Assimilatio

У раздражения был запах Джеймса Барнса. Раздражение пахло кожаной курткой, мотоциклом и металлом, что переливался под светом раскаленных, жестоких ламп. Керес сидела в гостиной и ощущала, что свет от лампы проникал ей под кожу. Но, возможно, это был взгляд Джеймса, который сидел напротив и игнорировал ее присутствие последние полчаса. Пусть. Вероятно, если бы он с ней заговорил, она бы вцепилась в его горло. Пасс руки, затем в сторону и резко сжать кулак. Ничего сложного. Джеймс, сидящий на светлом диване в гостиной, казался уродливой вазой, что попала в художественную галерею. Он был… лишним. Словно кот среди воронов. Это сложно объяснить, можно только почувствовать, и Керес чувствовала. Керес перевела взгляд на свои руки, что лежали на ее же коленях. Кончики пальцев закололо от желания прикоснуться к мужчине напротив. Но не в страстных объятьях, а в смертельном захвате. Затем чуть сжать. Она сделает все быстро. Керес ведь тоже не ворона. Черт, нет, она скорее изворотливая гадюка. Не солдат, в отличие от него. Как сказал Джеймс — скользкая и юркая змея, которую хотелось бросить на раскаленную сковороду, чтобы увидеть, как она будет корчиться, но которую никак не удается ухватить за хвост. Не то, чтобы Джеймс пытался. Он избегал ее, хмурясь и скрежета зубами каждый раз, когда в коридоре мелькали рыжие всполохи. Внутренне ощетинивался, словно воздух вдруг становился отравой. Она встала. А он все так же игнорировал ее присутствие. Керес вдохнула густой запах в последний раз и вышла. Сколько себя помнила, ее всегда окружали резкие запахи. Кровь и металл, табак и ром. Родина пахла мхом, утренней росой и жаром земли, в которой валялись острые камни. Ее заменил запах спертого воздуха и ржавых цепей. Из места, которое она предпочитала не вспоминать, всегда тянуло битой псиной, там стоял тяжелый воздух, пропитанный вонью пота, крови и страха. Здание ЩИТа пахло надеждой. Словно иллюзия, она витала вокруг, издевательски смеясь над Керес и тыча в лицо пальцем. Надежда, погребенная по грудой осколков, унесшая сотни людей. Агентов и шпионов, с которыми Керес Шепард не была знакома, но за которых чувствовала ответственность. Надежда рассмеялась ей в лицо и исчезла, оставив на прощание только горечь. В душе у нее было пусто и пасмурно. Башня Старка была прекрасной. Здесь не пахло ничем. *** Глухие звуки ударов доносились из тренажерного зала. Керес прошла бы мимо, если бы не уловила запах. Нотки кожи и дерева не оставляли сомнений, кто именно сейчас тренировался за дверью. Она не хотела смотреть. Хотела пройти мимо двери, выйти на улицу, сесть в машину и уехать из города в лес. Хотела доехать до границы с Канадой и скрыться в неизвестном направлении. Хотела поехать в первый попавшийся злачный портовый бар и устроить грязную драку. Вместо этого она открыла механическую дверь в тренажерный зал. С тихим свистом та отъехала в сторону. Сердце Керес билось так громко, что, казалось, слышно было в другом конце комнаты. Но все, о чем она думала сейчас — Джеймс Бьюкенен Барнс, стоящий посреди тренажерного зала. Тяжело дышащий. Дикий, загнанный взгляд льдистых глаз резанул по ней, словно ножом. Если бы взглядом можно было убивать, она бы давно лежала замертво. Но ведьма не осталась в долгу, вперившись зелеными колючками глаз в отстраненной лицо солдата. Эти колючки впивались в Барнса, обвивали его шею и пускали кровь, заставляя истекать на холодном полу. Чувствовать себя настолько незначительным в присутствии ведьмы — унизительно, словно он вернулся во времена ГИДРЫ и стал снова маленьким, непримечательным, безымянным. Выполняешь приказы по уничтожению таких, как она. И нельзя однажды покинуть ГИДРУ и тут же перестать быть тем, кем ты был большую часть своей жизни. Твою маску агента ГИДРЫ давно носит кто-то другой, а ты по-прежнему вздрагиваешь при слове «желание». Потому что тебя этому учили, и нельзя просто так от этого избавиться. Просто не получится, как у убийцы не получится стать невиновным, лишь отмыв руки от засохшей крови. — Керес, — раздался голос Стива. — Мы занимаемся. Присоединишься? Она вздрогнула, не зная от чего — от резкого вопроса или от того, что она даже не заметила присутствие Капитана Америки. У нее пошел мороз по коже. Неужели она так сильно была поглощена мыслями о том-кого-она-игнорирует, что не заметила главного героя Америки? А ведь здесь и Сэм, хотя он, видимо, был слишком поглощен наблюдением за их бессловесной борьбой, чтобы действительно заниматься тренировкой. Керес пожала плечами, стряхивая неприятные ощущения. Это значило что-то, о чем сейчас она не хотела думать. — Нет времени на игры, взрослым надо работать работу, — с кислой полуулыбкой покачала головой Шепард. На самом деле у нее не было дел. Но она знала, что если вступит в драку с Джеймсом, то не сможет остановиться… пока не появится кровь. А ей не хотелось расстраивать Роджерса. И не успела она сделать шаг назад, встала как вкопанная, остановленная голосом Джеймса. — Боишься? — Статьи 125.27? Вполне. Ложь. Даже если ее посадят в Алькатрас, это стоит того. Она закатывает глаза и карикатурно кланяется, прерывая на полуслове его ядовитый ответ. Не в первый, и далеко не в последний раз. Привычная картина — заставать этих двоих за взаимными кривыми перепалками, игрой, кто кого укусит побольнее. Пес, не сдерживающий себя в лае и кошка, гуляющая сама по себе. Стив каждый раз лишь тяжело вздыхал, ловя остановившийся, тяжелый (еще более тяжелый, чем обычно) взгляд Баки, каждый раз, когда в тренировочный зал вальяжно вплывала Керес. Все уже привыкли. Баки — нет. «Концентрат издевательства ведьмы на концентрат раздражения Баки даст смесь похлеще Нагасаки. Скоро вся эта башенка взлетит на воздух, помяни мое слово,» — так ознаменовал их взаимодействие Старк, однажды став невольным свидетелем. Джеймс молча смотрит, как Керес поднимается из своего карикатурного поклона. Джеймс чувствует, как у него дергается щека. О, эта гадюка с удовольствием устраивает целое представление. Сначала из-под упавших на лоб рыжих волос появляется лукавый взгляд, затем — кошачья ухмылка, а затем Керес полностью выпрямляет спину и складывает руки на груди. Смотрит на присутствующих, высоко подняв голову, то ли демонстрируя себя, то ли изучая каждого из стоящих. Когда цепкий взгляд касается лица Джеймса, тому кажется, что все это затеяно назло ему. Бред. Он хорошо изучил эту ведьму. Керес плевать на кого бы то ни было, кроме себя самой и своих идеально уложенных волос. Наконец, напряжение в комнате можно резать ножом. Керес кашлянула, пытаясь