Знак согласия

Тошно. Это слово повторяется в голове Вани ни один десяток раз, пока рука держит осколок у горла. От бутылки, вроде бы, или от разбитого окна. Это совершенно не важно, как и то, сколько различной заразы с его помощью можно занести в организм. Столбняк, сепсис... всё это мелочи, которые Ване будет уже не суждено пережить. Хотя, это в худшем случае. Нужно всё рассчитать. Ваня умеет это делать, всегда умел, но когда дело касается собственной глотки рука дрожит слишком сильно. Это ведь просто — полоснуть. Одно движение, а отвод подозрений обеспечен. Следователь завидел подозреваемого, получил ранение, закрепил невиновность. И выжил. Желательно. Дыхание сбивается, пар вырывается изо рта кривым облаком. Ладони потеют. Так сильно, как и летом никогда не бывало, и осколок чудом не падает из рук. Множество таких же, покрупнее и помельче, уже валяются под ботинками, хрустят при каждом шаге, смешиваясь с пылью и штукатуркой. Это здание пустует, наверное, уже лет пятнадцать, ещё когда Ваня знать не знал про этот городок у берега моря. Хорошо, что не снесли. Сирены режут слух. Синие огоньки кружатся, гуляют по стенам и потолку, идут по пятам, нога в ногу. Преследуют. Их становится больше с каждой минутой, и у Вани начинает болеть голова. Резко, надрывно, словно внутрь уже вонзилась пуля. Но не в этот раз. Его выбор — осколок. Тошно. Лезвие ледяной остротой дотрагивается до кожи и Ваня перестает дышать. Да и вообще двигаться. Он просто замирает, надавливая на горло всё больше. Зажмуривается. Сильно так, по-детски, до цветных точек под веками. Огоньки исчезают. Но появляется голос Нади. Назойливой, бескомпромиссной и сухой Надежды Семёновны, что так взволнованно зовёт его по имени где-то этажом ниже. Ваня почти слышит, как летит эхо от её шагов. Нашла. Не осталась любоваться трупом в фонтане, как нормальный мент, а пошла следом в заброшку, неизвестно чего ожидая. Злобин рассчитывал и на это. Однако, Надя пришла слишком рано. Скорее. Нужно скорее. Он чувствует, как первые капли крови стекают по шее прямиком к такому же красному шарфу. Липкая, тёплая. Сердце колотится, как угорелое, пытаясь достучаться до своего ебанутого обладателя. Что ж, напрасно. Ваня выдыхает последний раз и проводит рукой. Секунда. Ещё одна. Боль такая, будто он отрезал себе голову. Господи, лучше бы так. Рана горит невидимым пламенем, кашель выталкивает кровь, заставляя её пузырями выходить наружу. Ваня чувствует её вкус на языке перед тем, как с грохотом упасть на пол вслед за осколком. Снова сирены. Снова огоньки. Райкина уже здесь. Хватается за него, сминая пальто и судорожно оглядываясь, на помощь зовёт. Боится за него даже. — Ванечка-Ванечка... Сюда, быстро! Все! Усмешку съедает кашель и хриплое бульканье. Надя ведь не в курсе главного. Ходила мимо каждый день, отчитывала и командовала, но не знала. Ване не нужна помощь. Уже.

