Сирень I

Раньше я был счастлив просыпаться рядом с ней, Думал будем вместе до конца, блядь, наших дней. Я надеюсь ты найдёшь, кто будет любить тебя сильнее(найди) ©kizaru—Break-Up Легкий утренний свет проходил через оранжевые жалюзи. Тела, нагретые до той мятежной, до боли желанной нужды в друг друге. Ощущение запаха его духов, где он усиливается в районе шеи, на которой расцветают следы. Это не выглядело развратно, скорее ударом по сердцу. Его пушистые шатеновые волосы, в которых он так любил блуждать своими пальцами. Низкий смех, который сейчас в голове звучит только эхом, а после смятые слова о любви таким же, низким и сонным голосом. Этот голос, этот запах—был его раем. Был его тихой гаванью. Спокойствием. Местом, где тебя захватят в крепчайшие руки и не отпустят, пока ты сам не попросишься уйти. И эти крепкие сильные, но до невинности нежные руки касались твоего лица, проводили по нему линии рисунков—то что тогда лежало в душе. Хёнтак, пересматривая фотографии, сделанные год назад, сейчас тоскует. Они не делали много фотографий—всего пару, одна из которых, где они лежат утром в постеле на квартире Сондже. Лежат так, как будто между ними никогда не было той боли и ненависти, никогда не было осуждения и желания вырвать друг другу глотки. Лежат так, словно между ними всегда была лишь только любовь. Нежность и ласка. Та самая, которую не показывают в фильмах. Не грязная, не развратная. По-настоящему нежная, как первый снег и искренняя, как подаренная сирень. Этот парень Сондже был таким до ненависти хорошим и любимым им—Хёнтак хотел бы ненавидеть его за это. Он пытался. Но не смог. Потому что любил его. Любил этого жестокого, ужасного Ким Сондже, который почему-то с ним не такой ужасный. Который почему-то с ним становится до безумия на себя не похож. Нежный. Защищающий. Любящий. Хёнтак поначалу не мог принять этот факт. Как будто этого всего не должно было быть. Но ведь это началось, имело свою бурную историю и оказало последствия. Их отношения были скрытой одеялом тайной. Действительно никто не знал. Ни Джунте, ни Шиын, даже Баку не знал. Даже Баку, который его лучший друг, не знал об этом. Не знал, где пропадает Хёнтак по ночам и почему его мама говорит, что он приходит только под утро. При этом всём, он выглядит счастливым и даже сильно привязанным. Ведь Баку не знал, с кем водиться его друг и насколько этот человек может быть плохим. Насколько этот человек любит его друга и просит не уходить под утро. Насколько этот человек боиться потерять его и поэтому никогда не спит их совместные ночи. Никто понятия не имел, что происходит между ними. Никто даже не думал, сколько раз Хёнтак ночевал у него, сколько раз целовался с ним и сколько раз говорил: "я люблю тебя" Никто не знал, как Хёнтак был влюблен в этого психа, никто не знал, как Сондже мог быть добр и нежен с тем, кому однажды сломал колено. Никто. И это даже создавало своебразную изюминку их отношений. Никто не знал, никто не обсуждал и не осуждал. Ведь осуждать будут. Не всегда—сначала, но будут же. Ибо тот сломал его дорогое колено, разрушил его мечты и сломал его. Но при этом к этому ужасному человеку так тянуло. Он извинялся за это сотни, тысячи раз. Целуя тот шрам, проводя по нему тонкими холодными пальцами. Хёнтак чувствовал с ним нескончаемую свободу. Возможно раньше он никогда не был свободен. В оковах, всегда в прочных, которые сам и сковал. В оковах страха, тревог и чувства вины. Вечная дистимия пожирала его с того трагичного случая, он не мог отпустить это. И Ким Сондже сам и был этим ужасом и выходом из него. Хоть и звучит невозможно. Их яркие, откровенные, но тихие ночи и такие же сонные и нежные утра, заставляли ощущать себя любимым и защищенным. Он понемногу шёл к понимаю такого человека как Ким Сондже. На первый взгляд, да и на второй тоже, психа без чувств. Сосуществовать с таким, как