вспомнить, зачем же вообще пришла в этот грешный тренажерный зал. Или придумать отговорку? Неважно. — Капитан, на завтра у тебя новое задание. За подробностями к Фьюри, — она проплыла обратно к двери. Нет, это не было бегством. Было бы, от кого. Обернулась лишь чтобы кивнуть на прощание. — Капитан. Сэм. Солдат. Керес учтиво промурлыкала последнее слово, не сводя взгляда, и скрылась за дверью. Позорно сбежала. Джеймс не говорит ни слова. Лишь кривится слегка, углом рта, и отворачивается. Со дня появления Керес все идет наперекосяк. *** И все бы ничего, если бы не Старк. Угораздило же Барнса идти из тренировочного зала через гостиную именно в то время, когда, Тони с Брюсом наконец выползли из лаборатории на белый свет. Вот уж кто нашел друг друга, так это эти двое. На удивление, с ними был и Клинт с Наташей. И, что еще более удивительно, они играли в карты. Кажется, было несложно догадаться, чьей идеей это было, поэтому Джеймс постарался проскочить мимо как можно незаметнее. Не получилось. — Ты напивался хотя бы раз, Барнс? — интересуется Старк как бы между прочим, любовно поглаживая механическую лапу-растяпу, покорно держащую карты вместо него, по металлическому боку, блестящему в свете наполовину приглушенных ламп. — За всю свою жизнь, — говорит он, бросая тузового короля на стол свободной рукой, — переполненную ГИДРОй и собачьей преданностью, хотя бы раз тебе хотелось плюнуть на все, пойти в пивнушку на краю света и надираться до тех пор, пока все начальники не заползут обратно в сибирскую задницу, из которой они вылезли, прихватив с собой по парочке наемников? Или хотя бы после твоей службы. Последнее слово он выделяет особенно тихо. Джеймс наблюдает, как Клинт ругается себе под нос, косясь на Старка, как бы рассчитывая, удастся ли смухлевать, пока тот отвлекся. — Нет. Мне это не нужно. — Тебе, — громко говорит Тони знающим тоном, — не будет что вспомнить, когда ты уйдешь на свою почетную пенсию, ископаемое. Абсурдность его утверждения заставляет Барнса приподнять брови. — Пытаешься соблазнить меня на поход в бар? — Джеймс недоверчиво морщит лоб. — Просто бар — слишком скучная затея, Барнс. У меня есть идея получше. Наташа отвлекается от игры и глаза ее постепенно наполняются восторженным светом. Она оборачивается к Старку всем телом, и выдыхает: — «Дурман»?! Тони благосклонно кивает, и что-то в выражении его лица заставляет Барнса напрячься. Джеймс слышал истории про это место — «самое злачное и эксклюзивное одновременно» по подслушанным у агентов ЩИТа рассказам. Что там такого особенного? Все получается само собой. Старк тащит Барнса в «Дурман», а Романова с Клинтом горячо поддерживают эту идею, чуть ли не подскакивая на месте. Откуда такой энтузиазм? Он должен был задаться этим вопросом еще в тот момент. Брюс покачал головой и остался, чтобы засесть с исследованиями в лаборатории, а Барнс слишком вымотан, чтобы отпираться от этой дружеской осады. Железный человек бывает невероятно приставучим и убедительным. В «Дурмане» тепло, почти горячо, что явно контрастирует с морозным воздухом снаружи. Едва зайдя внутрь у Джеймса немного кружиться голова — он словно попал в другое время. Слово «бар» этому место не подходит, скорее «таверна» или «паб». И, хотя, народ здесь абсолютно точно современный, но все выглядит так, словно пришло из другого века. Здесь пахнет людьми, деревом и спокойным уютом. Джеймс никогда особенно не интересовался этим местом и никогда не обращал внимания на происходящее за крепкой деревянной дверью с резной вывеской. Кто бы мог подумать, что в темных переулках Нью-Йорка скрывается подобное место? Здесь оказывается много людей, но это, на удивление, не мешает. Скорее, дарит странное ощущение одиночества, потому что никто не обращает внимания на тех, кто заходит сюда. Правда Барнсу приходится несколько раз протереть глаза от неавждений, что попадались то тут то там. Но людей здесь много, поэтому можно списать на духоту. Даже несколько агентов нашлось, что удивленно окидывают эту компанию взглядом, пока те проходят за Старком к свободному столу. Взгляд этот не осуждающий, а скорее опасливый, словно Барнс сейчас бросится на них. Или, еще хуже, выгонит отсюда. По какому праву? Просто так, по праву сильнейшего в споре, в виде развлечения. Признаться, у Джеймса возникла такая мысль, но быстро исчезла. Ведь он здесь не для пьяных драк. Официантка в откровенном наряде поставила перед ними на стол кувшин «лучшего эля Нью-Йорка», подмигнула Тони, наверняка не узнав в нем Железного человека, и ушла, оборачиваясь через плечо и покачивая бедрами. Клинту не сиделось на месте. Старк отвлекал его разговорами о том, как они с Брюсом в свое время случайно обнаружили выбросы странной энергии в этом районе и вскоре наткнулись на это место. Тони поглядывал на напряженного Барнса и отвлекал Наташу с Клинтом, чтобы дать ему возможность немного расслабиться. — Попробуй, — говорит он, кивая на кувшин, когда Клинт в толпе замечает какого-то своего знакомого и вытягивает Наташу, чтобы они вдвоем исчезли из-за их стола, как торнадо, — здешняя бормотуха действительно хороша. Выдыхай, Солдат. И расслабь кулаки. Джеймс прикрывает глаза, выдыхая через нос, и разжимает пальцы, стиснутые в кулаки. Металлическая рука спрятана под перчаткой и длинными рукавами, но у него было чувство, словно ее видят все. Чувствовать себя не в своей тарелке ему непривычно, потому что единственным местом, которое он посещал кроме гостиной в башне Старка и кабинета для собраний, был тренировочный зал. Все это в башне Старка… черт, похоже действительно, он давно не выходил в люди. Только на задания. Там все проще. Оружие и цель. Идея и стратегическая карта. Планшет, чтобы написать отчет. Солдатская жизнь — проще не придумаешь. Когда не нужно держаться за пистолет и просчитывать свой следующий шаг… это сложно. Джеймс никогда не думал, что то, что называют отдыхом обычные люди — настолько сложно. Он провожал взглядом каждого проходящего мимо человека. Следил за передвижениями плотного мужчины за прилавком, который выставлял на него полные кружки чего-то явно алкогольного. По прозрачным бокам стекала густая пена. Незнакомые люди чокались и смеялись, говорили и вели себя так, словно мира за порогом «Дурмана» нет, и никогда не было. — Они такие… — Барнс запинается, когда видит, как взвизгнувшую официантку со смехом хватают за руку и усаживают к себе на колени, а она смеется, клацает зубами и шутливо отбивается от крепких рук какого-то мужчины. Улучшенный слух Баки слышит, как она притворно вскрикивает «Микки! Дурак!» и тут же целует