотря на возраст тело. Помнит. Каждое прикосновение грубых рук, тепло его груди, когда он носил его с собой.              Юки. Грубое, совершенно банальное имя, которое обычно дают домашним животным за цвет их белой шёрстки.              Аямэ подползает ближе, смотрит на изможденное лицо. Этот альфа мог добить его, свернув шею, освежевать и питаться этим мясом ближайшие несколько недель, а шкуру продать за приличные деньги – за шерсть белой лисы дадут значительно больше, чем за обычную. Но он не стал этого делать. От него не исходит злых намерений – Аямэ, прожив в этом мире четыреста лет, научился распознавать аромат лжи и алчности, исходящий от некоторых людей вперемешку с удушающим феромоном, который ёкаи чувствуют особенно остро.              Кицунэ вздыхает. В его груди разливается чувство слепой благодарности, требующей воплощения. Всегда, когда человек спасает мёбу, она обязана отплатить ему невиданной щедростью за бескрайнюю доброту, но этого не случалось так давно, что Аямэ даже не знает, что ему следует сделать. Отплатить удачей? Благородно. Обеспечить прилив денег, поднять статус и вернуться в храм, будто ничего и не было.              « Они умрут после наступления зимы », – предсказывает кицунэ. Деньги не смогут вылечить находящуюся одной ногой в загробном мире женщину, старую омегу, что за всю свою жизнь сделала столько светлых дел, что невозможно пересчитать. Вернувшийся статус земледельца среднего уровня не вернёт добросердечному Минато умершую мать, не заменит смех братьев, а уход Юки сломает его окончательно. Нужно что-то другое.              Аямэ колеблется. Он шевелится, еле волочит сломанную ногу, и шипит от тупой боли, растекающейся по ступне горячими волнами. Каждое движение даётся ему с трудом.              Стоит ли ему уйти? Покинуть прямо сейчас того, благодаря кому он выжил, и забыть об этом альфе навсегда? Оставить на верную смерть человека, что отказался убивать его не из выгоды, а из-за огромного доброго сердца?              Он делает тихий вдох и тянет руку не к двери, ведущей наружу, а к Минато, нежно кладет ладонь ему на лоб. Кожа горячая, влажная. Аямэ закрывает глаза, тонкое, золотистое тепло струится из его ладони. Переливается сизыми оттенками, меняется с горячей охры на нежную морскую лазурь, из пальцев впитывается в чужую кожу. Минато глубже вздыхает во сне, разжимает кулаки. Дыхание выравнивается.              Аямэ убирает руку. Его пальцы, тонкие и бледные, на миг зависают в воздухе, прежде чем опуститься на собственное колено. Он пристально изучает лицо спящего мальчика в лунном свете, пробивающемся сквозь щели стен.              Лицо его не назовешь красивым в привычном смысле. Кожа, смуглая от солнца, сейчас кажется сероватой от усталости и недоедания. Щеки впалые, слишком резко очерченные для его почти пятнадцати лет. Под глазами – глубокие и темные, почти синие тени. Губы сухие, чуть потрескавшиеся, слегка приоткрытые в беспокойном сне. Волосы, темные и непослушные, слипаются на лбу от поста, несколько прядей упали на высокий, упрямый лоб. На переносице – тонкая белая линия старого, едва заметного шрама, память о какой-то детской стычке или падении. Руки, видимые из-под рукава грубой рубахи, лежат на груди – ладони в мелких царапинах и свежих мозолях, пальцы узловатые от работы, ногти коротко обломаны и въелась грязь.              Кицунэ видит упорство в его резкой линии сжатых даже во сне челюстей, в глубокой складке между бровями, не исчезающей даже в покое. Это лицо – карта борьбы, ежедневной, безжалостной борьбы за существование, за горсть риса, за здоровье матери против болезни. И Аямэ, проживший века, знающий цену легкости и изяществу, восхищен этой грубой силой.              Он видит доброту. Не слащавую, не показную. Она светится в мягкой линии губ, когда они не искажены болью или усилием, когда он подкармливает бродячих мимо дома кошек, отдаёт маленьким детям свои старые игрушки, больше ему ненужные, помогает старикам и юным омегам. Его костяшки сбиты в недавней драке – на днях помогал девушке отбиться от более взрослых альф. И никогда он не ждёт чего-то взамен. Ему достаточно простой благодарности.              Аямэ, раньше веривший в человечество и потерявший остатки этой веры, когда попал в лапы охотников и почувствовал на себе похотливый взгляд Кадзивары, потрясен этой искренностью. Он осторожно, бесшумно ложится на Минато. Прямо на его грудь, обнаженным телом к его поношенной рубахе. Голова Аямэ ложится чуть ниже подбородка, волосы рассыпаются по груди. Вес легок, но ощутим. Человеческое тепло Минато, знакомое и успокаивающее, обволакивает его наготу, его худощавые аккуратные ноги, стройные длинные руки и хрупкие узкие плечи. Аямэ прикрывает глаза, не спит. Он слушает ровное биение сердца под своей щекой. С его пухлых розовых губ срывается восхищённый вздох. Он касается пальцами его подбородка, скользит по линии челюсти и остаётся на щеке, большим пальцем проходится под дрожащими веками.              Ещё никогда он не видел человека так близко. Не вдыхал прежде аромат шафрана, исходящий от пахучей железы, не касался ровного носа, не слышал мирного дыхания и сердцебиения. Не ощущал такого покоя, забыв о страхе и ненависти.              « Спи, Минато, – думает омега, растворяясь в этом спокойном ритме, – отдохни. А утром… Я постараюсь отблагодарить вас, принесу в ваш дом благословение Великой Инари. Всё для тебя и для нее. Это мой дар. Моя благодарность ».              