он, было задачей со звездочкой, но Го признаёт—это была увлекательная карусель. Каждый раз познавая его черты, о каких он раньше даже не подозревал, он видел, что тот тщательно умеет скрывать свои эмоции, хоть и вообще даже не разбирается в них. Звучит как бред, но Сондже действительно умел любить. Умел любить, защищать и зашивал старые раны. Раны, которые он нанёс сам же. Оказывается с ним можно было разговаривать до пяти утра, лежать в обнимку просто так, без контакта. Сондже знал—Хёнтак этого боиться. Никогда его не трогал. Их разговоры всегда были такими случайными—они начинали говорить о каждом из своих друзей, заканчивали детскими травмами. Оказывается Сондже умеет говорить слова: "ты мне нужен" "я тебя люблю" "не уходи утром". Хёнтак иногда оставался до вечера, но чтобы не беспокоить маму, возвращался домой. Когда он уходил, он видел тот взгляд Сондже—потерянный, как будто сейчас уезжает его поезд. Сондже, в принципе, был очень чувствителен ко всему. Хёнтак говорит что-то на один тон холоднее—он уже начинает страдать внутри. Все эти романтично-любовные описания так не подходят к той их бывшей реальности. Ведь Сондже не такой. И Хёнтак ещё не выжил из ума, чтобы связываться с таким типом. Но несмотря на всё, это произошло, прошлось словно бурей, накинулось цунами и оставило после себя последствия. Последствия в виде изменения каждого из них. Они на друг друга оказывали сильное влияние, причем хорошее, с каждой стороны. Однако Сондже всегда чувствовал, что это благое влияние оказывает только Хентак. Он даже стал меньше курить—один раз Го сказал про запах прокуренной квартиры, и он сдал всю мебель в химчистку, вымыл все пепельницы и убрал их подальше. Он стал лучше питаться—Хёнтак ругался, насчет того, что он ест. Начал закупать продукты, учиться готовить. И все-таки у Так-а лучше и вкуснее получалось, но не должен же всегда только он готовить? Ким Сондже тогда размышлял—он был сильно влюблен в Хёнтак-а. Влюбленность для него была недоступной функцией. Никогда не возникало таких чувств, даже намека. Когда вокруг все крутились с девчонками, Сондже не видел в них особого развлечения. Он просто жил эту жизнь, где днём дерётся, а ночью просматривает какие-то старые фильмы, заедая острой лапшой. Но с появлением Го Хёнтака всё стало меняется, стремительно меняться. Обстановка и даже настроение. Сондже видел в Го ту красоту, которую не видел ни в ком. Он был идеальным для него: добр и часто ворчит, что было настоящей заботой. Также он не умел врать, всегда говорил правду, а даже если и пытался скрыть, то его глаза выдавали его сразу же. —Хёнтак-а, больно? — оглаживая его шрам на колене, он задает этот вопрос. Физически не должно, но Сондже знал—после этого в голове Хёнтака настоящая, хуже любой физической, моральная боль. Он поднимает свои глаза на него, его взгляд выражал подутихшие страдания. Сондже знал, Хёнтак уже не так сильно ненавидет его за это в силу своей влюбленности. Но Хёнтак как и всегда отторгает любой признак того, что ему больно, снова натягивая доброе выражение, говорит: —Нет конечно, Сондже. Давно уже. Он врёт. Сондже, как никто другой, знал, как тому больно. У него впервые появилась жизненная цель — излечить его боль. Войти в его мир, рассыпать везде заботу и чувство надежности. Забрать в свои руки, делиться своим дыханием и так, понемногу, потихоньку вылечивать его раны. —Не ври мне ладно, — он встаёт с пола на кровать, подбираясь ближе к Го, захватывая его в свои руки. Они сейчас полураздетые. Момент кажется до одури интимным и манящим, когда оголенная кожа касается той, которой ты мечтал трогать и ощущать возле себя. Дыхание Так-а такое легкое и почти неуловимое. Обнимая его, вдыхая его запах—от него всегда так приятно пахнет. Го Хёнтак, в принципе, был описанием слова "приятный". Его голос, средненизкий и привычка зажёвывать щёки—это