того так крепко, что становиться неловко на них смотреть и Барнс отворачивается. — Беззаботные. Старк посмеивается, наклоняется вперед, опираясь локтями о крепкий стол. С улыбкой осматривает зал, словно собственными руками укладывал тут каждую доску, и вздыхает. — Ну что, оттаиваешь, сосулька? Джеймс впервые за целый день усмехается краем губ. Потом выдыхает, словно решаясь. Старк одобрительно смотрит как он обхватывает пальцами кружку с элем. Протягивает свою — они гулко чокаются. Эль горчит и мягко отдает хлебом. Три жадных глотка, и узел удавки, затянутый на шее, начинает медленно ослабевать. Старк загребает полный кулак жареных с тмином и травами сухарей из миски рядом и высыпает их в рот, аппетитно жует, прикрыв глаза. Джеймс тоже собирается попробовать жареный хлеб, но внезапно замирает. Он не двигается, смотрит, и заинтересованный Старк поворачивает голову, следя за взглядом. — О, — говорит он. — А я думал, куда же пропала наша ведьма. Керес сидит, откинувшись на спинку деревянного стула, и что-то не спеша рассказывает своему собеседнику, сидящему напротив. В своей привычной манере, откинув голову и плавно жестикулируя рукой. Собеседник, или же, скорее, слушатель, ловит каждое ее слово. Едва ли не в рот заглядывает, склонившись вперед. Взгляд его блуждает по лицу Керес, зачарованный, околдованный, влюбленный. И все бы ничего, Джеймс и внимания бы не обратил, если бы Керес не держала этого молодого мужчину за руку, сплетая и расплетая их пальцы, словно ничего более нормального, привычного, ей делать еще не приходилось. Барнс даже не успел привычно взбеситься при виде нее, потому что удивление начисто смело все остальные эмоции. Он привык видеть ведьму в башне Старка и на заданиях, где ее лицо было почти всегда искривлено злой усмешкой, а спина натянута, как струна. Но здесь? Сейчас? Она была расслабленна. Чуть ли не закатывала глаза от удовольствия. Не стесняясь окружающих людей, она сидела, закинув ногу на ногу, прямо посреди полного зала, да еще и кто! Керес, которая при каждом его взгляде вспыхивала ядом до самых кончиков рыжих волос, сейчас была своей. И на своей территории. На сидящего рядом с ней мужчину он даже внимания не обращает. — Они… — отчего-то все слова застревают в глотке и стираются с языка. Старк перевел на Джеймс насмешливый взгляд, и прежде чем успевает что-то сказать, к столу возвращается Наташа, одна, без Клинта, возникая так же внезапно, как исчезла. — Тони, не хочу портить веселье, но нам с Клинтом нужно уйти. Надеюсь вы тут без нас… а что это ты сделал с Барнсом? — удивляется она, замечая выражение лица Джеймса. — Это не я, Романов, уж поверь мне. И кивает себе за плечо. Натала тут же хитро ухмыляется. О, нет-нет-нет… — Керес! — голосит она и приветливо машет рукой, подняв ее высоко над головой. Явно специально. Вообще все, что она делает, специально, особенно если это для того, чтобы взбесить кого-нибудь. — Ты посмотри, кого мы привели! Джеймс жалеет, что не может исчезнуть отсюда прямо в этот самый момент. Он стискивает челюсти и отворачивается, сверля невидящим взглядом темный проем окна около плотно закрытой двери на улицу. — Не стоит мешать ей отдыхать, — с усмешкой говорит Тони, но все видят, что Керес уже поднимается со своего места. Пока она подходит к их столу, здороваясь с некоторыми проходящими мимо людьми, Джеймс сосредоточенно пересчитывает висящие на стене горшки со всякой зеленью. — Глядите-ка, — мурлычет ненавистный голос, — кое-кто оказался простым смертным человеком. Рада видеть. Давненько вы ко мне не заглядывали. Наташи обнимает ведьму, а Джеймс заставляет себя оторваться от созерцания стены, чтобы не выглядеть глупо, и переводит каменный взгляд на Керес, которая смотрит на него с обычной своей полуулыбкой. Только когда две женщины встали рядом, Джеймс понял, что они похожи… и абсолютно разные одновременно. Рыжие, зеленоглазые — но на этом их сходства заканчиваются, как у дальних родственников. У Романов волосы был едва ли до плеч — у Керес они доставали до поясницы. Тело шпионки было подстать работе, гибкое, сухое и длинное, в то время как у ведьмы оно было… не такое. Другое. Слишком… круглое и мягкое. Изгибы были там где надо и не надо, и одежда это явно не скрывала. Джеймс давно заметил, что одевалась ведьма, абсолютно не оставляя место фантазии, подчеркивая и оголяя то, что дала ей природа. Словно бросает вызов: «Можешь смотреть, но руками не трогать!». В его время ее бы оштрафовали прямо на улице за неприличие. Но современные женщины ушли далеко вперед в плане раскрепощенности. Вообще вся Керес была слишком. Керес же внимательно смотрит в ответ. Хотя улыбка у нее спокойная, но Джеймс видит, чувствует, как она напрягается всем телом. Уже не так расслаблена, как пару минут назад. Она, как и всегда, словно была создана для того, чтобы слыть эталоном самых аккуратно уложенных волос и тихого, глубокого голоса. У нее слишком гладкая и светлая кожа, слишком светлые, почти неоновые зеленые глаза и слишком темные ресницы. Явно подкрашенные. Слишком длинные пальцы и слишком аккуратный вид. На фоне всех этих мужчин в грязных одеждах, со щетиной на лицах, она смотрится неуместно. Джеймсу пришла в голову мысль, что и он сегодня выглядит небритым мужланом, и эта мысль принесла удовлетворение. И Керес смотрит на него. Оценивает. Колет своими зеленными глазами, как шиповник. Она не хотела его здесь видеть. Это был ее бар, ее правила, ее территория. Один взгляд на вышибалу — и его отсюда попросят. Да что говорить, она и сама была не прочь выкинуть его за шиворот, что, несомненно, принесет ей несказанное удовольствие. Но только находящиеся рядом Тони с Наташей мирят ее с ним. На одной стороне его лица скачут отблики от лампы на столе. Ей в голову приходит мысль, что хочется стереть их кулаком, почувствовать костяшками эту выступающую скулу и крутой свод челюсти. — Керес, — выдавливает из себя сухое приветствие Джеймс. Проще было бы поздороваться с агентом ГИДРЫ. — Как вам это удалось? — потешается ведьма, игнорируя ледяной тон и обращаясь на этот раз к Старку, подливающему себе еще эля. — Наобещал суровому Зимнему солдату воспеть его в своих байках, если он пропустит с тобой кружечку в местном пабе? — Ловкость рук, ведьма, и ничего более. Тем более это не просто какой-то паб, это твой паб. Присядь, выпей с нами, расскажи как дела в лагере тех, у кого всегда все прекрасно. Керес качает головой, как бы не замечая иронии. Очень удобная модель поведения. — Прошу прощения, но я здесь не одна. Работа, сами понимаете. — Всем бы такую работу, — бурчит