***

             На следующий день Юки перестаёт быть просто диким лисом. Его страх перед Минато испаряется окончательно, теперь он похож на молчаливое домашнее животное, сидящее под скамьей, пока тот чинит прохудившуюся крышу. Он спит свернувшись клубком у его ног, пока подросток ест скудный ужин, даже сопровождает его на дальнее поле, терпеливо ожидая в тени куста, пока Минато трудится. Сборы урожая не кончились, остались ещё несколько культур, которых следует собрать до первого снега.              Вечер выдаётся относительно теплым. Минато с парой таких же усталых подростков – Аратой и Даики – перебирают злаки. Работа тяжелая, грязная, но разговоры, пусть о скудном урожае, о больных матерях и зловещих слухах о приближающихся войсках, скрашивают монотонность.              — …а у господина Сатоши корова отелилась! – Арата выпрямляется, потирая поясницу. Самый позитивный из них, он всегда собирает различные сплетни, чтобы потом перетереть всем кости. – Телка, говорят, крепкая. Повезло старику.              — Повезло? – фыркнул Даики, раздавливая жирного жука, пытающегося заползти в таз. Хоть кто-то в этой деревне хорошо питается. – Только налоги платить больше. Даймё тут как тут, если что пожирнее крысы завелось.              — Всяко лучше, чем у меня, – вздыхает Минато, вычерпывая мутную воду деревянным ковшом. – У нас… – он хотел продолжить но замолчал. Говорить о матери всё равно что ковырять открытую рану, да и парни и без слов знают о состоянии госпожи Нишимура.              — …а у тебя, Минато-кун, мать как? – спрашивает Даики, опираясь о стену. – Папа видел, как ты в лес ходишь за особыми кореньями. Нашел что?              Минато машинально кивает, его рука привычным жестом тянется к груди, под потертый хаори, где обычно теплеет немного подросший комочек. Его пальцы нащупывают лишь грубую ткань рубахи. Ничего.              — Юки? – имя вырывается у него шепотом, глаза бегают по пыльной земле двора, где они сидят. Он резко откидывает полы хаори, оглядываясь под ноги, вокруг. Только грязь, рисовая солома, и немного рассыпанные пшеница с просо. Лисёнка нет.              Паника, острая и ледяная, заставляет сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание.              — Минато-кун? Ты чего? – хмурится Даики.              Но Минато уже не слышит. Юки пропал. Исчез. Сбежал. После всех недель… просто ушел? Мысль о том, что лисёнок, окрепнув, просто вернулся в лес, кажется естественной, логичной, но она разбивает что-то внутри Минато. Юки стал верным товарищем, что забавно таскал ему мышей в качестве угощения, надеясь, что человек будет есть вместе с ним, и что доказывал, что все невзгоды можно пережить, если опереться друг на друга. А теперь… пустота.              Он срывается с места под возгласы товарищей и наблюдающих за его странным ступором деревенщин, летит к дому, сметая на пути курицу, не слыша ругани старухи у колодца. Добравшись до дома, Минато, задыхаясь, распахивает скрипучую дверь.              Очаг едва тлеет, освещая хижину неровными, дрожащими всполохами. И в этом прыгающем свете альфа видит, как на тонком, потрепанном одеяле, постеленном сверху футона, сидит Макото. Не лежит, а сидит, опершись спиной о стену. Её лицо, обычно обращенное к потолку в забытьи, повернуто к очагу, и на коленях, свернувшись в ослепительно белый шар, мирно спит Юки.              Макото улыбается. Слабо, едва заметно, но улыбается! Её глаза, обычно мутные от лихорадки или закрытые, распахнуты, пламя придаёт её тёмным глазам, в которых светится не бред, а ясный, теплый свет, винный оттенок. Она смотрит на спящего лисёнка, и одна её худая, серая рука лежит на его белоснежной шерсти, нежно поглаживая.              — Ми… нато? – её голос звучит тихо, хрипловато, но узнаваемо. Почти так же, как до того, как она начала кашлять кровью.              Минато замирает на пороге, не может пошевелиться. Не может дышать. Паника, усталость, грязь – все это улетучивается, оставляя только потрясение и нахлынувшую волну такого облегчения, что ноги подкашиваются, и он хватается за косяк.              — Ма… ма? – шепчет он, с трудом выдавливая слова. – Ты… ты сидишь? Ты… – он не может договорить. Его взгляд перебегает с лица матери, на котором глубоко засели тени, на спящего лиса. – Юки… ты здесь…              — Он… пришел недавно, – тихо говорит Макото, её пальцы снова начинают двигаться по шелковистой шерсти. Голос слаб, но слова понятны. – Теплый… Такой тихий. Лег… сюда, и… стало легче дышать.              Минато подходит ближе, опускается на колени у постели. Он смотрит на мать, на лисёнка, потом снова на мать. Слезы, горячие и неудержимые, текут по его грязным щекам. Он не плакал с тех пор, как умер отец.              — Ты… тебе лучше? – спрашивает он, не веря.              — Слаба… очень слаба, – отвечает Макото. Она кашляет, но это уже не тот разрывающий грудь хрип, а лёгкий мимолётный спазм, как при простуде. – Но… голова ясная. И дышать… не так больно, – она смотрит на сына, и в её глазах отражается его перепачканное заплаканное лицо. – Минато… прости, сынок. Заставила тебя страдать…              Он качает головой, не в силах говорить. Его рука дрожит, протягивается и касается сначала теплого бока Юки, потом худой руки матери. Они здесь. Оба. Живые. Мама говорит с ним. А Юки… Юки лежит на её коленях. Не ушёл, просто вернулся домой, чтобы забрать недуг. Лисёнок открывает янтарные глаза, не рычит, не пугается, лишь лениво потягивается. Его хвост на мгновение пушится в отблесках огня, тень двоится в глазах альфы, разделяется на четыре одинаковых кончика, а затем сливается в один. Юки зевает, показывая крошечные острые клыки, и утыкается мордой в одеяло на коленях Макото, как бы говоря: « Всё в порядке. Я сделал всё, что мог ».              Минато не понимает, что происходит. Чудо? Везение? Но глядя на спокойное лицо матери и на животное в её коленях, он знает одно: Юки принес с собой что-то невероятное. И Минато, опуская голову на край постели рядом с матерью и касаясь лбом белоснежной шерсти лисёнка, впервые за долгие месяцы чувствует, как тяжелый камень страха и отчаяния внутри него начинает рушиться.              

***

             Два года проходят невероятно быстро.              Выздоровление Макото проходит медленно, но эффективно. Слабость отступает, кашель утихает, через несколько недель и вовсе исчезает, глаза снова обретают ясность. Однажды утром, к изумлению сына, она – впервые с тех пор как болезнь сразила её – садится за старый, пылившийся в сарае ткацкий станок. Первые нити неровные, её руки с непривычки дрожат, но работа получается аккуратной и изящной. Теперь стук челнока – привычный, успокаивающий звук, сопровождаемый пением сверчков и шелестом деревьев.              Рис, который Минато обрабатывает с привычной тщательностью, вдруг даёт урожаи, которых не видели со времен, когда господин Нишимура был жив. Сборы выходят не сказочно богатые, но… отличительно хорошие по сравнению с прошлыми годами, достаточные, чтобы не только уплатить налог, но и продать излишки. Деньги вновь появляются в семье Нишимура, им удается погасить долги, копившиеся годами, купить маме новые, крепкие нити и новое, красивое цветное кимоно. Они возвращают себе былой статус, с низов поднявшись на середину и укрепившись.              Юки больше не хромает, а его шёрстка лоснится здоровьем. Он следует не только за Минато, теперь он юрким хвостиком беззвучно плетётся и за Макото, и его присутствие будто творит настоящие чудеса. Стоит ему прилечь на краю поля – и усталость словно уменьшается, стоит ему свернуться у ног ткацкого станка – и челнок бежит ровнее и быстрее.              Самое странное происходит за едой. Юки никогда не трогает мясо или рыбу, он терпеливо ждёт, когда на низкий столик поставят вареный рис, кусочки тофу, тушеные овощи – только тогда подходит. Кладет белую морду на край столика и смотрит. Сначала на рис, потом на Минато, потом снова на рис.              — Опять вымогаешь, бандит? – ворчит альфа, но губы его растягиваются в неудержимой улыбке. Он берет щепотку самого белого, душистого риса и кладет на маленькую тарелочку, лежащий рядом со столиком специально для Юки. – На, хороший рис для хорошего лиса.              Юки аккуратно слизывает лакомство, следом его взгляд переключается на тофу. Юноша отламывает маленький кусочек, лис съедает и его. Только после этого ритуала – съедения именно риса и тофу – он удаляется на свое место, умывается и засыпает.              — Думаю, он заслужил даже больше, чем щепотку риса и кусочек тофу, – смеется Макото. – С тех пор как он появился у нас, удача повернулась к нам лицом.              Минато кивает, соглашаясь со словами матери. Юки – не питомец, он – благословение.              В один из вечером молодой альфа сидит на веранде. Последние лучи солнца окрашивают почти созревшие рисовые поля в цвета золота и охры, в оттенок похожий на цвет глаз Юки. За спиной мерно стучит станок матери, с тех пор как она вернулась к делу, они начали продавать и ткань, что прибавило к их состоянию немного лишних денег. Воздух теплый, пахнет влажной землей и жимолостью, соседские дети прыгают через образовавшиеся после дождя лужи, а у его ног, свернувшись привычным клубком, спит Юки.              Юки… Имя, данное по цвету. Удобное, неброское, легко запоминающееся. Но вдруг оно кажется Минато… обыденным. Слишком простым для того, с чьим появлением удача повернулась к ним лицом.              — Эй, малыш, – тихо зовет Минато, наклоняясь. Янтарные глаза тут же открываются, умные и странно человеческие. – Юки… Тебе нравится твоё имя?              Лисёнок просто смотрит на него. Ни виляния хвостом, ни радостного повизгивания, только спокойный, оценивающий взгляд.              — Не очень, да? – усмехается он и протягивает руку, гладит теплый загривок. – Слишком просто для такого важного господина. Надо бы что-то… достойнее.              Юки слегка наклоняет голову, будто прислушиваясь.              Минато перебирает имена, глядя в янтарные глаза:       — Хикари?              Лисёнок моргает.              — Сатору?              Юки зевает.              — Юкихиро?              Слишком сложно, не отзовётся. Зверёк лишь потягивается.              — Гин?              Не то.              Минато вздыхает. Что-то звучное, но не вычурное. Что-то… более человечное. Нежное, короткое, запоминающееся.              — Аямэ?              Юки не прыгает, не лает, но его тело мгновенно напрягается. Он поднимает голову, уши встают торчком, янтарные глаза расширяются и в них мелькает интерес. Он не сводит взгляда с Минато, медленно, очень медленно поднимается на лапы, подходит к нему и упирается лбом в колено, издавая тихий-тихий звук, похожий на счастливый писк, сопровождающийся лёгким вилянием хвостом. Да. Это оно. Моё имя.              — Аямэ… – повторяет Минато, пробуя имя на вкус. Такое обычно дают омегам, нежным как цветы ириса, кротким и послушным, и отчасти это похоже на него, на ластящегося к рукам лиса, ведущего себя тихо и неприметно, будто он уже был одомашнен и понимал все запреты с первого раза. Имя звучит из его уст тепло и ласково. Его пальцы снова погружаются в белоснежную шерсть у загривка лиса. – Значит, ты теперь Аямэ.              Лисёнок – Аямэ – снова упирается лбом в его колено, а потом ложится рядом, кладет голову ему на ногу. Его тело расслабляется совершенно, с безграничным доверием. Минато так и сидит, гладя теплую спину. Золото заката сменяется синевой сумерек, в доме стучит станок, пахнет рисом, тофу и из неоткуда взявшимся лёгким флером камелий. Долги выплачены, мать здорова, урожаи хорошие. Такого облегчения альфа не испытывал довольно давно.              Позже, когда луна поднимается высоко, Аямэ встает. Он подходит к спящей Макото, касается холодным носом её руки, получая во сне нежное поглаживание. Потом подходит к парню на веранде, смотрит ему в глаза своими бездонными янтарными очами, и бесшумно скользит в открытую дверь, растворяясь в темноту спальни, чтобы лечь там на новенький футон, купленный уже для Минато. Всё-таки, спать на нём удобнее, чем на лежанке из ткани.              