приятно, мило. Его кудрявые волосы, вкуснопахнущие фруктовым шампунем, которые повисали над его глазами и валялись по всей его квартире. Сондже этому только рад. Любые следы Го Хёнтака в этой одинокой квартире—оздоровительный, радующий признак. Его присутсвие означало проявление желания жить с ним и защищать его. Своего рода зависимость. Сондже этого факта не отрицал—он зависим от Го Хёнтака. Если он когда-либо исчезнет или захочет уйти от него—Сондже потеряет смысл своей жизни. Его мышление отличалось от других стандартных взглядов. Когда все другие твердили, что зависимость это плохо, он прыгал в неё и тонул в этой тягучей, завораживающей эмоциями, массе. Просто потому что Го Хёнтак идеален. Образ жизни и мышление этого пацана создавали только одно впечатление—желание, чтобы такой человек был с тобой. Но и не только внутренние признаки зацепляли взгляд Сондже. Го Хёнтак был попросту красивым. Именно гармоничным, маняще красивым. Его тело не было развратом, он видел в нём только откровенность и доверие. То доверие, которого заслужить было невозможно-возможно. Красивого цвета кожа на ногах и на коленях, которые он всегда так скрывал. Он позволял Сондже трогать колени, проводить по нему пальцами и прикасаться губами. Хёнтака бросало в жар, а в животе скручивало, когда он так делал. И главное знал—Сондже это не возбуждения ради делает. Он так извиняется. Он целует совсем аккуратно, легонько, словно пухом, прикасаясь к холодной коже. Позже поднимает взгляд, не замечая плохой реакции, поднимается и целует уже в губы. Так нежно. Каждый его выдох, словно говорил: "извини". Ладони оглаживают спину, иногда смыкаясь в один крепкий держатель. Чтобы Хёнтак чувствовал себя в защите. Сондже его защищает. Больше никто не смеет обижать его ангела или даже просто неправильно смотреть. Это его ангел-спаситель. Го Хёнтак—парень, который стал ему как последней надеждой, отчаянным рассыпанным светом в тунелле, огнем среди льда, душой среди кукол. Потерять его стало ужасным, до тряски невыносимым страхом. Его бросало в холодную дрогу от одной мысли, что он исчезнет. Ведь потерять то, что стало освещать твои мрачные дебри в душе, разгоняя там тепло, было равно лишиться там жизни. Потому что Сондже жил как замороженный организм. Его чувства всегда оставались ледяными, а единственная эмоция это был смех. Не тот смех, который всегда ощущается с Хёнтак-а, а тот самый злорадный, темный смех. К которому он никогда больше не хотел возвращаться. К прежнему себе: жестокому, безумному и бесчувственному камню. Без единых эмоций, кроме чистого безумия, наполненного чужой болью. Он действительно псих, и Хёнтак это признал в самом начале. Однако даже с этим положением можно было что-то сделать. Сондже изменился. Сондже больше никогда не хотел бы вернуться к тем сумашедшим будням. Будням бессмысленного существования. Никогда не вернётся. В квартире Сондже всегда было холодно, Хёнтак купил ему обогреватель, и фиг с ним, что дорого—главное, что Сондже не мерзнёт. Его квартира была новой, но было много пыли, Сондже стал часто убираться— у Хёнтака аллергия на пыль. Он в целом стал делать куда больше вещей, когда в его жизнь ворвался Хёнтак. Часто начал идти на уступки—налаживал режим сна, оздоравливал свой образ жизни. Ведь Хёнтак-а переживает. Нельзя никогда допустить его переживаний. Его плохих эмоций. Знать, что Хёнтак-а переживает было равно скаблить острым наконечником по его сердцу. Было всегда больно ему. Страдания, что переносили другие люди, оказывается всегда ощущались больнее, чем собственные. Хоть и поначалу Сондже мало в это верил. Но начал верить во многие вещи. В те, что раньше ни за что бы не поверил Начал делать разные, новые вещи. Те, что раньше ни за что бы не сделал. Возможно это была любовь. Для него, его Так-а, был тем самым роскошным максимумом. Считал, что он самый красивый, кого он