Старк. Джеймс сидит, прижимая кулак к губам, и смотрит на них, чувствуя себя участником какой-то постановки, которому забыли выдать его реплики. Эта беседа такая бессмысленная и обыкновенная, если попытаться понять, о чем они говорят, голова может разорваться на мелкие кусочки. Он смотрит на них, прижав кулак к губам, и не может перестать думать о том, что Керес только что держала за руку мужчину, оставшегося за чужим столом. Его взгляд опускается на руки Керес. Длинные пальцы с красным маникюром и тысячей колец, которые только что были переплетены с пальцами того парня. Что еще они делали? Что еще делали эти руки? Прости Господи, но мысли сидели в голове, и кто-то словно лил на его темя кипяток тонкой и неровной струей. — Покажите ему все прелести жизни, прежде чем он снова запрется в своем тренажерном зале, — врывается в размышления голос Керес, заставляя поднять на него глаза. — Мне порой кажется, что он даже спит там, укрывшись матрасами и обнимая грушу. Джеймсу кажется, что какой-то сложный механизм в его груди начинает работать слишком активно, нагреваясь и жужжа. Руки так и чешутся от желания сжаться в кулаки, подняться, заставить ее закрыть рот, потому что раздражение, о, Боже, оно возвращается с такой скоростью, что Джеймс не успевает взять под контроль свое выражение лица. Словно почувствовав недоброе, Керес с притворным сожалением вздыхает: — К сожалению, не могу скрасить вашу компанию дольше, меня ждут. — Ох, мы видели этого красавчика, он очень хорошенький! — громким заговорщицким шепотом хвалит Наташа, хватая ее за руку и косясь в сторону оставленного ведьмой стола, откуда молодой мужчина бросает в их сторону тоскующие взгляды. — Он без ума от тебя, Керес. О, если бы на меня кто-то смотрел так же, я была бы самой самодовольной в Нью-Йорке! Керес негромко смеется, говоря что-то о заносчивости черных вдов, но Джеймс больше не слушает ни слова. Он смотрит в сторону и следит за своим дыханием, пытаясь понять причину, по которой вывести его из себя стало настолько просто. Когда Керес уходит, он допивает свой эль до последнего глотка, но так и не находит ее. *** Все летит кувырком, когда в заварушке очередной миссии Джеймс прикрывает ее своей рукой. Не думая и не сомневаясь ни секунды. Стреляет в агента ГИДРЫ, навалившегося на нее, и бросается прямо к Керес, которая не могла заметить опасности за своей спиной, слишком сосредоточенная на своих заклинаниях. Он опаздывает всего на какую-то секунду — в живот ей прилетает удар, вынуждая ту согнуться пополам, хватая ртом ледяной воздух, смаргивая тьму перед глазами. Барнсу кажется, что он слышит хруст ее ребер. В первый миг, когда металлическая рука Барнса подхватывает ее за локоть и тащит вверх, та с силой отталкивает его от себя, видимо, все еще пребывая в пылу боя, но затем застывает. Узнает. — Жива?! — кричит Джеймс ей в лицо, которое стремительно бледнеет. Керес резко кивает, хрипло выдыхает какие-то слова на непонятном языке, а затем… Обхватывает его запястье металлической руки и Джеймс чувствует, как по руке бежит энергия. Чувствует? Черт возьми. Колющая, болезненная, неправильная. Магия впитывается и выливается в металл. Как раз вовремя — пуля вырывается из пистолета вражеского агента и ударяется о вовремя подставленную металлическую руку. И единственная мысль в голове Джеймса такая же безотчетная и неуместная, как весь его поступок. «Успел!» Пуля ударяет о металл с такой силой, что кажется, будто все кости левой стороны туловища вбивают огромным молотом, но магия скрадывает часть боли и часть удара. Чем, черт возьми, стреляют, пулеметом? Барнс задыхается, сцепив и оскалив зубы, наклонив голову, чувствуя шипящие брызги магии, сжигающие воздух вокруг них. Успел. Он поднимает глаза и тут же напарывается на прямой взгляд Керес. У той сбито дыхание, губа рассечена до самого мяса и лента крови вьется откуда-то из-под растрепанных волос. Ладонь прижата к грудной клетке, вцепившись в ткань легкой броневой защиты. Наконец-то, наконец-то она не та прилизанная модой змея, наконец-то этот образ слетел с нее, как слетают сорванные с пик флаги под шквальным ветром. Джеймс отмечает это краем сознания, чувствуя, как от жара драки выступает на лице испарина. Запах сражения въедается в легкие, запах крови, смерти, мокрой земли и магии, он теряется во всем этом, глядя в светлые, зеленые глаза… На мгновение оба застывают, на мгновение Керес сильнее впивается пальцами в его руку, дышит со страшными хрипами, на мгновение она тоже вглядывается Джеймсу в лицо своими ведьмовскими глазами, больше похожими на два лисьих камня, в которых сейчас — изумление пополам с болью. На мгновение разбитые губы этой сумасшедшей растягиваются в безумной улыбке, в которой — весь жар пережитого боя. Но все это лишь мгновение. Затем слышится сдавленный крик и наваждение исчезает, отчего Джеймса против воли ведет вперед, пальцы Керес разжимаются, а опущенная, немного дымящаяся рука кажется непомерно тяжелой. В ушах звенит. Керес опускается на землю и к ней тут же подбегает Наташа, обхватывая веснушчатое лицо, бормоча что-то непривычно-серьезно. Барнс словно не здесь. Он смаргивает крупные капли пота, что жгут глаза, облизывает сухие и горькие губы, смотрит, как Стив вытирает свой щит рукавом, а агент, едва не убивший Керес, лежит у его ног — распластанный на земле, с раной прямо в центре груди. Глядящий в темное небо пустыми глазами. И повисает тишина, давящая на уши, как бывает всегда после сражений. — ГИДРА любит бить в спину, — говорит Стив, кривя губы. Джеймс все еще слегка задыхается, когда искренне говорит Капитану: — Спасибо. Он чувствует спиной возвращающийся взгляд Керес до самой башни Старка. Он клянется себе не смотреть на нее в ответ. …Тренировочные груши недолговечны. Под рукой Джеймса тем поздним вечером слетает подпорка и тяжелая груша летит на землю, разрываясь и поднимая пыль и песок в воздух. С каждым ударом и отдачей в руку Джеймс чувствует, как отпускают его сознание тиски ненужных, возвращающихся в голову мыслей. Удар — выдох. Удар — выдох. Удар — выдох. Беспроигрышная стратегия никогда не подводила его. Казалось бы, после такого насыщенного дня, приправленного хорошим боем, любой солдат свалился бы без сил. К Барнсу сон не шел. Никого уже давно не было в тренировочном зале, несколько агентов появлялись и исчезали в коридорах неподалеку, перемещаясь по башне Старка, и не обращали на звуки из зала никакого внимания. Или делали вид, что не обращали. Упавшая на бок груша снова содрогнулась от мощного удара. Голова была пустой и в то же время переполненной