***

             Ночью в доме Нишимура тихо, только ровное дыхание Макото за перегородкой да треск последних угольков в очаге нарушает тишину. Минато за долгое время легко погружается в крепкий сон, а на груди, его свернулся пушистым белым пятнышком Аямэ. Его четыре хвоста (невидимые в человеческом восприятии) раскидываются веером, мягко накрывая бок Минато, как пушистое одеяло. Минато спит глубоко, умиротворенно, одна рука бессознательно лежит на теплой спине лиса.              Минато просыпается от странного ощущения. Не от холода – ночь теплая, и не от шума – тишина почти звенящая. От ощущения пустоты там, где секунду назад был теплый, дышащий зверёк. Он открывает глаза, ещё затуманенные пеленой сна, и свет, пробивающийся в щель окна, рисует на деревянном полу светлую как мрамор дорожку.              И в этом свете он видит фигуру.              Спиной к нему стоит юноша. Стройный, с длинными серебристыми волосами, доходящими почти до середины бедра и светящимися в лунных лучах. Он одет – Минато замирает, глаза широко открываются – в кимоно его матери. Старое, поношенное, цвета увядшего индиго, которое Макото носила до болезни. Оно слишком велико для незнакомца, спадает с одного плеча, обнажает тонкую ключицу, подвязано простым поясом-оби с блеклым выцветшим изображением пурпурных ирисов, нарисованных самой Макото. И юноша подкладывает в очаг несколько тонких щепок с почтительным, ритуальным движением, словно разжигает священный огонь, затем поправляет крышку на глиняном горшке с остатками риса. Движения плавные, бесшумные, полные странной, нечеловеческой грации.              Минато не дышит. Сердце бьется где-то в горле, гулко, как барабан в тишине. Он притворяется спящим, прищурив глаза до узких щелочек. Он не должен выдавать себя. Не должен спугнуть это… видение?              Юноша поворачивается, Минато едва сдерживает стон. Лицо по-человечески прекрасное: черты – тонкие, изысканные, как у резной статуэтки из слоновой кости. Высокие скулы, преимущественно прямой нос с едва заметной горбинкой и губы, кажущиеся нежно-розовыми даже в лунном серебре, такие пухлые и мягкие, оттенком подобные лепесткам цветущей сакуры. На мраморной коже темнеют несколько родимых пятен. Но главное – глаза, что светятся в полумраке мягким золотистым светом. Янтарные. Глубокие, бездонные, полные знакомой, острой наблюдательности и немного насмешливой искринки, припрятанной во взгляде. Этот взгляд принадлежит Аямэ.              Волна осознания, острая и сокрушительная, накрывает Минато. Кицунэ. Он спас не просто раненого зверя. Он приютил, выходил, кормил с руки мёбу, истинного слугу Инари. Все странности – выздоровление матери, удачные урожаи, любовь к рису и тофу, сама его невероятная белизна – все встает на свои места с жуткой, ослепительной ясностью. Это не сон. Это Аямэ. Его Аямэ. В человеческом облике. В кимоно его матери.              Юноша-кицунэ не замечает пристального взгляда. Альфа видит через распахнутую дверь в спальню, как он подходит к спящей Макото, поправляет на ней одеяло с нежностью, которой Минато не ожидал от холодного духа. Потом его внимательный взор скользит по дому, он глядит на ткацкий станок, на новый чайник, на циновки. Некоторое время он осматривает помещения, ходит из комнаты в комнату тихим шагом и начинает убираться там, где Макото не доставала, а Минато ещё не добрался, уставая на сборе огромного количества урожая. В один миг альфа видит, как из-под кимоно показываются четыре белоснежных хвоста. Они движутся сами по себе, точно смахивают пыль, а уши Аямэ, длинные блеклые кисточки, заменяющие человеческие, шевелятся на исходящие снаружи звуки.              Потом Аямэ поворачивается и направляется обратно к спальне Минато. Его шаги абсолютно беззвучны по полу, волосы колышутся при каждом движении и жидким серебром растекаются по свободной одежде, по полуобнажённым плечам. Нишимура мгновенно закрывает глаза, делает дыхание глубоким и ровным, как у спящего. Он чувствует приближение тепла, легкий аромат диких камелий и чего-то еще – свежего, как горный ветер после дождя.              Аямэ останавливается рядом. Минато чувствует его взгляд на себе – пристальный, изучающий. Долгий момент тишины, потом – шелест ткани. Кимоно цвета индиго мягко спадает на пол рядом, Минато чуть не подпрыгивает от неожиданности, но сдерживается. Он видит сквозь ресницы мелькание ослепительно белой кожи в лунном свете – лишь на мгновение. Потом – знакомое ощущение легкого веса, тепла и шелковистой шерсти на своей груди.              Аямэ снова свернулся лисом. Белым, теплым комочком. Он устроился поудобнее, положил голову на лапы, его бока начали равномерно подниматься и опускаться в ритме спокойного сна. Как будто ничего не произошло. Как будто он не стоял секунду назад в лунном свете как серебристоволосый юноша в одолженной старой одежде.              Минато лежит неподвижно. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. Он видел. Он знает. Он видел лицо духа, благодаря которому его мать вновь поднялась на ноги, а он отныне может сытно питаться. Лицо кицунэ, которого он вытащил из лап смерти, приняв за раненного лисёнка, а на деле притащил в дом служителя храма богини Инари, настоящего мёбу. Кицунэ, который ночами заботится о доме и, наверняка, молится за их благополучие.              Альфа не шевелится, не открывает глаз. Он просто лежит, чувствуя тепло и вес белого лиса на себе, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Страх? Нет. Трепет? Да. Но больше – глубокая, немыслимая благодарность, разливающаяся по продрогшему из-за ночного холода телу необходимым теплом. Впервые он оказался к миру духов так близко.              И под это тихое сопение у него на груди, Минато медленно, очень медленно снова погружается в сон.              