***

Злобин приходит в себя тем же вечером. Лампочка мигает. Её свет режет глаза, поэтому открыть их получается только со второй попытки. Простыни от пота влажные, сползли все, будто Ваня на них танцевал до потери сознания. На тумбочке валяется чья-то газета, в углу собственный чайник даже имеется. Палата пустая, просторная. Сто пудово была припасена для какой-нибудь шишки, вроде чиновника в белой горячке. Шея обмотана бинтами в несколько слоёв, плотно, совсем как горловина у свитера. Боль уже не такая жгучая, скорее ноющая, так что, выходит, Ваня всё сделал правильно. Неглубоко. Он пробует посчитать вслух до пяти, но останавливается уже на трёх. Голос пропадает, словно у телевизора убавляют звук, и на его место приходит кашель, а кашель — это больно. Кто знал, что перерезанное горло до смешного напоминает ангину? Медсестра приходит через полчаса. Радуется, как при виде премии, поправляет подушку и даёт немного воды. — Отдыхайте. Ваня слушается. Лежит и спокойно смотрит на настенные часы, у которых слишком медленно вращаются стрелки. Кроме часов долгое время не слышно вообще ничего. Ну, может, листву за окном пару раз и тревожил ветер, а эхо шагов пробегалось по лестницам мягкой поступью, но в остальном тихо. У Вани и глаза слипаться стали. Правда, ненадолго. К ужину коридор пронзили крики. Визгливые, жалостливые, будто кто-то топил котят прямо за дверью и никак не мог с этим покончить. Вопли мчались сквозь стены, перерывы между ними редели, а у Вани сердце сжималось. Воздух густел. Доверху наполнялся чужими страданиями, хотя, куда уж ещё больше, в больнице-то... Ещё через час пришла Дина. Ваня наблюдал, как та плывёт от двери до койки с печальным видом и белым халатом на плечах. Села на стул рядом, сложила на коленях ладони, думая, что сказать. Робко как-то. Словно прошла целая вечность, а не один паршивый день с тех пор, как она собрала свои вещи с квартиры. Ваня знал, что она придёт. Не могла не прийти. — Ванечка. Прости меня пожалуйста, — шепчет она и добавляет уже уверенней: — Я люблю тебя. Хорошо. Правильно. Дина всегда извинялась первая. С чувством вины, опустив взгляд и голову, так, будто это последнее, что она вообще способна сказать, но Ваню это не волновало. Главное, говорила. Как бы не обижалась, не понимала его и не ненавидела. Супругам ведь нужно мериться. А Дине нужно вести себя по-нормальному, а не устраивать сцен в ресторане на глазах у всех. Он замечает, как она слегка комкает подол платья пальцами: нервничает. Боится его ответа. Боится, что перегнула палку в этот раз, сломала её пополам к чёртовой матери, и теперь придётся платить. Возможно, так бы и было, будь это несколькими часами раньше, но сейчас Ваня не в том положении. Всё, что он в состоянии делать: ласково смотреть на жену и думать о том, что она пришла в том платье, которое оставила тогда дома. Стало быть, вернулась всё-таки. У Вани теплеет на душе от этой мысли. Дина медлит пару мгновений и аккуратно пересаживается на кровать. Ладони соскальзывают с колен и находят ванину среди складок покрывала. Он тоже садится. Медленно, хрипя и морщась, но не отпуская её пальцев. — Я тебя люблю, — зеркалит он. Губы едва размыкаются, а звук больше похож на скрежет оконной рамы, чем на голос, но Дина разбирает слова. И улыбается. — Вань, я не знаю зачем... Я злилась на тебя и Бокову сказала, что ты... плохой человек. Ваня вздёрнул брови. Плохой человек Какое простое и ёмкое определение. Она никогда раньше не называла его так. Психом, скотиной и садистом — да, такое вырывалось с определённой периодичностью. Даже чаще, чем Ваня позволял. Сука, ну и что ты мне сделаешь? Это тоже было хорошим вопросом, на который у Вани находилось сразу