Письмо ей, незнакомке

            Бледные дрожащие пальцы держали письмо. Истрёпанное, местами помятое, в котором многих букв уже было не разобрать: размылись от горьких слёз и стёрлись временем. Почерк Имир магнетизировал, и её прощальные слова были отпечатаны уже не на старом клочке бумаги — на сердце.             Хистория — волей судьбы или в наказание за слабость — уже забывала её голос, лицо, запах... Просто её.             Как она выглядела? Как звучала и что говорила? Куда, громко засмеявшись, вела, резко схватив за руку?..             Хистория напряглась, пытаясь вспомнить.             Не получилось: королевские заботы стёрли всё, что было «до», вытеснили из памяти драгоценные моменты. Только голова начала болеть.             Но Хистория, наоборот, задумалась ещё сильнее, не обращая внимание на тонкие маленькие молоточки, бьющие по вискам. Желание хоть на мгновение возродить в памяти родной образ победило рациональность и долг, и теперь её сознание блуждало по туманным корнистым тропинкам в лесу прошлого.             Возникали смутные, размытые картины того, о чём она мечтала забыть: нелюбовь и холод матери, её предательство; такое же предательство отца, для которого она была помехой — и инструментом; кадетский корпус; Имир… разрушенные стены и смерти товарищей… Имир?.. разведкорпус… Имир!..             Черты её лица безнадёжно ускользали, сколько бы Хистория ни пыталась потянуться к ней: каждый раз не хватало пары миллиметров.             Это иллюзия — нереальная картинка, которой больше не существовало. Но как бы ей хотелось, чтобы это стало реальностью и она могла снова почувствовать прикосновение к той нежной — нежной ли? — коже.             Мозг наконец зацепился за воспоминание, и ноздри словно наполнил запах травы, покрытой утренней росой, молодого дуба и свежей булочки, которую Имир незаметно притащила ей. Они ждали начала тренировки, но почему-то в этот раз инструктор задержался.             — Имир! Так же нельзя! — звонко отчитывала её Криста, нерешительно принимая булочку.             За этим последовала усмешка.             — Нельзя что?             — Таскать еду у наших товарищей!             Криста слегка нахмурилась, и её ангельское лицо обрело то привычное сдержанно-сердитое выражение, с которым Хистория теперь читала доклады.             — Ох, Криста! Кто сказал, что я стащила что-то? — Имир заливисто рассмеялась и засунула булочку ей в рот. — Разве не ты накормила картофельную девчонку в первый день? Я просто беру с тебя пример.             На губах Имир расплылась озорная искренняя улыбка; её веснушки в свете рассветного солнца были особенно заметны. Кристе показалось, что её веснушки переливались бронзой и сияли, и у неё перехватило дыхание. На щеках проступил тонкий румянец.             Она, шумно выдохнув в попытке привести себя в чувства, поделила булочку и протянула половину, не запачканную слюнями.             «Я просто беру с тебя пример». Такие простые слова, брошенные невзначай, игриво, но они отчего-то сжали сердце, растянули и придали новую форму. Криста теперь не знала, как она жила со своим старым сердцем.             На пару минут в воздухе повисла приятная, тёплая тишина, прерываемая чириканьем птиц. Словно они знакомы уже столетия и им достаточно просто компании друг друга.             — Как думаешь, когда мы начнём тренироваться на открытой местности? — непринуждённо спросила Криста, развернувшись лицом к Имир. Та пожала плечами:             — Когда все, даже тугодум Йегер, научатся обращаться с УПМ.             — Но тогда придётся ждать ещё минимум месяц… — задумчиво протянула Криста, вспоминая кадетов, которые не могли приловчиться к снаряжению и которым грозило отправление на земельные работы. Ей не хотелось, чтобы кто-либо уезжал. Она считала, все заслуживали шанса. По крайней мере, пока.             — Ты переоцениваешь их, — выгнув бровь, ответила Имир, слегка задев руку Кристы своей. — Минимум год.             Криста улыбнулась в ответ, снова слегка — лишь слегка! — покраснев…             «Так странно», — подумала Хистория. Воспоминание отчётливо пронеслось в голове, но лицо Имир — то пропадающие, то возникающие черты — оставалось размытым, а голос — смесью голосов десятков людей, из которых было так тяжело различить настоящий.             Она не могла понять, воспоминание принадлежит ей или мозг выдумал его, скучая по единственной, кто заставлял сердце биться чаще.             Нет.             Несомненно, Хистория была Кристой Ленц. Несомненно, она была в кадетском училище. Несомненно, они тренировались.             Но существовала ли Имир?.. Или это была иллюзия, которую Криста вообразила, как придумала свою личность на замену отвергнутой всем миром девочке Хистории?             И даже если она понимала: другие тоже знали Имир, она не была выдумкой… Чувство страха, что она настолько жалкая, что придумала любовь и девушку, мурашками пробежало по спине.             Единственное доказательство жизни Имир лежало на столе. Местами помятое, сухое и немного шершавое, давно испорченное слезами.             