***

             Проходит еще несколько месяцев. Вести с полей сражений становятся всё тревожнее. Войны между провинциями начались ещё несколько лет назад, жители Гокаямы до последнего надеялись, что их это никогда не коснётся, однако все они ощущали дыхание войны на себе: налоги растут, по дорогам то и дело проходят мрачные отряды самураев или оборванные банды ронинов, а в воздухе постоянно висит запах далекого дыма.              Однажды, перед закатом, к дому Нишимура подходит отряд. Пятеро конных воинов в скромных, но крепких доспехах, под знаменем местного даймё.              — Нишимура Минато?              Минато, только вернувшийся с поля, замирает на пороге. За его спиной – мать, к ногам которой испуганным силуэтом прижимается Аямэ.              — Я, – отвечает Минато, кланяясь, пока сердце стучит где-то в висках.              — Даймё нуждается в сильных руках и верных сердцах, – говорит старший, не слезая с коня. Его взгляд оценивающе скользит по крепкой, хоть и худой фигуре Минато, по его натруженным рукам. – Многие наши земляки отчаянно защищали свои земли, пока не пали, и теперь твоя очередь. Ты призван стать син-дзамураи. Явись в резиденцию к восходу солнца послезавтра. С оружием, если есть, если нет – выдадим. Не явишься – сочтем дезертиром. Понятно?              Минато чувствует, как земля уходит из-под ног. Син-дзамураи. Возможность выбраться из статуса крестьянина, заработать почет или подписать смертный приговор. Он видел, как возвращались «новые самураи» – искалеченные, опустошенные, а то и вовсе не возвращались. Но отказаться – значит навлечь гнев даймё на всю семью. На мать. На Аямэ.              — Понятно, – его голос кажется ему чужим, но твердым. Он снова кланяется. – Буду к восходу.              Отряд, не сказав больше ни слова, разворачивается и уезжает, поднимая тучи пыли. Минато стоит, глядя им вслед, пока клубы не растворяются в багряных лучах заката, а после медленно поворачивается. На лице матери – смертельная бледность, в глазах – зарождающиеся слезы. Она знает. Знает, что это значит. Аямэ смотрит на Минато своими янтарными щелками, в них – животный страх и глубокая, бездонная печаль.              В вечер перед уходом в доме необычно чисто и тихо. Макото приготовила лучший ужин, на который способна: белый рис, немного маринованных овощей, кусок вяленой рыбы. Но никто не ест. Даже Аямэ, сидящий на своей лежанке, лишь вяло трогает лапой предложенный рис.              Минато собирает свой скудный узелок: складывает туда поношенную, но крепкую одежду, запас рисовых лепешек, маленький тесак отца – всё, что есть из оружия. В последний момент он оставляет его, решив, что матери будет в хозяйстве нужнее, особенно сейчас, когда на ближайший год она остаётся одна.              — Мама… – начинает он, но голос срывается.              — Молчи, сынок, – Макото поднимает руку. Глаза её мокрые, красные и опухшие. Ночью она очень долго рыдала и никак не могла заснуть. – Ты идешь по пути долга, иди с высоко поднятой головой. Держись, сражайся умно и самое главное: возвращайся целым, – она встает, подходит к нему, кладет на ладонь маленький, грубо вырезанный из дерева оберег – фигурку лисы. – Это… я вырезала. Пусть хранит тебя.              Минато сжимает деревянную фигурку, теплую от руки пожилой омеги. Он кивает, не в силах говорить, взгляд кидает на Аямэ. Лис сидит неподвижно, как статуя из белого нефрита.              — Аямэ… – альфа опускается на колени перед ним. Смотрит в янтарные глаза, в которых отражается горящий хворост и его собственное лицо. – Я… я должен идти.              Лис стоит у порога. Белый, неподвижный, как изваяние из снега. Его янтарные глаза горят в сером свете утра. В них нет привычной наблюдательности, есть только… нечеловеческая боль. Глубокая, тихая, звериная боль расставания. Минато опускается на одно колено, протягивает руку, не для того чтобы погладить, а просто… коснуться. Прикоснуться к теплой, шелковистой шерсти.              — Смотри за ней, – шепчет он едва слышно. – И береги себя.              Аямэ не двигается, не издает звука, но его глаза не отрываются от лица Минато. Кажется, он впитывает каждую черточку, каждый след усталости, каждый отблеск непролитых слез, точно старается навсегда запомнить. Потом он медленно, очень медленно, наклоняет голову и касается холодным носом его ладони. Легко. Мимолетно. На прощание.              Альфа поднимается. Его ноги тяжелые, ватные, непослушные. Он бросает последний взгляд на дом, на мать, стоящую в дверях, сжав руки в кулаки, на белого лиса у ее ног. Потом он поворачивается и шагает по грязной дороге в сторону повозки, что должна довезти его до города, а оттуда он пойдет к указанной резиденции.              Позже, когда селение скрывается за поворотом, он дрожащей рукой развязывает узелок, достает деревянного лиса и замирает: среди прочего лежит один серебристый волос. Длинный, невероятно тонкий, сияющий, как паутинка, сотканная из лунного света. Волос Аямэ.              Минато аккуратно, благоговейно, заворачивает волос обратно в ткань. Крепко завязывает узел и прижимает сверток к груди, туда, где когда-то лежал теплый белый комочек, и возвращается к созерцанию проносящейся дороги.              