несколько ответов. В большинстве случаев он запирал её в ванной. В моменты, когда ссора переливалась за край, и уже не хотелось видеть любимую, когда Дина чересчур настойчиво тянула его в так называемые «культурные места» с гробами в центре зала и интеллектуальными сектантами, или фыркала, что работу Ваня любит больше, чем её. Он специально поставил шпингалет не только с внутренней стороны, но и снаружи. Крепкий, чтобы никакая Дина выбить не смогла. Но помогало это не особо. Угрозы и оскорбления были отчётливо слышны даже сквозь дверь, а в одиночестве, как назло, Дину настигало вдохновение на подобные гадости. Это было самой легко исполнимой мерой. А ещё молчание, игнорирование и избегание, когда Ваня делал вид, что живёт один или вовсе сваливал из квартиры на несколько дней. Таким она и сама не брезговала, так что в этом не было ничего особенного. — Он расспрашивал меня. Ночуешь ли ты дома, про дни конкретные спрашивал... Вот. Бывало, Дина сходила с ума. Стоило только переступить порог, как всё начиналось. Обвиняла в том, что Ваня не ночует дома, делает вид, что спит в машине, а сам ездит по проституткам и ещё каким-нибудь облезлым блядям. Плакала. К Любе опять, да? Скажи уже! Ваня закрывал глаза, плавно выдыхая. А потом толкал её. Не бил, нет. По рёбрам ногами не пинал, черепом гвозди не заколачивал. Но иной раз толкнёт так, что Дина о стол или кухонный гарнитур ударится. Плечом, бедром, спиной — тут уж как придётся. У неё тогда синяки появлялись: большие, сине-фиолетовые или желтоватые, как цветы распускались по телу. Ване нравилось потом смотреть на них. Оглаживать пальцами кожу в постели, бархатистые и нежные лепестки, наблюдая, как Дина чуть морщит нос. — Прости, — заканчивает она и целует Ваню в щёку. Часы идут так же неторопливо. Их тиканье совпадает с ритмом сердца, и Ваня отворачивается от Дины, почти не обращая внимания на шею. Значит, Женя в курсе. Не всего, конечно, только маленькой части того хаоса, из которого слеплена ванина жизнь. Из которого он и сам, по сути, слеплен. Боков обещал стать занозой в заднице ещё до своего приезда, когда Райкина только ответила на московский номер и отправила встречать его в аэропорт. — А как вы Фишера нашли? — Как обычно, Вань. Случайно. Зла когда много становится, его не спрячешь. Вылезает оно, и ты его обязательно увидишь. Ваня делал всё, чтобы этого «случайно» не случилось с ним. С ними. Подменял улики, вводил не те версии, виртуозно строил из себя овечкую. Глотку себе, вон, порезал, а тут Дине поболтать приспичило. Зря. Ваня тянется к газете на тумбочке. Он понятия не имеет, давно ли она здесь лежит, от какого числа этот выпуск, и кто оставил ручку, как закладку. Ему всё равно. Он просто протягивает их Дине. — Пиши. Грудь разрывает кашель, пока Дина виновато опускает голову. Она, знает, что нужно писать. Что, и в каком количестве, давно знает. Синие чернила скользят поверх печатного текста и фотографий с мэрских дебатов. Почерк, мелкий и округлый, соединяет линии в единое «прости». Прости Прости Прости Она пишет это снова и снова, без остановки. Линия сменяется новой линией, третьей, четвертой. Дина должна расписать всю страницу. Тут, наверное, поместится не одна сотня этих слов, но торопится Ване некуда. Он смотрит на неё. Спокойно, без тени злобы из-под полуопущенных ресниц. Следит, чтоб не спешила. Чтоб не хитрила, увеличивая буквы, и всё оставалось таким же ровным и разборчивым. Дина выглядит сосредоточенно. Не округляет глаза, не замахивается на него газетой, как раньше. Только пишет. Через пятнадцать минут страница превратилась в волнистое море. Завитки чернил покрывали её полностью, от одного угла до другого, и Ваня мог поклясться, что это