Исповедь Солнца

Ваниль не сильно верил в окончательность греха. По крайней мере не тогда, когда с придыханием отчаянным шептал имя Господа, пока плоть удовольствием нечестивым душила его чресла. Шедоу смотрит приторно, сладко, словно ловушкой карамельной навеки сцепляя его разум в тяжело стелющейся неге. Ванилла отчаянно стонет, когда тот на скамье исповедальни ноги раздвигает, являя ему своё влагой сочащееся возбуждение. А Пьюр, кажется, пропал. Он с шумным дыханием на колени падает пред Искусителем, почти буквально плавясь под ожидающим взглядом. Он движениями болезненно просящими оглаживает худощавые бёдра, едва не с клокочущим мурчанием ощущая сладостную дрожь в ответ. Милк мягко зарывается в светлые, будто эссенция Солнца божественного, волосы — слишком отчаянный, слишком кричащий знак покровительства Господа. Он нежно оглаживает кожу головы, ненавязчиво подталкивая и с дрожащим удовольствием ощущает горячее дыхание всем своим естеством. Пьюр светлый, до ужаса, до скрежета зубного светлый, до темноты в глазах верящий в непобедимость добра и оттого ещё более манящий. Он каждый раз с звонким хрустом молящейся Истины ломается под гнётом отчаянного греха, с такой благоговейной радостью падая в объятия холодные, которыми Шедоу его встречает радостно. Он смотрит взглядом воистину превозносящим над всем мирским каждую отметину на болезненно бледной коже Милка, и с видом высочайшего блаженства зубами оставляет новые следы на внутренней стороне бёдер. Шедоу лихорадочно улыбается, следом звуком хныкающим разрывая тишину священного места, когда Ванилла мягким движением языка оглаживает тугое колечко мышц. Он глаза от удовольствия прикрывает, стоном звонким нежную кожу тревожа. Милк сладкий, очень сладкий, будто мёд в непрошеную жару. Он мягким скулежом растекается, заставляя в тягучести греха забыться, душу потерянную успокоить в нежности чужих криков и отчаянно сжимающихся жарких бёдер. Пьюру думается, что даже если треск своего надломанного черепа услышит, не остановится. Только не тогда, когда мышцы почти призывно раскрываются, пропуская его глубже, маня огладить языком влажным каждую мягкую, гладкую складку внутри. Ванилла сверхновой взорваться готов, когда тонкие пальцы слабо пытаются прижать его лицо ближе, когда бёдра движениями непроизвольными раскачиваются вверх-вниз, когда Милк шёпотом просящим произносит его имя. Пьюр думает, что его Бог никогда бы не простил. Ванилле хочется до самой сути Шедоу достать, каждый уголок его тщедушного тела влажностью своей освятить, увериться, что тот больше ни единого слова не произнесёт, кроме умоляющего, почти задыхающегося "Пьюр Ванилла". Он готов лично голову свою на алтарь положить, с искрящимся восторгом, с безумием преклоняя колени перед тем Дьяволом, что в глазах Шедоу Милка сидит, в одной только благодарности готовый часами рассыпаться. Он скулит, Бога ради, как отчаянно он просит, умоляет! Блондин ладонями широкими мягко сжимает всё, до чего пальцы, мозолями испещрённые, только дотянуться могут. Подушечки запомнили, впитали в себя каждую букву Священных Писаний, кровью верующих выстраданных, только чтобы сминать в грехе невозможном кожу тонкую, с почти люминесцентно просвечивающими венами. Он чувствует каждый стянутый шрам, каждую косточку выпирающую, чувствует учащённый пульс в глубоко спрятанных артериях, чувствует капельки крови внутри, каждая из которых похотью сочится. Шедоу ощущает Тьму, первородной смолью заполняющую каждый атом окружающего их пространства. Она искушающим шёпотом в его уши вливается, в золотом и бирюзой отсвечивающих глазах мелькает, заставляя мышцы слабые содрогаться, в его собственной груди расцветает