***

             Три года. Три долгих, пропахших порохом, кровью и пылью дорог года. Весна встречает Нишимуру Минато не пейзажем разрушенной деревни, что он наблюдал почти каждую ночь, иногда засыпая на пару часов между кровожадными схватками с армией соседнего даймё, а цветущей сакурой вдоль дороги к знакомому небольшому дому. Идёт он туда не как крестьянский сын. На нем – скромные, но прочные доспехи асигару, поверх – хаори с новым гербом его даймё. За поясом – не зазубренный нож, а настоящий катана. Самурай. Син-дзамурай, поднявшийся из грязи благодаря безумной храбрости, удаче (иногда казавшейся благословением свыше) и воле господина, отметившего его заслуги.              Он стал крепче и шире в плечах. Лицо, когда-то юное, теперь принадлежит взрослому красивому мужчине с плавным изгибом скул, острой линией челюсти и обладателю одного белеющего на золотистой коже шрама от нагинаты. В глазах его таится удивительное спокойствие и собранность, взрослая рассудительность и едкая капля жестокости, которой ранее не было. Нишимура Минато познал на себе все людские грехи и с безжалостностью расправлялся с врагами. Лишь некоторые люди остались достойны его доброты и ласкового взгляда, и к одним из них он сейчас держит путь.              Дом матери стоит на прежнем месте, но уже не такой убогий, каким он был до его отъезда (времени чинить всерьёз у него никогда не находилось). Крыша перекрыта свежей соломой, стены подмазаны, у входа – цветущие кусты, дымок из трубы поднимается ровный. Минато останавливается у калитки, не решаясь войти – его сердце колотится быстрее, чем в первый день перед боем.              Дверь скрипит. На пороге – Нишимура Макото. Не бледная болезненная тень, передвигающаяся рывками, а крепкая здоровая женщина с ярким румянцем на лице. Её глаза, тёмного гранатового оттенка, раскрываются с ужасом, сменившимся мгновенной радостью, когда она узнает фигуру в доспехах.              — Мин… Минато? – её голос дрожит, когда она маленькими ладонями закрывает распахнутый в изумлении рот. – Сынок? Это ты?              — Мама, – выдыхает он, и вся тяжесть сваливается с плеч одним столь простым словом. Он бросается вперед, забыв о самурайском достоинстве, и обнимает её, прижимаясь щекой к её теперь седым волосам. Она плачет тихо, смеясь сквозь слезы, гладя его невероятно широкую спину, его доспехи, как будто проверяя, цел ли он, не лишился ли чего.              — Жив… Жив… – бормочет она. – Вернулся домой…              Они стоят так долго, пока первая волна чувств не утихает. Минато отстраняется, держа мать за плечи, оглядывая ее. Жива. Здорова. Нет ни намёка на хворь, что чуть не унесла её пять лет назад – перед ним полная энергии и жизни старушка, одетая в простое домашнее кимоно, очевидно не ожидающая визита. Но кого-то не хватает.              — Мама… – голос Минато срывается. Он боится спросить, но должен. – Аямэ? Где… где он?              Лицо Макото омрачается, радость сменяется печалью. Она отводит глаза.              — Аямэ… – вздыхает женщина. – Он… он сбежал, сынок. Вскоре после того, как ты ушел. Дня три ещё был тут… Тосковал, у двери лежал, всё смотрел на выход в ожидании твоего возвращения, потом заболел сильно… А однажды ночью пропал. Искали всей деревней, – Макото качает головой, действительно сожалеет об утере. – Наверное, ушёл искать тебя и… не вернулся. Прости старуху…              Ледяная пустота разливается в груди Минато. Пропал. Ушел искать. Не вернулся. Значит, его серебристый волос в узелке… это все, что осталось? Значит, кицунэ, хранитель их небольшой деревушки… исчез в лесу или действительно погиб, пытаясь отыскать его? Невыносимая горечь подкатывает к горлу.              — Понял… – хрипит он, с трудом сдерживая дрожь. – Ничего… ничего, мама. Главное – ты жива и здорова. Это… это его заслуга.              Альфа крепче сжимает ее плечи, Макото вытирает слезы и пытается улыбнуться сквозь печаль, приободрив.              — Тебя ждет кое-кто, – говорит она загадочно, с легким намеком на что-то, чего Минато не понимает. Она делает шаг назад, в тень дома. – Заходи, сынок. Отдохни с дороги.              Минато, ошеломленный услышанным, машинально снимает обувь и переступает порог. Знакомый запах – дым очага, солома циновок, сушеные травы… и едва уловимый аромат расцветающих камелий.              Он поднимает голову и замирает.              В глубине помещения стоит юноша.              Стройный, почти хрупкий на вид. Одет в простое, но чистое кимоно цвета увядающей сакуры. И у него серебристые волосы, кажущиеся светящимися в полумраке. Длинные, как когда-то в лунную ночь, заплетенные в небрежную лёгкую прическу, спадающую на спину. Он стоит спиной, помешивая что-то в котле над огнем. Юноша оборачивается и альфа видит его лицо. Лицо, которое он увидел впервые при лунном свете, которое почти каждую ночь видел спящим на своей груди, которое иногда приходило к нему во снах, чтобы сказать слова поддержки. Лицо нечеловеческой, холодной красоты. Высокие скулы, прямой нос, губы, сложенные в нейтральную линию. И глаза. Янтарные. Глаза, в которых он узнал кицунэ. Глаза Аямэ.              Юноша кладет ложку на край котла, его движения плавные, бесшумные. Он смотрит на Минато, не улыбается, не кивает. Просто смотрит. Взгляд скользит по самурайским доспехам, по шраму, по взрослому, измученному лицу.              « Вернулся. Живой ».              Минато делает шаг вперед, ещё один, и его рука невольно тянется к груди, к тому месту, где под доспехами, в потайном мешочке, лежат деревянный лис и серебристый волос, крохотная тонкая ниточка. Весь мир сужается до луноволосого омеги у очага. Доспехи внезапно кажутся невыносимо тяжелыми, запах дорожной пыли – раздражающим. Три года разлуки, крови, смерти – и вот он, его кицунэ, стоит в лучах закатного солнца, проникающего в дом. Живой. В человеческом обличье, знакомом по лунному видению и редким снам, в котором ощущалось его незримое присутствие.              Аямэ кладет ложку, поворачивается полностью, встречает взгляд Минато. Он делает легкий, почти незаметный поклон. Голос, когда он заговорил, заставил Минато вздрогнуть – он оказывается высоким, мелодичным, как свист летнего прохладного ветерка, и абсолютно человеческим. Ничего лисьего.              — Добро пожаловать домой, господин Нишимура, – произносит Аямэ. Его интонация ровная, почти бесстрастная, но в ней слышится отзвук чего-то теплого, глубоко спрятанного. – Я рад видеть вас целым и… возмужавшим.              Альфа не может вымолвить ни слова. Он лишь кивает, сжимая рукоять катаны так, что костяшки пальцев белеют. Господин Нишимура. Звучит так странно…              — Пока вас не было, я старался присматривать за госпожой Макото, насколько это было в моих скромных силах. – Аямэ продолжает, его взгляд скользит к женщине, которая тихо наблюдает, прижав руки к груди, и обратно к Минато. – Меня зовут Аямэ. Я… сирота. Случайно нашел приют здесь, когда госпожа была ещё слаба. Мне некуда было идти, она позволила остаться, – он снова кланяется, на этот раз в сторону Макото. – За ваше добро – моя вечная благодарность, госпожа.              Омега кивает, в уголках её раскосых глаз ещё прячется несколько слезинок, но теперь там блестит ещё и лёгкая улыбка, от которой появляются заметные морщины.              — Он был мне как сын, Минато, – тихо говорит она. – Помогал по хозяйству, нашёл общий язык с соседями и уговорил их помочь с ремонтом, даже научился пользоваться станком, благодаря чему мы смогли продавать больше ткани, чем обычно.              — Аямэ… – Минато находит в себе силы подать голос, и звучит он хрипло, непривычно. – Благодарю тебя. Ты… Помог моей матери, – альфа делает шаг вперед, сбрасывая с плеч котомку, где звякают вещи. – Говоришь… тебе некуда идти?              — Некуда, господин Нишимура, – едва слышно говорит омега, устремляя взор в пол. Его брови опускаются, ресницы прикрывают потускневшие глаза, губы сжимаются в одну полоску от неловкости собственных слов. – Этот дом был моим пристанищем. Я… Я уйду, как только накоплю денег…              Мысль приходит к Минато мгновенно, ясно, как нечто само собой разумеющееся. Он только что получил статус самурая. Скоро ему дадут небольшую усадьбу, может, клочок земли. Он будет служить, но дом… дом должен быть наполнен жизнью. Не оставаться пустым. Мать не сможет справляться с новым хозяйством одна, не сможет руководить слугами и одновременно создавать привычный для Минато уют. Ей нужен помощник и друг, что разделит с ней заботу о вернувшимся сыне и управление новой резиденцией.              — Переезжай, – говорит Минато твердо, почти резко, перебивая тишину. Он видит, как тонкие брови Аямэ чуть приподнимаются в легком удивлении. – Со мной. В мою новую усадьбу, когда она будет готова. Там будет место. Ты… ты часть семьи Нишимура. Ты заслужил право быть там больше, чем кто-либо.              