его любимое произведение искусства. Он взял газету из её рук, положил на прежнее место. Повернулся. И нежно поцеловал. Минут десять сидели молча. В обнимку, как хреновы молодожёны в первый месяц. Ваня вдыхал «Визави» , которые сам подарил в прошлом году, гладил тонкое запястье большим пальцем. Было приятно слушать только её дыхание, но крики в коридоре появились вновь. Кажется, ещё громче. — Это девочка, через палату отсюда, — прошептала Дина. — Так мучается... Интересно, что с ней? Вопрос завис в воздухе. Он не был никому адресован, но Ваня всё равно был рад, что физически не может ответить. Да и морально тоже. Он должен был догадаться. Ломка. Ломка у маленькой девочки. Как там её? Маша, Даша... Ершова. Он лично кормил её тем мёдом. Девочка ела, плакала и ела, пока глаза закрывала тёмная ткань. Послушно. Не как другие дети, которые пугались и орали так, будто уже находились в затяжном отрыве от опиума. Да, Ершовы, пожалуй, были получше остальных. Два длинных светлых хвостика. Ваня помнил, как тряслись руки. Мёд стекал за края ложки, в фотография получилась чёткой только со второй попытки. Давай, ещё одну ложечку... Опять крик. Вот нахуя Дина ему сказала? Ваня практически видит, как Ершова визжит, выгибаясь в дугу на своей промокшей потом простыне. Хватается за матрас и халат медсестры, отдышаться не может. А ещё, Ваня видит свёрток. Сопящий и хныкающий свёрток, который сам зачем-то взял на руки с асфальта. Баюкал. Смотрел, как жизнь утекает сквозь слои ткани, выливается, скользит по мосту вниз, пока Боков скорую вызывает. У Вани тогда перед глазами знатно помутнело. Пистолет выхватил, чуть врача не убил, едва имя-то собственное вспомнил, когда Женя к капоту припечатал, потому что в голове пульсировало одно звонкое «из-за меня». Ваня никогда никого не убивал. Дети возвращались родителям, родители отдавали деньги, все оставались в плюсе. Целых два раза. Потом, правда, пришлось переехать из-за досадного прокола, но тут всё должно было быть иначе. А оказалось ещё хуже. — Никита приходил. Ваня замер. Аккуратно отодвинулся от Дины, чёлка упала на лоб из-за нахмуренных бровей. — Вечером. Я сначала подумала, что ты, вот и открыла, — она слегка пожала плечами. — Спрашивал, где ты, что да как. Я сказала, брат всё-таки... Он просил передать, что зайдёт позже. Ваня остановил взгляд на её туфлях. И кивнул. «Позже» наступило пол второго ночи. Скрип двери и чужие шаги разбудили. Ваня не был уверен, спал ли вообще, скорее, в непонятной дремоте находился под звук детских стонов. Ждал. Надеялся, конечно, что у Никиты мозгов хватит не рисковать. Напрасно. Такое же пальто, брюки, шарф. Всё такое же, даже лицо, словно ванину рожу кто-то ксероксом скопировал. — Да не ссы ты. Медсестры спят, слюни на журнал пускают, — ухмылка сверкает едкостью в свете фонаря. — Меня не видел даже никто. Повезло. Здесь-то представиться Иваном Злобиным уже не получится, пока настоящий к койке привязан. В окно пришлось бы лезть. А лучше, вообще съёбываться отсюда. Ваня со счёта сбился, сколько раз брат его именем представлялся и сколько чуть не прогорел на этом. Люди же потом припоминали — а иногда и предъявляли — то, что сам Ваня помнить никак не мог. Идиотом выглядел. На память плохую жаловался или бутылку вискаря, импровизировать учился, и, на удивление, о Никите до сих пор никто не догадывался. У всех был один Злобин — смышлёный паренёк, разве что странный. Когда тихий, когда борзый, не разберёшь. Ваня вертелся, как мог, а Никиту устраивало. Как сейчас. Пришёл и всё. И делай с ним что хочешь, и похуй ему, что зайти могут в любую минуту и проблем не оберешься потом. Он будто, блять, не понимает этого, на высшие силы уповает, которые