И Хистории нужно просто смириться: Имир жила, но её больше нет. Чем старше она станет, тем больше забудет всё — но не свою любовь.             Хистория взяла в руки бумагу и карандаш. Она пыталась написать ответ десятки… нет, сотни раз. И начинала, но не могла сдержать слёз, которые портили письмо — потом ещё одно, пока стук не прерывал двери и ей не нужно было идти на очередное собрание: жизнь королевы даёт привилегии, но и накладывает обязанности, от которых нет отлучки из-за сердечных мук.             Сегодня — ещё одна попытка обратиться к той, кто никогда не узнает об этом и не прочтёт.             Но Хистория должна написать. Пока эти каштановые волосы и веснушки на щеках ещё всплывали в мыслях.             И в этот раз она напишет. Должна.                         «Дорогая Имир,                         Сегодня восемнадцатое октября. Прошло два года с…»             Она остановилась.                         «твоего ухода».             Хистория почувствовала себя дурно, глядя на запачканный чернилами белый лист.             Это произошло снова.             Пустота сковала её душу, запечатывая чувства, эмоции и мысли. Столько недосказанных слов, но она не может написать ни одного. Пальцы уже потянулись привычно смять бумагу и выбросить, но Хистория остановилась.             Сделала глубокий вдох.             Нет, она не должна — она обязана продолжить.                         «Я пыталась написать ответ много раз. Прости. Иногда я всё ещё такая нерешительная.                         Мне хочется о стольком поговорить, что я не знаю, с чего начать».             Уродливая горькая улыбка застыла на губах. Слова потекли рекой, словно где-то внутри наконец прорвало плотину, зарытую под сосудами и кривыми костями, бьющуюся в неровный такт дыханию.                         «Знаешь, сначала я злилась. “Почему ты ушла? Почему бросила меня одну?” — я не могла найти ответов на эти вопросы, поэтому злилась так сильно, что не хотела вспоминать тебя.                         Но потом я всё поняла. Я не виню тебя и не ненавижу.                         Я не смогла бы, даже если бы захотела.                         Помнишь, ты говорила, что наши жизни не имеют значения? Я не согласна. Ты… твоя жизнь имела значение для меня. Больше, чем ты можешь представить себе.                         Имир… Ты была самым значимым человеком в моей жизни.                         Без тебя я бы так и осталась Кристой, не умеющей быть собой, неискренней, играющей роли. Я бы продолжила притворяться той, кем не являюсь.                         Сейчас я гордо ношу своё имя. Но я никогда не сделала бы этого без тебя. Благодаря тебе я смогла быть собой. Благодаря тебе я перестала прятаться.                         Благодаря тебе я научилась…»             Грудь сдавило невидимыми тисками. Ощущение, будто рёбра сломаются и сомкнутся, прорезая сердце и лёгкие.             Хистория почувствовала, как что-то влажное течёт по щекам, и одним движением смахнула слезинку. Вторая упала на лист. Чернила поплыли в этой точке, разъедая так тяжело дающиеся слова.                         «…любить».             Кто-то выкачал кислород из комнаты — иначе почему стало так тяжело дышать?             Кто-то открыл окно нараспашку и повеял холодный ветер — иначе почему плечи начали дрожать?             Хистория прикрыла глаза на мгновение. Она не успела сказать этого в лицо. Ей так стыдно, больно… горько. Она должна была сказать это раньше, когда ещё могла. Всё, что ей остаётся теперь, — запечатлеть свои мысли на бумаге.                         «Имир… Спасибо, что ты пришла в мою жизнь и указала мне путь.                         Твоя Хистория».             Письмо мёртвому адресату хуже письма без адресата.             Имир никогда не возьмёт письмо в руки. Она никогда не потреплет свою Хисторию по голове, с интересом разглядывая каждую букву. Никогда рассмеётся на весь двор, видя смущённый румянец, и не зачитает громко особенно понравившиеся строчки, гордясь тем, что это обращено к ней.             Но это был способ Хистории попрощаться.             В этот раз… по-настоящему попрощаться и оставить прошлое, чтобы начать жить, как того для неё хотела бы Имир — жить на полную катушку, наслаждаться каждым моментом как Хистория и не оглядываться назад.             — Я никогда не стану Кристой больше. Ради тебя, Имир, буду жить дальше, — решительно прошептала Хистория, убеждая саму себя, и улыбнулась сквозь слёзы, аккуратно запечатывая письмо и убирая далеко в ящик стола, закрывая его на ключ.             Даже она чувствовала фальшь, но притворилась, что говорила искренне. Снова улыбнулась, убирая ключ во внутренний карман плаща, и рвано выдохнула.             В дверь постучали.             — Ваше Величество, собрание начнётся через пятнадцать минут! — раздался голос какого-то солдата, явно новобранца, дрожащего оттого, что ему поручили передать сообщение королеве.             И Криста Ленц, незаметно для себя надев маску Хистории Рейс, вытерла щёки с подбородком и взяла папку с документами. Раздался спешный стук её каблуков.             Кабинет погрузился в тишину.