встречал вообще в этой жизни. Красивый. Красивый по общепринятым стандартам, но Сондже всегда видел в нём нечто большую прелесть. Его лицо, на котором часто мелькали разные, совершенно яркие и тяжело уловимые эмоции. Их было настолько много, что Сондже не успевал их увидеть и прочитать. Глаза, которые умели улыбаться, умели смеяться и также умели плакать. Сондже хотел бы, чтобы их плача никогда не было. Губы, к которым так и хотелось прикоснуться. Прикоснуться, почувствовать их вкус и ощутить их жар. А позже ощутить как этот жар распостраняется на всё тело. Его тело. Без стыда он мог сказать—оно идеальное. Подкаченное и не слишком крупное. Сондже нравилось именно такое тело. Именно его ему нравилось ощущать на своих руках. Ощущение того, что это Го Хёнтак. Даже не думая о разврате, его тело и без того прекрасное. Его движения, несколько скованные и неуверенные, говорили о его изяществе. Он столько раз видел его тело обнаженным, не сосчитал сколько бы хотел ощутить его на себе. Талия, за которую он брал его и проводил по ней пальцами. Линии плеч, за которые он регулярно брал его и валил на кровать. Выпирающие, широкие ключицы, которые он так часто любил целовать, оставлять следы на них, как признак, что он только его. Он любил трогать его тело, чувствовать на своей коже то самое тягостное влечение, которое не чувствовал никогда. Видеть Хёнтака обнаженным значило снова ощущать жалобный голод. И хоть он, не видя в нем того грязного разврата, которого он видел практически в каждом обнаженном теле, он все равно мучительно желал его. Он хотел его. Безумно хотел. Безумно хотел подарить это ощущение Хёнтак-а. Жаждал увидеть и услышать, почувствовать какого это с ним. Ведь с ним это скорее всего было бы как благословение. Наблюдать за этой вожделенной нуждой и закрывать её в то же время. Он просто хотел смотреть на наслаждения Хёнтака. Смотреть на то, как он плавиться в этом горячем ощущении. Смотреть на то, как мнётся постель под его движениями, смотреть на то, как он наконец-то расслабляется. Но это не было ему позволено. Он видел этот напуганный взгляд, когда заходил дальше. И сразу же останавливался. Причин почему он так напуган и скован может быть навалом, Сондже думал, что Хёнтаку нужно больше времени. И никогда больше не давил на него. —Ты красивый, Хёнтак-а, — сонным голосом мурлычит ему он. Они снова разговаривали до пяти утра, Го уже засыпал, но Сондже должен был сказать ему это. —Ты вообще самый красивый, кого я видел в этой жизни, Хёнтак-аа. Скорее всего он уже ему не ответит, его ресницы слегка дрогают, а во рту он пережевывает воздух. Эта была странная его привычка и наблюдать за этим было безумно умилительно. Сондже хотел сразу же соединить их губы и разбудить его этим поцелуем. Но нельзя. Его ангел-спаситель уже спит, он так устаёт в школе. Легкие завитки волос так неопрятно повисли над его закрытыми глазами, Сондже находит это безумно привлекательным. Ангелы действительно выглядят так, да? Красивые, милые и ворчаливые. Он бы хотел переписать историю их знакомства. Тогда он бы никогда не тронул своего спасителя. Эта тема была самой больной за всю его жизнь. Ведь Ким Сондже не задумывается о таких вещах. Однако сейчас, когда тот человек, чью жизнь ты разрушил, становится тебе самым дорогим и ты боишься его потерять, все меняется. Ему невозможно жаль. Повернув время вспять, он бы никогда так не поступил. Гнетущее, мучительное чувство вины пожирало его с каждым днем, хоть и Хёнтак говорил, что уже не стоит об этом думать и это было в прошлом. Но ведь было же. Это и убивало внутри Сондже. Это было и это уже не исправить. Одними словами «извини» и даже действиями он никак не исчерпает свою вину. Но такой идеальный парень, как Го Хёнтак способен его за это простить и ещё безмерно любить. И все это досталось Ким Сондже, которому ничего не должно было достаться.