лепестками аконитовыми. Он судорожно выдыхает, когда Ванилла языком влажным напоследок оглаживает края входа, и вскриком рваным заходится, когда тот мягкий, чувственный поцелуй у основания члена оставляет. У Шедоу в голове трясущийся, тишиной звенящий вакуум. А у Ваниллы грехом сочащееся Благословение, золотом их проклятого Бога скрадывающее толику естественного страха перед возмездием. Он радостно, с шальной полуулыбкой ощущает тугие, горячие капли на своём лице и волосах, и отчаянно сжимающиеся бёдра. Он пальцами собирает липкую квинтэссенцию желания, терпким, греховно-манящим движением слизывая всё, что собрать может. Он встаёт, мгновенно нависая над Милком, и тянется к подолу чернильной рясы, намереваясь снять её. — Стой! Кажется, первым словом вне контекста их очередного падения Шедоу отрезвляет Пьюра. Только чтобы за воротник притянуть того к себе, сквозь ткань тонкой футболки ощущая раскалившийся крест, висящий у священника на груди, и в самые губы ему прошептать: — Не смей. Ванилла оторопело хлопает глазами, следом с разрастающиеся румянцем приподнимая одежды и обнажая почти болезненно кровью налитый член. Он с тяжёлым придыханием ощущает холодные, худые пальцы на нём, и судорожно пытается податься навстречу прикосновению. Милк змеёй шипит, смеётся, а у Пьюра невозможным пламенем в груди отзывается каждое движение. Его благословение смоляными всполохами догорает, болезненно сжимая глотку отсутствием кислорода. Он слезами отчаянными проливается, когда Искуситель, до ломоты в костях нежно, приставляет его головку к всё ещё влажному, подрагивающему входу. Пьюру думается, что они, должно быть, совсем пропали. Он понимает, что ему должно быть страшно. Ему должно быть стыдно. И вправду, стыд пламенем обжигает его лицо, когда он медленно, с судорожно сводящим дыханием погружается в обволакивающую тесноту. Он ещё большей влагой из глаз исходится, надрывным всхлипом прерывая симфонию звучных стонов Шедоу, когда входит до упора. Тот же в спине прогибается настолько, насколько вообще позволяет скамья исповедальни, чтобы следом притянуть лицо священника к себе и с радостной, шальной улыбкой поцелуями маленькими собирать слёзы. Ванилла толкается, и чувство неотвратимого, громоздкого и мерзкого греха захлёстывает его с головой. Он ощущает, будто трясина первородная, неоднозначностью своей стирающая границы, ползёт по его ногам, как она руками его шею обнимает, как его в сладостном отчаянии трясёт, когда он понимает, что спасения никому из них не видать. Шедоу являет собой олицетворение неправильного, тягучим мраком стелющегося Зла, и Ваниль искренне не понимает, хочет ли он бежать от него. Он собственными стараниями по самую макушку зарывается во тьму, на растерзание Дьяволу закладывает свои внутренности, светом Божественным благословлённые. Пьюру искренне хочется думать, что небеса найдут в себе силы его простить. Ибо видит Господь, он не в силах не преклонить колени пред этой связью. Шедоу морями омывает его истерзанную душу, вместо обещанных свыше вечных испытаний предлагая мгновенностью своей сладкие муки грехопадения, воистину сладкие, ибо тот так отчаянно нежно обхватывает ногами его спину, прижимая к себе и вынуждая толчком судорожным разорвать воцарившуюся тишину. Милк шипит досадно, когда внутри обжигает от недостаточной подготовки, однако тут же стоном медовым растекается, замечая хрусталём опадающие слёзы с длинных ресниц священника. Он мягко сжимается, вырывая звон переливчатый на грани с отчаянным воем и заставляя вновь совершить толчок. И ещё. И ещё. Ванилла двигается рвано, тяжело, неритмично, будто взаправду в трясине увязая, и слезами искупления на бёдра Шедоу