тяжестью. Оформленные мысли исчезли — остались лишь образы, снова и снова подкидываемые сознанием. Горящие глаза, похожие на два лисьих камня. Удар. Безумная улыбка кровавыми губами. Удар. Столик в «Дурмане» и переплетенные пальцы. Длинные, женские — с другими, мужскими. Удар-удар-удар. Если бы не рука Барнса, Керес уже не было бы в живых. Возможно, прямо сейчас Капитан Америка клал бы на ее могилу лилии. И Джеймс, боже мой, всей душой желает, чтобы так и произошло на самом деле. Сегодня он видел Керес в бою, и эти образы тоже не покидали сознания, вызывая уже такое привычное, но ни капли не успокаивающее раздражение. Она сражалась не так, как сражаются остальные. Она дралась, как дерутся животные. Отчаянно, вертясь волчком, оказавшись в самой гуще боя, отражая атаки и исходя кровавым потом. Она был не слабее остальных — эта мысль не давала Джеймсу покоя. Она была такой же как они. Она была не хуже, черт ее раздери! Мысль билась, как и та, единственная, несколько часов назад — успел. Удар. Удар. Удар. Рефлекс. Элемент банальной человечности. Ноги сами понесли его, рука сама встала в блок, как на тренировках тысячу раз. Он так же отгородил бы от пули Стива или Наташу. Это ничего не значит. Ничего не значит. Ничего. И ярость на собственную глупую одержимость сегодняшним эпизодом отражается на движениях. Рука вгрызается в стонущую грушу и достаточно нескольких направленных ударов, чтобы уже третья с хрустом треснула пополам. — Не хочу показаться невеждой, но тебе бы напиться, сержант Барнс. Джеймс не вздрагивает только благодаря военной выправке, привитой армией еще в юном возрасте. Она будто издевается, будто одних только мыслей о ней недостаточно. — Я уже давно не сержант, — рычит Барнс, не оборачиваясь. Нанося удар за ударом по сломанной груше. Керес молчит какое-то время, и Джеймс вдруг замечает, что все образы вымелись из его головы. Словно присутствие наглой ведьмы каким-то образом заставило их застыть на месте, исчезнуть, остановить свой сумасшедший хоровод. — Но ведь всегда приятно вспомнить былое, не правда ли? Она издевается? — Что тебе нужно, Керес? После недолгой паузы насмешливый голос тянет из-за спины: — Думается мне, что твой враг уже повержен. Барнс не насчитывает и десяти ударов, когда оборачивается и смотрит прямо на стоящую у двери Керес. Та выглядит преотвратно. Губа опухла, судя по напряженным лицевым мышцам — она испытывает боль, а судя по тому, как опирается на дверной косяк — будто бы игриво, но кого это сейчас обдурит, — у нее точно повреждены пара тройка ребер. Только взгляд остается острым и хитрым, как всегда. Джеймс поднимает подбородок, и смотрит свысока. Керес не пытается перехватить инициативу и подколоть взглядом в ответ. Она коротко улыбается, насколько может, а потом отталкивается от косяка и, морщась, делает несколько шагов к нему. — Я здесь, — говорит Керес, сжимая пальцами воздух, — чтобы выразить тебе свою искреннюю благодарность, сержант Барнс. Благодарность и провокация обжигают одинаково сильно. Заслышав обращение, Джеймс долго смотрит в бледное лицо, морщится и резким движением пинает грушу, так, что та отлетает на противоположный конец зала. Впервые он желает, чтобы их уединение в тренировочной зале нарушил хотя бы кто-то. Чтобы посреди ночи здесь оказалась вся команда Мстителей, желающих потренироваться. Или даже весь ЩИТ, желательно с ГИДРОЙ в придачу. Прямо сейчас он осознает, что они впервые за все время их знакомства одни, и впервые ведут беседу. — Так поступил бы, — говорит Джеймс, глядя в сторону, — каждый на моем месте. — Отнюдь. Однако я не устаю удивляться твоей вере в человеческую добродетель. Он неприятно удивлен фактом того, что чувствует неуместное смущение от неуместной благодарности. Керес же вовсе не смущается — она еще ни разу не отвернулась. Только часто сглатывает — видимо, пытается смочить пересохший рот. Здорово ей досталось. — Уже поздно, — коротко отвечает Барнс, бросая быстрый взгляд на бледное лицо, выделяющееся в полутемном зале, как бельмо. Лицо напряжено, но улыбка ее не покидает. Упрямая гадюка. Будет улыбаться, даже если ее пулями изрешетить. Джеймс злится, потому что отводить взгляд не хочется. Хочется рассмотреть, понять: действительно ли улыбка искренняя, или это всего-навсего давняя маска любимицы судьбы. — Не думаю, что кто-то тебя хватится. Когда я выходила, все расходились по комнатам. Думаю, я тоже сегодня останусь в башне. Денек сегодня выдался — само очарование. Керес говорит спокойно, но, кажется, что что-то мешает ей дышать. Она впервые отводит взгляд и шарит им вокруг, как бы ненароком. Наверное, думает Джеймс, ищет место, чтобы присесть. Руки, скрещенные на груди, начинали дрожать, а пальцы давно уже побелели. Джеймс чувствует знакомый тик — край верхней губы дергается, когда он поворачивается и собирается уйти. К черту все это. Что она вообще здесь делает? Что они оба тут забыли? Но Барнс не уходит. Смотрит на сиротливо лежащие тренировочные комплекты и тяжело вздыхает, прикрывая глаза. — Ты сама доберешься до койки? — спрашивает как можно холоднее, и ему кажется, что позади раздается облегченный выдох, потому что после очень короткой паузы Керес отвечает: «нет». *** Бывает, что ты чувствуешь, когда жизнь подсовывает тебе контрольную точку отсчета. Как будто кто-то ударил в гулкий колокол, и ты понимаешь, что с этого момента вдруг что-то изменилось. Джеймс не имеет ни малейшего представления, что с ним делает та ночь, когда он волочит Керес в башню, закинув ее руку на свое плечо и прислушиваясь к тяжелому надорванному дыханию над самым ухом. Он представления не имеет, что могло измениться. Весь путь до спален они преодолевают молча. Джеймс старается не думать о том, что тело ведьмы оказалось гораздо мягче, чем он себе представлял. Шелк кожи и тяжелое дыхание навевали странное настроение — какое именно, он пока сам не понимал. Он отпускает Керес у кресло, к которому она просила его подвести, и та кажется куда более бледной, чем во тренировочном зале. А ведь Старк сказал, что передал ведьму личным врачам в башне. Джеймс смотрит на нее с непроницаемым выражением лица — ему хочется верить в это, — и зачем-то спрашивает: — Какого черта ты спустилась в таком состоянии? Тебе разве можно ходить? — Вообще-то — нет, — хрипло смеется Керес, тяжело опускаясь на кресло и держась за грудную клетку. У нее на лбу пленка испарины. — Вообще-то, скорее всего, прямо в этот момент врач объявляет меня в розыск и вся башня поднимается на рога, чтобы разыскать очаровательную пропавшую колдунью. — Не нужно переоценивать свою