его от расстрела заслонят, если уж братик не вывезет. Всё просчитывать, как Ваня, Никита не умел. Он пододвигает к себе стул, садится, локтями на колени упираясь. — Ну ты как, Ванёк? Нормально себя чувствуешь? Ваня пальцами в воздухе болтает, мол, «вроде». — Твои стратегии тебя в могилу сведут, — вздыхает Никита, но глаза сразу загораются. — Хотя, вышло, конечно, ахуенно. Женька со связкой апельсинов прибежит, едва рассвет начнётся, и про всю свою хуйню ментовскую сразу забудет. Ваня кивает. Тихонько, чтобы рану лишний раз не тревожить: свежие бинты и так кровью пропитались достаточно. А Никита наблюдает. Взглядом впивается, щурится, словно брата разглядеть в ночи всё никак не может. Но дело, конечно, не в этом. Никита ведь круглосуточно во тьме находился. — А ещё различать нас теперь легче. Кто со шрамом — тот долбоёб. Никита снова улыбается, ржёт даже, получая в ответ средний палец и порцию хриплого кашля. — Я чо решил то, — продолжает он. — На дно залечь надо на время. Пока всё не успокоится тут. Это предложение звучит неплохо. Действует, как та успокоительная хрень в капельнице. Могло бы сойти и за светлый луч надежды, если бы Ваня не слышал таких слов раньше. Он знал наверняка: это не «хочу завязать», это «подожду, пока дефицит в рыжих на один квадратный метр не восполнится». Не самый распространенный цвет волос, в особенности, если истреблять их обладателей по двое в неделю. Разогнался Никита в этот раз до бешеной скорости. Комбайн, а не человек — кажется, так Ваня сказал Райкиной несколько часов назад? Никита не мог без этого. Вот уже три года не мог. Сначала с одной работы выперли, потом с другой. Образования никакого, за плечами только армия и мёртвая рыжая шлюха. Та, первая. Никита её тогда случайно, конечно, в порыве задушил, зато следующих убивал с особой изобретательностью. Каждая становилась экспонатом. Одинаковые только вырезы на телах да лента на горле, как подпись художника в углу картины, а в остальном изображение менялось. Кого-то сжёг, кого-то за ноги подвесил и голову в озеро опустил, чтоб захлебнулась, когда силы иссякнут. Одну вообще в улей запихнул. Ваню всё это пугало. Ужасало и восхищало одновременно. Иногда он присутствовал лично. Помогал руки связывать или тела дотащить до нужного места, но это исключения. Обычно Ваня наблюдал уже законченный шедевр с Боковым, Райкиной и остальными зрителями. Чем дальше, тем подозрительный Женя на него косился. Сначала думал, из-за Любы. Ревности. К ней табунами ходили, но больше всех почему-то виноват Ваня, даже если и не он это вовсе был, а вон, этот, который на дно ложится собрался, будто не в курсе, что уже давно там. Но ревность тут не причём была. Промахиваться Ваня стал. Пистолеты путать, с угарным газом мудрить. Всё потому что поджилки тряслись, как у шкета перед уроком, сердце колотилось, а Никита только сильнее распускался. Ему убийства, как наркота для Ершовой. Пока есть что брать, он возьмёт, иначе скрутит. Ванька же что-нибудь придумает. Горло порежет маленько, в конце концов, и всё снова в шоколаде. — А потом, может, в Сочи рванем? Или Геленджик. Рядом, и наплыв туристов больше. — Не поеду. Слова вырвались быстро, и никакая рана со швами или мозги не остановили. Тошно. Никита замер. Ухмылка примёрзла к его лицу, и Ваня в очередной раз увидел, насколько они непохожи. Веселье фальшивое, взгляд пристальный, поза наглая. Только слепец разницы не заметит, хотя в таких, на удивление, числился весь город. Разве Ваня такой? Они ведь с детства как два гнилых яблока были, только у одного румяная сторона ещё сохранилась, та, которой он к людям поворачивался. А у второго уже нет. Никита фыркает. — Да Динку с собой возьмём, чо ты сразу. Ваня