Аямэ смотрит на Минато долгим, пристальным взглядом, будто пытаясь прочитать каждую мысль, что прячется в его голове. Интересно, кицунэ умеют читать мысли, или только проникать в сны?              — Вы… очень добры, господин Нишимура, – произносит он наконец. В его светлых как раскалённое золото глазах мелькают искорки – то ли недоумения, то ли притаившейся надежды. – Если вы считаете это возможным, и госпожа не против… я приму ваше предложение. С благодарностью.              — Конечно, не против! – восклицает Макото, подходя и беря молодого омегу за руку, сжимая его тонкие, неприученные к тяжёлой работе пальцы. – Ты же член нашей семьи! Иди, иди, Аямэ-чан, помоги Минато разобрать вещи, он же с дороги, устал!              И она мягко подталкивает его в сторону комнаты, где Минато спал до отъезда, а теперь там, похоже, ночует Аямэ, наверняка сжимаясь по ночам в постели в небольшой комок, чтобы особенно остро чувствовать оставшийся аромат шафрана на футоне и подушках. Юноша кивает, бросает на Минато еще один быстрый, нечитаемый взгляд и бесшумно скользит в указанную комнату, его серебристые локоны мелькают в закатных лучах. В глазах матери альфа видит, как его локоны отражаются цветом вороньего крыла. Видимо, серебристыми видит их только сам Минато.              Как только дверь за Аямэ закрывается Макото резко поворачивается к сыну. Как-то странно, заговорщически. Явно что-то задумала.              — Ну? – шепчет она, хватая сына за рукав и оттягивая его в дальний угол, подальше от двери. – Видел? Умный! Воспитанный! Руки золотые! И какой хозяйственный!              — Мама, о чем ты? – смотрит альфа на мать, ошеломленный этим напором. Макото никогда не поднимала вопрос его женитьбы, надо когда он достиг совершеннолетия и все его друзья уже успели пережениться на омегах из других деревень или ближайших городов. Некоторые и вовсе укатили в другую провинцию ради каких-то неписанных красавиц.              — Сынок, тебе нужен муж!              Минато чувствует, как кровь приливает к лицу, как появляется на обычно серьезном лице румянец. « Муж »?!              — Мама! – начинает он, но она его уже не слушает.              — Минато, – Она трясет его за рукав. – Аямэ – тихий, преданный, дом вести умеет! Красивый до жути! И тебя, дурака, любит – три года ждал, влюбился. Разве это не судьба? – глаза старушки блестят. – Возьми его в мужья, Минато.              Минато смотрит на пылающее энтузиазмом лицо матери. Мысли путаются. Взять Аямэ в мужья? Сделать этого омегу своим официальным супругом? Иметь возможность считать Аямэ своим? Образ юноши встает перед ним туманным наваждением, белесой фигурой. Присущее кицунэ достоинство и верность, невероятная человеческая красота, от которой захватывает дух, и глубокие знания, полученные за его долгую жизнь. Мать права – за три года войны он не встретил ни одной омеги, которая вызвала бы в нем хоть искру того, что он чувствует. Оно обрушилось на него с силой, смешавшись с благодарностью, трепетом и чем-то еще, теплым и щемящим.              Теперь он – самурай. Аямэ – кицунэ. Но разве он не всегда это знал? И разве это меняло что-то? Аямэ уже был его. С того момента, как они впервые почувствовали человеческое тепло друг друга, с тех пор как Минато впервые обнял его обнаженное холодное тело, укрыл от гуляющего по спальне лёгкого ветерка. С тех пор, как в качестве благодарности этот кицунэ обрушил на его семью и деревню благословение Инари и вернул его роду былой статус. Теперь он даже уверен, что именно благодаря молитвам Аямэ смог пережить эти три года и заинтересовать даймё. Благодаря его призрачному образу, навещающего его во снах, он нашёл в себе силы двигаться дальше и не сойти с ума от крови на руках.              Минато делает глубокий вдох. Он смотрит на дверь, за которой скрылся тонкий и изящный силуэт, потом – на ожидающее, полное надежды лицо матери.              — Хорошо, мама, – говорит он тихо, но твердо, приняв окончательное решение. – Хорошо. Я… я возьму его в мужья. Если он согласится.              — Умница! Вот умница! – Макото сияет, хлопая в ладоши беззвучно, как ребёнок. Видимо, она уже давно для себя всё решила, и несогласие самого альфы тут даже не рассматривалось. – Иди сейчас же! Поговори с ним, пока не передумал! – она подталкивает его к двери комнаты. – А я… я пойду, приготовлю что-нибудь праздничное! Надо же помолвку отметить!              Минато стоит перед деревянной дверью, за которой находится его будущий муж – дух лиса в облике неземного юноши. Он поправляет хаори, сглатывает комок в горле и стучит, легко и решительно. За дверью воцаряется тишина, а затем раздается тот самый мелодичный голос:       – Войдите, господин Нишимура.              Минато отворяет дверь. В маленькой комнате, освещенной последними лучами солнца, Аямэ стоит у окна. Он поворачивается, смотрит выжидающе. Сакура за окном осыпает лепестками, путается в белоснежных волосах. Глаза самурая и глаза кицунэ встречаются. И Минато делает шаг внутрь, чтобы убрать несколько лепестков цветущего дерева из серебристых локонов и коснуться мягкой щеки.              

***

             Новая усадьба ещё не обжита, пахнет свежей древесиной и циновками. В маленьком садике, залитом ярким светом полной луны, стоит Аямэ. Он одет не в простое, а в роскошное голубое кимоно, подаренное Минато в честь их помолвки. Цвет – глубокий, как небо перед рассветом, расшитый тонкими серебристыми нитями, изображающими волны и летящих журавлей. Оно струится по его стройной фигуре, делая серебристые волосы еще ярче, а кожу – фарфорово-белой. Он смотрит на луну, лучами обнажающую его разлитый по лицу румянец и мечтательную улыбку, тронувшую яркие губы.              Три года. Три года он ждал. Три года ему потребовалось, чтобы разорвать связь с богиней Инари (Кимико кричала громче всех, потом – плакала от злости, едва ли не вырвала ему волосы, но остальные лисицы вмешались в их разговор) и отказаться от статуса мёбу, стать простым кицунэ, и чтобы осознать свои зародившиеся чувства. Чувства, от которых в его теле порхали огромные бабочки, крыльями задевая чувствительное и до сих пор саднящее сердце. Что, если Минато вернётся и станет таким же жестоким, как те живодёры? Чтобы проверить это и убедиться в обратном, Аямэ проникал в сны альфы. Видел, как ему снится здоровая улыбающаяся мать, и с удивлением обнаружил, что за её спиной стоит он. Со смазанными чертами, но узнаваемый по цвету кимоно и длинным волосам.              Сам того не осознавая, Минато грезил о нём. О его мягких руках, обнимающих сильные плечи, о тихом шепоте, о горячих объятиях. С каждым годом, узнавая какие-то истории от Макото, от друзей и соседей, Аямэ строил образ надёжного альфы, только подпитывая свои пылающие чувства. Он ждал его, чувствуя, как связь с Минато, тонкая, как паутинка, но неразрывная, то ослабевает, то набирает силу. Он знал, что Минато жив. Он отплатил за успешное окончание междоусобицы самым дорогим, что есть у кицунэ.              Он поднимает руки, сложив ладони вместе перед грудью, как в молитве. Его голос, тихий, как шелест листьев сакуры, нарушает лунную тишину:       — Инари-сама… – начинает он, и голос его впервые за всё время подрагивает, в нём слышится неуверенность. – Благодарю тебя. Благодарю за жизнь, что ты выбрала меня в свои последователи. Благодарю и за то, что позволила покинуть их ряды. Благодарю за кров и тепло этого дома. Благодарю… за него. За Минато.              Он закрывает глаза, представляя лицо самурая – огрубевшее, вытянутое, лишённое той ещё детской мягкости и наивности, но такое родное. Глаза, в которых осталась доброта, искренность, отзывчивость и любовь, которую не испепелила война              — Я прошу… Нет, я умоляю о твоем благословении. Благослови наш союз. Дай нам мир под этой крышей и тишину, пока бури бушуют снаружи, – голос Аямэ крепнет, становится чище. – И… прошу, молю… Благослови наших будущих детей. Дай нам здоровых сыновей или дочерей, что унаследуют его честь и… часть моей преданности тебе. Пусть наш дом наполнится смехом и никогда не познает горя и печали.              Он замолкает. В тишине слышно лишь его собственное дыхание и далекий крик совы. Луна льет на него холодный свет. Аямэ медленно опускает руки, затем, с решимостью, которая стоит ему нечеловеческих усилий, он поворачивается спиной к лунному диску. Он осторожно, почти нерешительно, сдвигает с плеча роскошную голубую ткань кимоно. Ткань сползает, обнажая верхнюю часть спины, плечи, шею – ослепительно белую кожу, сияющую в лунном свете.              И там, на спине, чуть ниже левой лопатки, виден старый шрам, доставшийся ему в тот самый день.              