значимость. — Скажи это Старку, сержант. — Я уже давно не… — Не заводись. Я помню. Но ты так забавно злишься. Барнс втягивает воздух через нос и сжимает губы, поднимая голову. Он ждет очередной вспышки раздражения, но, глядя на болезненно застывшую в кресле женщину, сжимающую одной рукой кулак, а второй — мягкий подлокотник, Джеймс видит не это. На Керес падают прямые лунные лучи, подкрашенные мягким желтым светом ночника, а Барнс видит, как та рычит заклинания, вскидывая руку и направляя руны, поражая огненным залпом замахнувшегося на Стива врага. Как она, забыв об осторожности и о страхе, скалит крепкие зубы, пропуская через свое тело поток электричества, который через секунду охватывает следующего врага и отшвыривает в сторону. Как резко оборачивается, и рыжие пряди падают на вспотевший лоб, Керес смотрит на следующего врага из-под них, дыша тяжело, как зверь, готовый кинуться на любого, кто приблизится к нему хотя бы на один шаг. Джеймс никогда не видел, чтобы человек сражался так самоотверженно, как чертова Керес. Не то, чтобы у него был большой опыт в сражении с магами, скорее против них, но она поразила его. Джеймс никогда не думал, что тело, похожее на это, может притягивать взгляд, зачаровывать на поле боя. Джеймс никогда не думал, что спасет жизнь такой, как она. Он никогда не думал, что нужно будет насильно гнать из головы мысли о переплетенных пальцах за столиком в местном пабе. — Страшно представить, о чем ты размышляешь с таким-то выражением лица, — тихо произносит Керес, глядя снизу вверх. В ее глазах нет больше издевки, это просто прямой и уставший взгляд. Словно добрую тысячу лет ведьме не помогали подняться по ступеням, когда у нее в костях сотня трещин, а лицо в кровоподтеках. Словно Керес никогда и никого не просила об этом. А Джеймс просто случайно оказался рядом — и ведь так оно и есть. Она ведь и Джеймса не просила. Барнс хочет сказать, мол, где же ты потеряла своего приятеля из «Дурмана», и что же это за приятели такие, обществу которых предпочитаешь общество человека, которого умеешь лишь раздражать? Где он, когда тебе нужна помощь? Хотя бы один товарищ, готовый прикрыть тебя. Есть такие? Вместо этого он говорит: — Мы с тобой не друзья. Просто чтобы запомнила и имела в виду. — Я иллюзий и не строила. — Я тебе не сиделка и не нянька, поняла? Керес кончиком языка касается раны на губе. Улыбается. — Поняла. Расслабься, сержант. — Я больше не… — Джеймс перебивает сам себя, захлопывая рот. В который раз повторять одно и то же — слишком похоже на издевку. А издевка — слишком похоже на Керес. Поэтому он молча складывает руки на груди и смотрит. Смотрит, как хрипло и беззлобно смеется Керес, осторожно облокачиваясь на спинку кресла. Такая умиротворенная, спокойный, словно бы целая и невредимая, словно бы ничего странного нет в том, что они оба посреди ее комнаты, а за окном плотная ночь, скоро небо начнет синеть. Все это злит Джеймса неимоверно сильно. — Время только зря потратил, — шипит раздраженно, разворачиваясь и направляясь к двери. Нужно быть полным идиотом, чтобы воспринимать эту магическую сошку всерьез, и как же рад Барнс этой ярости, что наворачивает в груди. Он решительно шагает вперед и даже не задумывается о том, смотрят ли ему в спину. Какая разница? Сейчас он вернется в свою спальню, ляжет в постель и через несколько часов наступит новый день, который снова будет наполнен отчетами для Фьюри и неутешительными вестями об очередных агентах ГИДРЫ. День, который начнется с утренней тренировки, где не нужно будет думать о том, каким сиплым казалось дыхание Керес, когда Джеймс волок ее на этажи вверх. Как это прекрасно, когда не нужно думать ни о чем, относящемся к человеку, оставшемуся за спиной. Ее внезапно становится слишком много. Это беспокоит Джеймса. Это беспокоит его так сильно, что он обещает себе больше не ходить на миссии с Керес. Это не его дела. Плевать он хотел на… — Джеймс. Керес зовет негромко, когда до двери остается всего пару шагов, и, судя по голосу, она больше не смеется. Наоборот — в нем бездонное море какой-то болезненной тоски. От собственного имени, слетевшего с ее уст, Джеймса пробирает мурашками. Он еще не слышал, как его произносит ведьма. Оно звучит мягко и терпко, как дорогое вино. За несколько месяцев Керес впервые назвала его по имени. И Джеймс почему-то останавливается у самой двери. Поворачивает голову и тяжело вздыхает куда-то в сторону. — Что тебе нужно, Керес? — спрашивает устало. Второй раз за вечер. Керес второй раз за вечер отвечает не сразу. Словно сомневается, стоит ли, но все-таки говорит: — Подай мне книгу с полки, будь любезен. Самой не дотянуться. Барнс оборачивается. Он видит как Керес, откинув голову на спинку кресла, смотрит в окно, и в лунном свете кажется, что ее рыжие, растрепанные волосы сплошь покрыты сединой. Он впервые не обращает внимания на то, как выглядит ее прическа. *** Ему редко снятся сны. Но если и сняться то кошмары. Иногда он убивает, иногда — его. В самых страшных кошмарах он видит солнце. Утренние лучи, пробивающиеся сквозь пальцы. Дом, семья. Сестры, одна краше другой, сидящие за столом вместе с родителями. Отец, еще не сожранный алкоголем и голодом. Они счастливо улыбаются, и Джеймс улыбается в ответ, и сердце бьется так больно, что кажется, будто вот-вот остановиться, сохранив перед глазами этот образ из далекого, почти ненастоящего прошлого. В таких снах нет войны, ГИДРЫ, металлической руки. Разрушительное счастье, испытывая которое скорее выберешь смерть, чем возвращение в настоящее. Пуля в сердце была бы милосерднее. Такие сны разрушают его, подбивают крепкие подпорки железного контроля и упрямой, больной сосредоточенности. Обычно, но не сегодня. Сегодняшний сон другой. Он горяч и ярок, до последнего вспыхивает образами перед глазами. До последнего перехватывает дыхание и пропитывает жаром каждую мышцу. Сегодня, открыв воспаленные глаза, уставившись на белый потолок своей спальни, Джеймс в ужасе застывает, чувствуя, как колотящееся сердце холодеет. Потому что сегодня ему снились вовсе не сестры. *** У одержимости запах вечного поиска. У одержимости запах сладкий и запретный. Стыдный и словно бы ускользающий. У одержимости запах плавной жестикуляции и крепкого кофе. Каких-то одному богу известных пряностей, от которых ведет голову, стоит только одержимости пройти неподалеку. Ее магия пахла мятой и шоколадом, и как же Джеймс проклинал себя, что оказался одержим настолько, чтобы узнал это. Барнсу категорически не нравится этот запах. А Керес… она явно что-то знает. Она появляется повсюду. Ее