головой мотает. На речь сил не хватило. — Не в ней дело что-ли? Никита ладони между собой потирает, сцепляет в замок. Молчит. Никита вообще редко молчит. Любит он монологи вести, о планах, о чужой тупости, о звезде Поллукс, про которую в учебнике астрономии ещё в школе вычитал, и что горела для него путеводной точкой в небе. Для них обоих, вернее. Вот только Ване её свет глаза стал резать. Детский крик вновь раздаётся. Пулей летит сквозь бетон прямиком в ванькину палату так, что тот слегка вздрагивает. А Никита замечает. — Слышишь, как орёт? — спрашивает он. — А мои не орут. Лежат себе спокойно в земле, без мучений. Не стыдно тебе? Ваня не реагирует. Только пальцы в одеяло вонзаются, чтоб ненароком не создать на лице брата ещё одно отличие в виде рассеченной губы. Напомнить бы ему про Лену Ефимову, что этажом ниже лежит в бреду и беспамятстве. Это тоже был ход. Не завершить, выпустить на рельсы, чтобы металась по ним, как рыжая крыса, и следствие ещё больше в тупик вводила. Как та, в фонтане сегодня вечером, с наспех свёрнутой башкой. Работало. Райкина ничего не понимала. Боков понимал не всё. — Дело начатое довести надо, — говорит Никита. — Ты думаешь, я остановлюсь? Нет, Ванёк. Поумнее просто станем, поосторожнее. Я же сказал, притормозить готов. А если менты рыпаться начнут, так у нас козырь на руках будет. Маленький такой козырь, под себя ходит ещё... Уверенность в его голосе непоколебима, вбита в голову, что не выковыришь, под компромисс всё косит. Под счастливое существование. — Знаю, что не понимаешь ты меня, знаю. Но любишь. Это ведь важнее, да? Никита выражение смягчает. Поднимается, стул в сторону отставляя, обращает внимание на газету в чернилах, которую Ваня забыл тыльной стороной перевернуть. Стоит так с минуту и, улыбнувшись, заключает: — Молчание — знак согласия. Оставшись в одиночестве, Ваня всё равно не может заснуть. Слушать тиканье часов и крючиться в постели быстро надоедает, и он встаёт на ноги. Аккуратно ступает по холодному полу, стараясь не скрипеть досками, заваривает чай, в окно смотрит, ища пресловутое созвездие. И находит. Яркое, кажется, более, чем из пятнадцати звёзд, но отчётливо видны всего лишь три: Кастор, Альхена и Поллукс. Эти названия Ваня помнит наизусть. Последняя находится на самой вершине, сияет, словно ждёт, когда какой-нибудь маньяк начнёт тыкать в неё пальцем. А она — нашёптывать всякое. Ветер из форточки раскачивает тюль, лохматит волосы и холодит кожу. Приятно. А вот чай в глотке лавой ощущается. Ваня не думает, что ему вообще можно его пить, но ему плевать. Созвездие гаснет с каждой минутой, сменяясь розовым отливом, и вскоре меркнет окончательно. Исчезает, как Никита. Так же тихо и незаметно для окружающих, словно его вообще никогда не было. Но Ваня-то точно знает, что был. Утром по больнице проносится визг. Уже не детский, не Ершовой. Это кричит медсестра, заступившая на дежурство. Вскоре Ваня видит в коридоре чёрный мешок на каталке с выбившейся прядью волос, которые молнией защемили. Медики стоят в стороне, кучкой, переговариваются и машут руками, пока к ним подходят милицейские. Рыжая прядь. Ване кажется, или она поседела? Выцвела. Ещё минут через десять появляется Женя. Отчитывает врачей, что сами ленту с девки сняли, что на посту спят и что похуизмом страдают не в меру, раз Ефимова прямо под носом у них померла, не говоря уж об охране, которая к её палате приставлена была. А потом поворачивается к Ване. Тот у приоткрытой двери еле на ногах держится, о косяк опираясь. Взгляд Бокова не даёт упасть. Держит крепко, до синяков, уже не задавая наводящих вопросов. Уже обвиняя. — Я конечно, понимаю, что ты еле живой, но нам фоторобот надо сделать...