А ниже из-под припущенного кимоно видно только два хвоста.              Аямэ стоит неподвижно, подставив лунному свету спину. Его лицо в профиль застыло в выражении покорной печали и… принятия. Он не оглядывается. Он знает, что там. Знает цену.              « Взамен на спокойную жизнь с любимым мужчиной… – мысль звучит в его сознании ясно. – « Взамен на шанс быть с этим человеком, не таясь… Взамен на счастье моих детей… я отдал тебе, Инари, свой третий хвост ».              Четвёртого Инари лишила его когда он решил отказаться от статуса мёбу. Когда Аямэ, в облике белого лиса, лежал у двери, вдыхая запах дороги, по которой ушел его человек. Когда боль разлуки стала невыносимой, а страх за Минато в бушующем аду войны – всепоглощающим. Когда он понял, что его магия, его связь с Инари, его статус – не поможет Минато там, на поле боя. Но может помочь ему здесь, обеспечить абсолютную защиту дому. Дать ему, Аямэ, силу оставаться в человеческом облике не на часы, а на годы. И… открыть путь к немыслимому – к продолжению рода с человеком.              Он ушел в самую глубь священной рощи, отыскал храм, куда так рвался первые дни, и встал перед алтарем Инари. Предложил сделку – састь своей сущности, своей силы взамен на защиту Минато. Как кицунэ он мог лишь обеспечить ему невероятную удачу, вселить надежду и сохранять счастье в его доме, но оградить от жёсткости кровавой бойни против другой провинции он не мог. Слишком юн для этого. Инари приняла его жертву, забрала хвост, что Аямэ получил всего несколько лет назад и так и не смог опробовать способности, что ему открылись с прожитием четвертого века. Сила его уменьшилась, чувство связи с миром духов стало приглушенным, но он получил то, за чем пришел: несокрушимый барьер над семьёй Нишимура, способность оставаться человеком без напряжения и… шанс.              Аямэ поправляет кимоно, скрывая следы. Он снова поворачивается к луне. На его лицо возвращается спокойствие, но теперь в нем – глубокая умиротворенность. Он сделал свой выбор. Заплатил свою цену.              — Благодарю, Инари-сама, – шепчет он снова, и теперь в голосе нет неуверенности. Только тихая благодарность и твердая вера. И в уголках его лисьих янтарных глаз появляются кристально-прозрачные слёзы, оглушительно падающие на небесно-голубую ткань. – За твое молчаливое разрешение. За наш будущий дом. За него. И за них… наших будущих детей. Я буду хранить его, хранить их до конца своих дней, и помнить твою благосклонность.              Он стоит ещё мгновение, впитывая свет, словно получая последнее благословение. Потом разворачивается и бесшумно скользит обратно в дом, голубое кимоно шелестит по дорожке сада. Жертва принесена, его путь к счастью и семье – открыт. Под знаком убывающей луны и с благословением богини, кицунэ с двумя хвостами (теперь уже двумя), готовится вернуться в усадьбу.              — Аямэ?              Тихий голос заставляет его вздрогнуть. Омега оборачивается, в дверном проеме стоит Минато. Не спит. На нем простой ночной хаори, волосы растрепаны, глаза, привыкшие замечать малейшее движение на поле боя, видят все: и сосредоточенность на лице Аямэ, и лунный свет на его голубом кимоно, и… тень двух хвостов, лишь на мгновение мелькнувшую в сиянии луны перед тем, как исчезнуть. Его взгляд становится острым, понимающим. Он видел четыре. Теперь их два.              Аямэ замирает. Янтарные глаза широко открыты, в них мелькает тень тревоги. Он не ожидал, что его увидят. Что Минато увидит его в такой уязвимый момент.              Минато не говорит ни слова. Он просто сходит с веранды в сад, под сень цветущей сакуры, подходит к нему. Его руки поднимаются и крепко, но нежно обнимают юношу, прижимая его к своей груди. Голубое кимоно мягко сминается под его ладонями. Он чувствует легкую дрожь в теле Аямэ, слышит его сбившееся дыхание.              — Холодно тебе, – говорит Минато глухо, его губы касаются макушки Аямэ. Он не спрашивает о хвостах, не спрашивает о странном шепоте, что привлек его. Он знает. Знает цену, которую заплатил его кицунэ за их общий покой. За право стоять здесь, под этой луной, в его объятиях. – Иди внутрь. Или… останься со мной. Я согрею.              Аямэ закрывает глаза, прижимаясь лбом к твердому плечу Минато. Тревога тает, заменяясь волной безмерного облегчения и благодарности. Он крепче впивается пальцами в ткань хаори Минато.              — Останусь, – шепчет он в ткань, его голос чуть дрожит. – С тобой.              Альфа отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть лицо Аямэ. Луна заливает его фарфоровую кожу серебром, подчеркивая высокие скулы, длинные густые ресницы, опущенные в смущении. Янтарные глаза, обычно такие спокойные, сейчас светятся влажным блеском, отражая лунный диск и его собственное лицо. В них читается трепетная незащищенность, та самая, которую Минато почувствовал в их первую встречу. Он выглядит не кицунэ, великим духом, а юношей, впервые открывшим сердце и боящимся, что его разобьют.              — Аямэ… – имя срывается с губ Минато шепотом, грубым от нахлынувших чувств. Просто Аямэ. Его Аямэ.              Его рука сама поднимается, грубые, покрытые старыми мозолями и новыми шрамами пальцы касаются щеки юноши. Кожа под пальцами прохладная, шелковистая, невероятно нежная. Аямэ вздрагивает, но не отстраняется, наоборот, инстинктивно тянется навстречу этому прикосновению. Его губы, бледно-розовые, слегка приоткрываются на еле слышном вдохе.              Минато больше не думает, видит только эти глаза, полные доверия и немой мольбы. Видит жертву, принесенную на алтарь их будущего. Видит свою любовь, наконец обретшую плоть и кровь перед ним.              Он наклоняется медленно, давая Аямэ время отпрянуть, если захочет. Но Аямэ не движется. Он замирает, его янтарные глаза широко распахиваются, следя за приближением лица Минато. В них нет страха. Есть лишь предвкушение и полная капитуляция.              Первый поцелуй – касание. Легкое, как падение лепестка сакуры. Минато касается его губами – не рта, а уголка губ Аямэ. Тепло. Мягко. Аромат диких камелий – утонченный, цветочный с еле уловимыми чайными аккордами – и чего-то неуловимого, дикого, лисьего. Аямэ издает тихий звук, похожий на стон и вздох одновременно. Его веки дрожат, закрываются.              Минато чувствует, как тонкое тело в его объятиях полностью расслабляется. Он повторяет поцелуй, чуть увереннее, перемещая губы чуть ближе к центру, все еще нежно, вопросительно. Ответ приходит немедленно. Губы Аямэ отвечают на давление – робко, неумело, но жадно. Они прохладные и удивительно мягкие. Альфа чувствует легкое движение – омега пытается ответить на поцелуй, повторить его движение, его неопытность трогательная.              Этот робкий отклик превращается в огненную искру. Рука мужчины скользит в серебристые волосы Аямэ, поддерживая его затылок, он притягивает его ближе и наконец целует по-настоящему – губами в губы. Глубоко, страстно, но не грубо. В этом поцелуе вся накопленная за годы тоска, благодарность, обещание защиты и нежности, данное под этой же луной много лет назад, когда он держал в руках окровавленного лисёнка. Когда узнал, что приютил кицунэ о четырёх хвостах, который ради него, ради их будущего пожертвовал двумя из них, чтобы каждый день чувствовать рядом с собой феромон альфы, отдающий шафраном – изысканный, тягучий, обволакивающий.              Аямэ отвечает. Сначала неуверенно, потом все смелее, отдаваясь потоку чувств. Его руки вцепляются в хаори Минато, пальцы сжимают ткань. Он тянется вверх, навстречу, его тело прижимается всем своим весом, поцелуй как первый глоток воды после долгой жажды – неистовый, благодарный, животворящий. В нем нет присущей кицунэ хитрости, только чистая, первозданная потребность в близости, в подтверждении: Ты здесь. Ты мой. Я твой. Навсегда.              Они стоят, слившись в поцелуе под тенью ветвей расцветающей сакуры. Лепестки падают им на волосы, на плечи, кружась в лунном свете. Мир сужается до точки соприкосновения губ, до шепота дыхания, смешивающегося воедино, до стука двух сердец, наконец нашедших единый ритм.              Когда они наконец разъединяются, чтобы перевести дух, их лбы остаются прижатыми друг к другу, дыхание прерывистое. Глаза Аямэ сияют влажным блеском, в них появляется легкое головокружение и бездонное счастье. На его губах играет едва уловимая, самая настоящая улыбка. Нежная, сияющая, счастливая.              — Минато… – шепчет он, и имя звучит как молитва, как признание, как начало новой, немыслимо прекрасной главы.              Минато не отвечает словами. Он просто снова притягивает его к себе, обнимает крепко, зарывается лицом в его серебристые волосы, вдыхая знакомый, успокаивающий аромат цветов и своего Аямэ.              

