Единственно верный вариант

Серое безжизненное небо грязным покрывалом нависало над пыльным двором с ржавыми советскими качелями и скрипучей каруселью. Дождь прошел недавно, но всё ещё ощущался в воздухе и вновь готовился смешаться с земельной пылью. На плече - полуоткрытый рюкзак, вещи были собраны уже давно, он и сам хотел сбежать, но его опередили. Не было ни ругани, не скандала, ни единого слова, ничего. Только холодный, абсолютно пустой взгляд и этот жест, будто она мусор выкидывала. И с его стороны ничего не было, он давно понял, что не нужен ей. И никогда не был нужен. То, что случилось было лишь вопросом времени. Кроссовки промокли, он не обходил лужи, просто шёл, смотря вниз, но ничего не видя. Перед глазами туман. Конечно, это слёзы, но он не хотел думать о том, что опять сорвался. Опять позволил себе дать слабину. Нельзя моргать, или две тяжёлые капли не удержаться и упадут вниз, смешаются с пылью и грязью, с дождевой водой. Это докажет, что он действительно сдался напору эмоций, сдался, и позволил им затопить себя и вылиться наружу. Резкий рывок рукой - туман размазан по лицу рукавом толстовки. Второй рывок - рука с низким глухим звоном врезалась в ржавый каркас качели. Он зашипел и встряхнул рукой. На костяшках ссадины, кровь смешалась с ржавчиной и крошевом из старой краски. Он досадливо сунул руки в карман толстовки и зашагал в сторону лавочки. Сел, проигнорировав намокший листок "Окрашено". Достал последнюю одноразку из рюкзака. Персик. Отвратительный химозный вкус, от которого хочется блевать и вымыть рот с мылом. Мать всегда запрещала ему курить, чисто из принципа, потому что на его здоровье ей было плевать. При мысли о матери слезы снова подступили. Бессильная злоба, отчаяние... Обида? Может быть, но обида скорее на себя, за то, что верил. За то, что слепо верил, что всё может измениться. Никому нельзя доверять. Доверишься - тебя уничтожат. Либо тот, кому доверял, либо собственные мысли и чувства. -Почему? - голос звучал глухо и хрипло, как карканье вороны. Рука нашарила на дне рюкзака маленькую тряпичную куклу. Кукла была самодельной, с торчащей ниткой, с разошедшимся сбоку швом. Волосы из пряжи скатались и потеряли цвет. Когда-то они были тёмно-синими, теперь же невнятного грязно-серого цвета. Одна из глаз-пуговиц оторвалась и потерялась, вместо неё теперь новая - меньше и другого цвета, он оторвал её от рубашки. Кукла, казалось, была чуть теплой, будто хранила в себе тепло рук, сделавших её. Его больше нет. Он... -Бросил меня! Кукла летит в сторону, в лужу. Медленно впитывает грязную воду, темнея. -Они все бросили меня!! Отзвук крика заметался между серыми пятиэтажками и застрял где-то в верхних этажах. Внутри боролись два желания: вернуться, найти её и выпустить на волю всё то, что так долго копилось внутри, не для неё, просто... ; или встать и уйти, убежать, петляя по узким улицам, зайти в первый попавшийся подъезд, подняться на крышу... это так просто, но поможет ли? И чем дольше он сидел, сжимая в кулаке одноразку, тем соблазнительнее казался второй вариант. Даже не так, второй вариант всё больше казался еинственно верным. При мысли об этом к бешеной круговерти чувств примешивалось ещё одно, не похожее ни на что. Ощущение, что ты никому больше ничего не должен, что не обязательно что-либо доказывать, что это правильный выбор. Что всё это можно прекратить одним лёгким движением, одним шагом, и никто за это не упрекнет. Ведь всем всё равно... -Я не знаю, зачем я существую... Не понимаю, зачем всё это, - парень судорожно вздохнул, глядя перед собой. - Зачем существовать, если ты никому не нужен? Если никто не ждёт? Я ведь... Я... Никогда не был любим. Слишком сильно обжигающие слова, чтобы сказать их вслух. -А кто не хочет быть любимым?! - он говорил всё быстрее и быстрее, переходя с шёпота на крик. - Кто?! Все хотят! И я хочу! Но... но почему? Она выгнала меня, выкинула, как мусор, как сломанную куклу! Не знаю, почему она не сделала этого раньше, она ведь всегда этого хотела! Когда она смотрела на меня, на её лице не было ничего, кроме равнодушного холода и отвращения... Я так устал! Устал... я хочу уйти... Если нет смысла существовать, то тогда зачем это делать? Не проще ли сдаться и просто всё закончить. Он уже не замечал, что слезы без остановки кататься по его щекам, смешиваясь с дождём, это уже было не важно. -Если я не достоин любви... Если никто не желает проявить её ко мне, что ж... Я смогу с этим смириться. Но тогда зачем мне это? - он ударил себя в грудь там, где находиться сердце. - Зачем мне чувства? Если я всегда был лишь куклой для неё, зачем мне всё это? Ей на потеху? Или для чего?.. Звон ключей. Как они только у него оказались? Писк домофона. Скрип тяжёлой железной двери. Прокуренный подъезд. Тусклая лампочка, зелёные стены в бессмысленных каракулях и матерных надписях. Лестница, облезлые перила. Шаг. Шаг. Гулкое эхо, потревожившее чью-то беспокойную собаку. Его этаж. Шаг. Лестничный пролет. Выход на чердак, хлипкая лестница, предупреждающая табличка. Не заперто. Толчек. Ещё один. Люк поддался и плюхнулся на ту сторону с глухим стуком. Темнота. Фонарик от телефона. Голуби. Скрип оконной рамы. Дождь. Перила. Звёзды. Тоскливо завывала сирена скорой помощи, медики топтались у накрытых белой простыней носилок, двое полицейских неспешно выкуривали сигареты. На скамейке с табличкой "Окрашено!" мок полуоткрытый рюкзак. В луже валялась грязная тряпичная кукла, впечатанная шинами в асфальт.