Потеря связи

Тур Дани начался как фейерверк. Сообщения сыпались каждые пять минут: "Русь, видишь закат? Как у тебя?", "Тут такая толпа!", "Скучаю как еблан". Руслан отвечал лаконично, но читал каждое слово, представляя его сияющее лицо. Потом сообщения стали реже. "Концерт был огонь, но я выжат. Сплю". Руслан написал: "Отдохни". Ответа не было сутки. Потом: "Сорри, связи нет. Все ок!". Звонки стали короче, голос Дани натянутым, фальшиво-бодрым. "Русь, все хорошо, просто адский график. Люблю тебя!" А потом тишина. Полная. Абсолютная. Сначала шатен звонил. Раз. Два. Пять. Десять. В трубке только длинные гудки. Сообщения уходили в синюю пустоту мессенджеров: "Дань?", "Как дела?", "Ты где?", "Ответь хоть что-нибудь". Пустота. Дни сливались в ледяную неделю. Потом в две. Руслан не плакал. Он работал. С утра до ночи. У самого тоже есть дела. Движения резкие, точные, без лишней траты энергии. Дома стерильный порядок. Ни музыки, ни телевизора. Только тиканье часов и гул холодильника. Он спал мало, просыпаясь от навязчивой мысли: Проверить телефон. Синий экран. Ничего. Он не злился. Злость - это эмоция. Он чувствовал ничего. Пустоту. Как будто кто-то выключил солнце, и теперь мир был в оттенках серого. Еда – безвкусная. Сон – не приносящий отдыха. Он ловил себя на том, что смотрит в окно на дорогу, по которой Даня всегда возвращался, и ощущал холодный камень где-то под ребрами. "Всё. Он нашел что-то... кого-то лучше. Там, наверху, среди огней и толпы". Эта мысль не вызывала слез, только еще большую, сковывающую пустоту. Он стал еще тише, еще непроницаемее. Даже друзья перестали звонить его ледяное молчание отталкивало. Прошло почти два месяца. Руслан уже почти поверил в свою новую реальность, беззвучную, монотонную. Он вернулся поздно, загруженный работой. Шел дождь, холодный и противный. Подходя к подъезду, он машинально опустил голову, готовясь к привычной пустоте квартиры. И вдруг силуэт. Кто-то сидел на ступеньках у двери, поджав колени, съежившись от холода. Голова опущена на колени, мокрая куртка, знакомые рыжие кудри, слипшиеся от дождя. Сердце Руслана не заколотилось. Оно просто упало. Куда-то в бездну. Он остановился в двух шагах. Это был Даня. Но не Даня. Похудевший, осунувшийся. Лицо, обычно усыпанное жизнерадостными веснушками, было бледным и серым. Под глазами глубокие, синюшные тени. Он сидел, не двигаясь, будто не в силах поднять голову. В нем не было ни капли прежней энергии, ни искры. Только бесконечная усталость и Отчаяние Тушенцов сделал шаг. Скрип его ботинка по мокрому асфальту заставил Данилу вздрогнуть. Он медленно, будто через невероятную боль, поднял голову. Глаза все те же бездонные голубые озера, но теперь в них плескался только ледяной ужас, вина и мольба. Он увидел Руслана и сломался Не вставая, не говоря ни слова, Даня просто пополз. Буквально. Он свалился с ступеньки на колени и, рыдая так, что все тело сотрясали спазмы, пополз к Руслану по мокрому тротуару. Он не произносил слов, только хриплые, захлебывающиеся всхлипы, полные такого отчаяния, что у Руслана перехватило дыхание. – Р-Русь – вырвалось наконец хриплое, сдавленное. – прости, прости... — Он дополз до ног Руслана и уткнулся лицом в его мокрые джинсы, обхватив его ноги руками так крепко, будто боялся, что земля уйдет из-под него. Его плечи тряслись, рыдания разрывали тишину. Руслан стоял над ним. Он не оттолкнул. Не сказал ни слова. Он просто смотрел. Смотрел на эту согбенную фигуру, на эти рыжие кудри, прилипшие ко лбу, на трясущиеся плечи. И в его глазах, всегда таких жестких, таких контролируемых, пошатнулся весь мир. Ледяная стена, которую он месяцами выстраивал внутри, рухнула в одно мгновение. Его губы дрогнули. В глазах, широко открытых, промелькнула буря: боль, растерянность, невероятное облегчение и та самая, никогда не виданная никем, уязвимость. Он смотрел в эти мокрые, полные слез голубые глаза Дани, и в его собственном взгляде не было ни капли прежней сдержанности. Только оголенные нервы, немой вопрос "Почему?" и тающая, всепоглощающая любовь, которую он больше не мог и не хотел прятать. Его рука сама потянулась вниз. Он не стал гладить. Он просто положил свою большую, теплую ладонь поверх мокрой, дрожащей головы Дани. Крепко. Удерживая. Говоря без слов: — Я здесь. Я не ушел. Я ловлю тебя — Рыжий прижался щекой к ладони Руслана, ища опоры, тепла, прощения. Руслан наклонился. Не для поцелуя. Просто чтобы быть ближе. Его пальцы осторожно вцепились в мокрые рыжие пряди. – Встань, – сказал он тихо, голос был хриплым, но не холодным. – Ты промок. — Он помог Дане встать. Тот был слаб, как тростинка, все еще дрожал. Руслан обнял его за плечи, крепко, по-хозяйски, игнорируя мокрую одежду, и повел к двери. Даня прижался к нему всем телом, как ребенок, ища защиты и тепла. В квартире Руслан не стал расспрашивать. Он молча принес большое полотенце, заставил Кашина снять мокрое, усадил на диван, укутал в плед. Принес стакан горячего сладкого чая и вложил ему в дрожащие руки. Сам сел рядом, не выпуская его запястья из своей крепкой хватки, как якорь для тонущего корабля. Только когда дрожь немного утихла, а чай был выпит, Даня заговорил. Голос был тихим, надтреснутым, но Кашин иногда всхлипывал – После четвёртого города, температура поднялась. Я это проигнорировал и в итоге я потерял сознание. Извини, мне пиздец плохо было, я вообще не знаю почему ты об этом не знал – Он снова всхлипнул, но уже тише, уткнувшись лицом в плечо Руслана. Шатен слушал. Его пальцы сжали запястье Дани чуть сильнее. Он наклонил голову, прижавшись щекой к его мокрым волосам. И когда он заговорил, его голос был тихим, глубоким, как никогда, и в нем не было ни капли льда. Только боль и облегчение: — Придурок я. – он сделал паузу, собираясь с силами признаться в немыслимом, – Я чуть с ума не сошел, Дань. Просто ждал. А ты... – он обнял его крепче, – ты вернулся. Домой. Это главное. Остальное переживем. — Они сидели так долго. Молча. Дождь стучал в окно. В комнате пахло мокрой шерстью и чаем. Даня уснул первым, измученный, прижавшись к Руслану всем телом, как к единственной твердыне в мире. Руслан не спал. Он смотрел на его бледное, исхудавшее лицо, на тени под глазами, на тихо подрагивающие ресницы. И в его глазах, впервые открыто и беззащитно, светилась та самая любовь – безусловная, прощающая, бесконечно нежная. Он осторожно смахнул прядь с его лба. —Спи, – подумал он. – Я здесь. Никуда не уйду. Больше никогда — И эта тишина, наполненная доверием и возвращенным теплом, была громче любых слов.