становится так много, что не уследишь, куда лучше не следует бросать свой взгляд. Где бы ненароком не наткнуться на нахальное лицо, веснушчатое и светящееся то ли самодовольством, то ли неясной никому гордостью. Проходит достаточно времени, чтобы рваная рана на губе Керес превратилась в тонкую затянувшуюся царапину, похожую на темный порез, покрытый кровяной коркой. Проходит достаточно времени, чтобы Керес наконец-то смогла ходить, не замирая изредка от резкого движения в сторону, не задерживая дыхания, непроизвольно касаясь ладонью поврежденных ребер. Достаточно времени для всего этого, но недостаточно, чтобы Джеймс объяснил для себя свой… интерес. У него челюсти сжимаются каждый раз, когда он пытается дать этому какое-то объяснение. Две недели, каждый день из которых начинается с мысли: почему мне снится это? Мысль унизительная, заставляющая краснеть и закрывать лицо руками, зарываясь пальцами в волосы. Занимать руки чем угодно, лишь бы не позволить себе опустить их ниже пояса, хотя в паху так и ломит, и это похоже на какой-то затянувшийся кошмар. Он выбрасывает мысли о своих снах из головы, как только открывает глаза и сухо сглатывает, чтобы хоть как-то промочить пересохшее горло. Он готов заплатить любую цену за то, чтобы забывать их, как забывал раньше, но эти… они не идут ни в какое сравнение со снами, которые он видел. Раньше в них был дом и родные. Сестры, отец, мама. Стив. Теперь же… Теперь Джеймс в тихом отчаянии сжимает в кулаки свои волосы, успокаивает дыхание и поднимается с постели. Поддаться этому нельзя, но и не поддаться невозможно. На собраниях Керес всегда становится напротив, будто специально. Складывает руки на груди, словно специально обращая внимание на эту часть своего тела, внимательно слушая Фьюри, склонив голову и кивая в знак согласия с его словами. У Керес снова аккуратно уложены волосы, и Джеймс чувствует себя кретином, когда вместо того, чтобы смотреть на планировку очередного логова ГИДРЫ, опирается руками о стол, опускает голову и исподлобья смотрит на склоненную голову ведьмы. Рыжие вихры отливают золотом в солнечном свете, и, действительно, нужно быть настоящим идиотом, чтобы обращать на это внимание. У самых ушей они кажутся светлее кроваво-красных густых, слегка спадающих на одну сторону лба и вьющихся ниже. Прямые ресницы, аккуратные хрящи ушей и нежная шея — это не то, на что мечтал глазеть Джеймс в свои сто с хвостиком лет. Сколько он себя помнил, ему нравились другие женщины. Высокие, точеные тихие блондинки — таких женщин он встречал. Еще тогда, до Зимнего Солдата. Но сейчас Барнс смотрит на блузку ведьмы, слишком открытую в зоне декольте, с какими-то амулетами разной длины, смотрит на это декольте с небольшими выступающими косточками ключицы на самом верху, гипнотической ключицей, по которой хотелось провести пальцами, и кровь ударяет в виски, как кузнечный молот по раскаленному металлу. Так, что искры летят. Пока Наташа с Фьюри, изучая планы, негромко о чем-то спорят, Джеймс клянет себя и горит на медленном огне. Он коротко облизывает пересохшие губы, когда внезапно Керес поднимает взгляд и встречается с ним глазами. Барнс отворачивается почти рывком. Он шкурой чувствует улыбку ведьмы, перерезанную на две неровные части ее раной, которая наверняка оставит после себя шрам. Это ничего, говорит он себе, судорожно пытаясь вникнуть в суть спора Клинта и Стива. Это ничего. Это может продолжаться бесконечно долго, думает он. Он думает: ведь если игнорировать проблему, она может уйти сама по себе. И она бы ушла. Если бы однажды Джеймс не обнаружил себя, волочащего Керес буквально за шкирку в полумрак одного из бесконечных коридоров башни Старка, ведущего к складским помещениям и внутренней лестнице. Керес почему-то молчит, хотя Джеймс изо всех сил старается хорошенько встряхнуть ее, пока целенаправленно тащит вперед и пока не сворачивает на лестницу вверх, к верхним этажам. Никто не пользуется этой лестницей, предпочитая лифты на противоположной стороне этажа. Он швыряет запыхавшуюся Керес спиной в стену. Та морщится, видимо, еще не все кости залечила магия. Джеймс не понимает, как это началось. Вот он тренируется с Сэмом и Стивом, а потом вдруг чувствует направленный взгляд, от которого волосы на загривке шевелятся. Он почти пропускает удар, выбивает щит из рук Роджерса и резко оборачивается, вперившись в стоящую на другой стороне зала у двери Керес. Та опирается спиной о стену у дверного проема, смотрит прямо на него, и если бы в этом взгляде был хотя бы намек на насмешку, Барнс бы просто отвернулся. Может быть, разозлился бы по-настоящему. Может быть, сделал бы что-то, о чем бы потом смог вспоминать без сожаления. Но взгляд серьезен и глубок. Как будто Керес внезапно осознала что-то очень важное, что-то, чему здесь места нет. Словно она настолько сильно испугана этим, что даже на насмешку не хватает не то желания, не то сил. И когда Барнс быстро говорит что-то Стиву с Сэмом, когда те недоуменно переглядываются, но продолжают тренировку уже без него, когда он идет прямо к ней, сжимая челюсти, пылая яростью из глаз, глаза Керес слегка расширяются. Она становится похожа на лисицу, затаившуюся в зарослях орешника. Она медлит всего секунду, а затем отступает в тень коридора. Не уходит. Она его ждет. И теперь, глядя как Керес сухо сглатывает, прижимаясь плечами к стене и глядя на него, глаза в глаза — хотя Джеймс был на добрую голову выше нее и нависал сверху. Ему кажется, что он готов убить ее прямо здесь. Убить, уничтожить, чтобы вылезла вместе со своими чертовыми глазами, чертовыми волосами из головы, где она мешает, как пуля, пробившая плечо. И сердце заходится так жарко и сильно, будто они оба стоят сейчас посреди поля боя и вокруг тысячи поверженных врагов, и руки выкрашены в их горячей крови. — Чего ты добиваешься? — зло рычит Джеймс ей в лицо, и звучит это как «что ты делаешь со мной?» или еще более беспомощное «если ты не прекратишь, я за себя не отвечаю». Керес молчит, лихорадочно всматривается в глаза Джеймса. На ее лице какое-то сумасшедшее нетерпение, она словно не понимает, что хочет сделать больше, оттолкнуть от себя, или впечатать в стену, потереться, как кошка, выгибая спину и закрыв глаза, об эту глыбу напускного льда и жаркой ярости. — Как глава нашей будущей операции, — сорванным голосом говорит Барнс, тяжело дыша, — я приказываю тебе, — взгляд Керес опускается на его губы, — прекратить. Керес смотрит на его губы, поедает их взглядом, как одержимая, словно ничего более желанного в мире не существует, и ничего более сумасшедшего, чем этот