***

             Весна снова одевает усадьбу Нишимура в розовую пену сакуры. Аямэ сидит на мягком татами у низкого столика. Его живот округлый, огромный, даже больше чем в первую беременность – Макото говорит, что будут близнецы, к такому же выводу склоняются врачеватели. До родов остаётся совсем ничего и в голову Аямэ всё чаще закрадываются переживания. Первые в своей жизни роды он перенёс героически, но перспектива родить двоих за раз сильно его волнует. На коленях у него, уткнувшись носом в шелковистую ткань отцовского хаори (намного спокойнее, когда вещи Минато на нём), дремлет их трехлетний сын, Рики. Черные, как смоль, волосы мальчика, унаследованные от альфы, растрепаны, а щеки розовеют от предсонной истомы.              Сам Минато, теперь уважаемый вассал нового даймё, с которым он завёл дружбу, с парой деревень в управлении, еще не вернулся с совета в резиденции. Вечерний покой окутывает усадьбу, нарушаемый лишь шелестом лепестков за окном, мирным дыханием Рики да шагами Макото.              — Папа? – капризно тянет Рики, открывая один темный, сонный глаз, точную копию отцовского – Сказку…              Аямэ улыбается. Его серебристые волосы, собранные в небрежный узел, отражаются в очках сына темнее-чёрного, в реальности кажутся светящимися в теплом свете бумажной лампы. Он гладит мягкие волосы сына, и его янтарные глаза, всегда такие острые и наблюдательные, смягчаются из холодного золотистого воска до тягучего мёда.              — Какую сказку, солнышко? О храбром самурае? О драконе?              — Нет! – Рики тянется, зевая. – Про лису! Ту самую! Мою любимую!              Аямэ кивает. Он знает, какую сказку хочет сын. Ту, что Рики просит все чаще в последние месяцы.              — Жила-была в дремучем лесу, у подножия горы, где живут духи, – начинает Аямэ, его голос, низкий и мелодичный, заполняет комнату, как колыбельная мелодия. Он невольно проводит рукой по своему животу. – Маленькая, но очень мудрая лиса, прожившая уже четвёртое столетие. Шерстка у неё была не рыжая, как у других, а белая, как первый снег. Она служила Великой Богине, охраняла границы между мирами.              Рики затихает, прислушиваясь, его глазки широко открываются.              — Но однажды, – голос Аямэ становится чуть тише, загадочнее, – злые люди, охотники, выследили ее. Они боялись её мудрости и белой шерсти. Они ранили… больно ранили её в лапку, – он слегка сжимает кулак, вспоминая ту жгучую боль. – Лиса еле убежала, спряталась в холодном осеннем лесу и думала, что это конец…              — А потом? – шепчет Рики, завороженный.              — А потом, – Аямэ улыбается теплее, – её нашел добрый человек. Юноша с огромным сердцем. Он увидел, как лиса борется, как не сдается, даже умирая от боли, и его сердце сжалось. Он не испугался, не прогнал. Он взял ее – окровавленную, дрожащую – на руки. Отнес в свой маленький, бедный домик, выхаживал, кормил последними крошками, грел своим теплом, – голос Аямэ дрожит, наполняясь той давней благодарностью, до сих пор пылающей в его груди. – Он верил в нее, когда она сама уже почти не верила.              Рики притихает, его дыхание становится ровнее.              — И лиса поправилась, её сила вернулась. И знаешь что? – Аямэ наклоняется ближе к сыну, шепча. – Она увидела не просто доброту в юноше. Она увидела его смелость, его упрямую веру в хорошее, его светлую душу. И он увидел в ней не просто зверя, а верного друга, хранителя… и что-то еще. Что-то очень важное, и когда лиса превратилась в человека, они полюбили друг друга. Сильно-сильно. Так, что никакие охотники, никакие расстояния, никакие превратности судьбы не смогли их разлучить. – Он мягко кладёт руку на живот. – И однажды, благодаря этой великой любви, у них родился сынок. Маленький, смелый и очень любопытный человечек как ты.              Рики сладко зевает, его ресницы опускаются.              — Как я… – бормочет он, уже наполовину во сне. – Папа… а лисы из леса на окраине Гокаямы… они превращаются в людей? Как в сказках?              Аямэ нежно гладит его по спинке.              — Как в самых лучших сказках, солнышко, любовь творит самые настоящие чудеса, – отвечает он уклончиво. – Возможно, если однажды человек очень сильно полюбит лису, она тоже превратится в человеке. А теперь спокойной ночи, Рики.              Он бережно поднимает сонного сына, относит его к низкой детской постели, укрывает мягким стеганым одеялом. Рики что-то бормочет, уткнувшись лицом в подушку. Аямэ поправляет одеяло, целует его в теплый лоб, вдыхая детский запах тёплого молока, только зарождающегося феромона и съеденных накануне фруктов. Он уже собирается потушить лампу и выйти, когда его прерывают.              — Папа? – тихий голосок звучит в полумраке.              Аямэ оборачивается. Рики лежит на боку, его темные глаза, уже затуманенные сном, смотрят не на него, а на стену. На стену, где свет бумажной лампы отбрасывает четкую тень Аямэ – профиль с серебристыми волосами, собранными в узел.              — Папа, – повторяет Рики, его голос полон детского, невинного любопытства, без тени страха. – Почему у твоей тени лисьи ушки?              Воздух в комнате на миг застывает. Аямэ смотрит на свою тень. И да, в причудливой игре света и тени от его небрежно уложенных волос, на стене действительно четко вырисовываются два острых, изящных силуэта, неоспоримо похожих на лисьи уши.              Сердце Аямэ на мгновение замирает, а потом бьется ровно и спокойно. Он поворачивается к сыну, подносит палец к губам в молчаливом жесте, а на его пухлых губах расцветает таинственная, лукавая, точно по-лисьи хитрая улыбка.              Он наклоняется еще раз, целует Рики в лоб долгим, нежным поцелуем.              — Спи, мой маленький любопытный лисёнок, – шепчет он так тихо, что слова сливаются с шелестом сакуры за окном. – Сладких снов.              Затем Аямэ выпрямляется, гасит лампу, погружая комнату в мягкий сумрак, освещенный только лунным светом, и бесшумно выходит, прикрыв за собой раздвижную дверь. В темноте Рики сладко посапывает, а на стене, где только что была тень с лисьими ушками, теперь танцуют лишь узоры лунного света.              А в коридоре, по которому движется Аямэ, и где он сталкивается с вернувшимся Минато, отчётливо видны два его пушистых хвоста и пара настоящих белоснежных лисьих ушей.