проливается. Тот же поистине не понимает, отчего удовольствие в его чреве расползается — от того, насколько он заполнен благодатью, или же от мокрых щёк, судорожного дыхания и взгляда порочно-опаляющего. Ванилла милый. До невежественного прелестный, отчаянной добротой сломить пытающийся и так же мило в объятиях необъяснимой порочности рассыпающийся. Шедоу мягко ладонями его лицо обнимает, ощущая горячие капельки пота и ловя помутнённый блаженством взгляд. — И как такое милое личико, такое золото могли обречь на вечные страдания? Твой Господь ничего в этой жизни не понимает. Пьюр гортанно стонет, ещё более резкими движениями начиная вбивать Милка в скамью. У того наверняка на коже синяки расцветут, однако он продолжает шёпотом срывающимся опалять: — Он наблюдает за нами, Нилли, он видит, как тебе хорошо. Ваниль резко взгляд похолодевший вскидывает, и его лицо искренним страданием искажается, когда глаза останавливаются на большом позолоченном кресте на стене напротив. И оттого он ещё сильнее в бёдра худощавые впивается, глубинными толчками терзая естество Милка. Он укусом саднящим в шею его вгрызается, моментально солёными каплями слёз заливаясь в мигом начавшую кровоточить рану. Шедоу шальной улыбкой расползается, когда тот с окровавленными губами поцелуем смазанным к нему тянется, ладонями резко перехватывая его талию. Ванилла отчаянно сильно двигается, в забытье возбуждённом желая навсегда повязать Дьявола с собой. Навечно слиться с ним, сломив все существующие барьеры, в нежной томности мрачной пустоты бытия раствориться. Ему хочется верить. Ванилле грудь спирает от сладостно-болезненного, истинно разъедающего саму его суть чувства греха, когда он тонкую талию в своих руках сжимает, когда у него перед глазами только Похоть, облачённая в человеческую оболочку, и, Господи, прости, благодать божественная, расцветающая бордовыми пятнами и кровавыми подтёками на теле Искусителя. Тот же тягучей сладостью ласкает его уши, ногтями вспарывая кожу на его спине и, кажется, задыхаясь от блаженства. Он чувствует каждое движение внутри, по самой нужной точке бьющее, ощущает каждую капельку пота, со лба священника падающую, чувствует отчаянным гневом раскалившийся крест на груди Ваниллы, покачивающийся в такт их движениям. Шедоу наполняет дурманящее чувство принадлежности, когда Пьюр с кричащим, глубоким стоном замирает в нём. "Хах?" Ванилла тяжело дышит, в его плечо лбом утыкаясь. Милк чувствует горячую пульсацию внутри себя, и с сокрушительной нежностью оглаживает шею священника. — Ты сможешь, Нилли, — он когтями рвано царапает в месте судорожно биения артерии, — кончи для меня. Тот протяжно выдыхает, грузными движениями вновь начиная тяжело толкаться. Шедоу пальцы резко сжимает вокруг его горла, намеренно вспарывая смуглую кожу и перекрывая кислород. — Заполни меня. Ванилла с шумными, хриплыми вздохами начинает судорожно быстро, рвано двигаться, каждым обрывком мысли возвращаясь к дурманящему взгляду напротив. Он чувствует, как волна, так долго ими взращиваемая, наконец-то находит свой выход, и с плывущим сознанием изливается глубоко внутри Искусителя. Пальцы того с усилием вновь сжались, следом отпуская и вновь упокоение находя в светлых волосах. Шедоу мягкой струёй вновь испускается, пачкая рясу Пьюра. Он с улыбкой кладёт руку на живот, чувствуя разрастающееся, почти обжигающее тепло. Священник тяжело опадает, с судорожным хрипом пытаясь восстановить утраченное дыхание. Грех. Столь отчаянный, беспросветный грех. Милк нежно обнимает, поцелуями благодарными осыпая смуглое лицо. В груди клокочет гордостью раздувающаяся Тьма, а утроба радостью порочно-сытой отзывается. Семя прижилось.