взгляд, Джеймс просто не может себе представить. Керес смотрит на его губы и облизывает свои. Когда они стоят настолько близко друг к другу, когда соприкасаются одеждой и почти соприкасаются лицами, сложно ощущать что-то кроме горячего жара тела, сложно соображать и здраво мыслить. — Ты чокнутая! На всю голову больная, — яростно хрипит Джеймс, игнорируя острый запах одержимости, которым исходит Керес. Игнорируя пересохшее горло и бешеные удары сердца, — я не собираюсь больше терпеть это. Я требую… Джеймс не успевает отшатнуться. Рука Керес поднимается и сжимает ткань футболки, в которой занимался Барнс. Движения пальцев суетливые и это так не похоже на обычные ведьминские жесты, полные самолюбивой грации. Грации здесь нет. Керес дышит приоткрытыми губами (чертовыми губами) и с нажимом проводит ладонями по его грудной клетке, не отрывая торопливого взгляда от собственных прикосновений, словно боится, что это вот-вот прервется. Словно тысячу раз представляла себе, как делает это. Джеймс задерживает дыхание, а затем с силой отодвигает ее руки с сторону, тут же отпуская, словно обжегшись. — Остановись. Керес тут же возвращает руки ему на грудь. Поднимает взгляд. Говорит: — Я пытаюсь. И звучит это слишком тихо, чтобы быть ложью. Джеймсу хочется впечатать кулак в стену рядом с головой Керес. Джеймсу хочется пойти и измесить грушу своей металлической рукой. Джеймсу хочется, чтобы душащая ладонь наконец-то отпустила. Он хочет сделать что-то, чтобы прекратить все происходящее. Он резким движением отталкивает от себя руки Керес, сверлит ее прямым взглядом несколько секунд, а потом обхватывает пальцами прохладные веснушчатые щеки и одним слитным движением прижимается губами к ее губам. Черт возьми… Керес застывает, чуть ли не в струну вытягивается, поверить не может или наоборот — пугается. Каким-то краем сознания Джеймс надеется, что его сейчас оттолкнут, но через секунду Керес обхватывает его за волосы на затылке и с силой прижимает крепче к себе, поднимая лицо навстречу. Шумно втягивает воздух через нос, скользит рукой по горячей шее, вдавливает подушечки в выступающие гребни позвонков, царапает ногтями — спину продирает дрожью от загривка до поясницы. Джеймс не понимает, когда отпускает челюсть Керес из своей хватки. Он не понимает, когда впервые наклоняет голову и прижимается к ее губам по-настоящему, приоткрыв рот и языком собирая вкус крепкого кофе. Он даже не замечает, когда Керес хватается за его футболку и тянет на себя, прижимаясь спиной к стене, а животом — к его животу. Она трется о Барнса всеми своими мягкими изгибами, судорожно дыша приоткрытым ртом, но не отрываясь от его губ. И соображать что-либо уже совершенно не получается, потому что все это так похоже на те сны, что не дают ночами отдыха, а приносят только возбуждение и неудовлетворенную боль в паху, которая сейчас сменилась на невыносимо сладкую пульсацию. И каждый из этих снов воплощается прямо сейчас. Керес жадно зарывается в его волосы пальцами, сжимает их в кулаки, и Джеймс больше не думает ни о чем, когда позволяет себе слегка наклонить голову, расслабить губы и ощутить чужой язык у себя во рту. Это вовсе не противно — наоборот, кровь закипает в животе и в паху. Язык горячий, влажный, упругий и слишком быстрый — врывается внутрь и тут же отступает. Так быстро, что приходится обхватить его губами, чтобы не ускользал, не торопился, потому что вкупе с поступательными движениями, которые Керес совершает, мягко толкаясь своими чертовыми бедрами, это по-настоящему сводит с ума. И жесткая одежда под пальцами раздражает — хочется прикасаться к коже, потому что, Джеймс уверен, кожа у Керес гладкая и горячая, но все, что сейчас открыто — это шея. Почему именно сегодня она не надела свои вечно открытые тряпки?! Он быстрым движением запускает руку ей под блузку и проведя кончиками пальцев по животу, дрожащему под ними, он обхватывает ее грудь, большим пальцем надавливая на выпуклость на вершине. На секунду недоуменно замирает. Недоумение, вперемешку с догадкой, заставляет прервать поцелуй - если их борьбу укусов можно так назвать - и опускает взгляд. Черт возьми. Господи Боже. У нее пирсинг. Две симметричные сережки там, где их быть не должно Прости его Боже, убереги, Господь. — Ты — дьявол, — шепчет Джеймс, задыхаясь, прижавшись лбом ко лбу, утопая в звериных зеленых глазах. Все, чего он сейчас желает — это сильнее ощутить возбуждение Керес, поэтому бедра сами совершают сильный толчок, от которого та вцепляется одной рукой ему в волосы с такой силой, что кожу головы печет и от этого хочется зарычать. Толкаясь бедрами снова и снова, чувствуя, как напряженный член, скованный плотной тканью штанов, трется о Керес, а та опускает руки и сжимает пальцы на его бедрах, тянет на себя с каждым разом все сильнее, дыша через рот. — Проклятая ведьма. Отрава… — Да, — отвечает сбито. — Кто бы говорил… Он врезается в нее новым поцелуем. Жадным, словно изголодавшийся зверь. И уже через несколько минут приходится с силой зажать Керес рот, потому что она начинает издавать звуки, от которых все нутро словно окунается в кипяток, и которые наверняка могут услышать проходящие неподалеку люди. И только когда Барнс может спокойно вдохнуть, прижавшись лбом к холодной стене над плечом Керес, он вдруг понимает, что от ведьмы пахнет шоколадными кексами и мятой. Пряностями. Кофе и теплом разожженного камина. Он слегка поворачивает голову и осторожно втягивает носом запах у самой запрокинутой шеи. У Керес запах животного, блуждающего по миру, но так и не нашедшего своего дома. Собирающего запахи чужих земель на себе, как записи в дневнике. Джеймс глубоко вдыхает, прикрывая глаза, и понимает, что этому запаху он верит. Поднимает голову и смотрит в лицо Керес, которая, каким бы невозможным это ни казалось, выглядит несколько смущенной. Если бы здесь горел свет, она бы, наверное, даже глаза отвела. Сейчас же только облизывает пересохшие губы и пытается удержаться на ногах, когда Джеймс отстраняется. — Нам, — хрипло говорит Керес, — наверное, теперь следует поговорить. Обо всем этом. — Наверное, следует, — соглашается Барнс. Почему-то у него совершенно нет никаких переживаний на счет этого разговора. Почему-то его тянет улыбнуться, как идиоту, но он сдерживает себя в руках. *** У одержимости запах сладкий и запретный. Стыдный и словно бы ускользающий. У одержимости запах плавной жестикуляции и крепкого кофе. Шоколада и мяты. У одержимости запах Керес Шепард. И, вполне возможно, это первый запах, который понравится сержанту Джеймсу Барнсу, который давно уже не сержант.