***

Хёнтак просматривая эти две фотографии в его галерее, отбрасывает телефон назад. Он так устал вспоминать это время, что оседало черной смолой на сердце. Эти две фотографии были обычными—просто лежат полураздетые на кровати вместе. Вместе. Неужели все самое хорошее в своей жизни он обязан был проебать? Тогда это казалось самым буйным ветром в его душе, самым ярким солнцем и самым сильным дождем. Но сейчас от этого ветра в душе только упавшие крыши, ожоги от солнца и лужи от дождя. Неужели его любовь к тому парню была настолько безмерной, что задушила их обоих? Хёнтак любил его безудержно сильно. Так, как не любил никого никогда. Он признавал—так он не любил даже своего друга Баку. И, может быть, эта мощная любовь, сильная зависимость задушила их обоих? Задушила свободолюбивого Сондже? Может он не смог находиться рядом с ним? Может поначалу он также был по-настоящему влюблен, а позже это стало травить его? Может быть, может быть... А ответа не находилось. Вообще их отношения были невероятно быстро протекающими. Как будто это было как одно мгновение, как один выстрел, как один взрыв. А после порох разочарования и вечного скитания от одного к другому. Ведь Хёнтак пытался это забыть. Пытался забыть, в виде нахождения новых, пытался их любить, но в глубине души отражался его внутренний голос. Который скрежущищим звуком говорил: —Они замены. Ведь почему-то все новые его девушки носили очки, имели взрывной характер и все эти схожие признаки. Но никогда не были им. Не были Ким Сондже. Каждый раз он отчаянно искал похожую на него фигуру. Но все они были самими собой. А он искал Ким Сондже. Об этом даже однажды говорил Баку— Хёнтак совсем перестал быть порядочным. Это не была какая-то серьезная ссора, а скорее разговор братский, о том, что на душе лежит у каждого. Тогда он спрашивал, почему Хёнтак начал себя так вести. Почему резко стал ходить по девочкам, менять их каждые два месяца и все они примерно одинаковые. Ведь никогда таким не был. Не то чтобы презирал, а просто таким не был. В приоритете семья, друзья и раньше тхэквондо. А сейчас только и делает, что зависает с разными девчонками, не одновременно конечно, но слишком часто меняет их. Баку слишком проницателен. Он спрашивал тогда, мол: «с тобой все хорошо, Гого?». Но он не мог сказать ему об этом. Не мог сказать всё, что длилось целый год. Ибо знал, что сказать об этом—дать мощную трещину в их дружбе. Которая будет каждый раз двигаться из-за разных ссор, а позже и вовсе все расколит. И тогда Хёнтак совсем без никого останется. Один. Он просто говорил, что влюбился в одну девчонку, но с ней не получилось. И типа, так пытается забыться, хотя сам понимал какое это по-сути дерьмо. Встречаться со всеми девушками, что похожи на Сондже? Внешкой? Характером? Да он никогда не найдет в них его. Он—та недостижимая особенность, уникальная фича, дорогой подарок. Он—такой один. Его невозможно повторить. Хоть как ты ни старайся. Хоть о стенку бейся, взберись на самую высокую гору, не найдешь такого как он. Ведь в каждой из них похожей на Сондже он искал эту особенность. То, за что навсегда и так привязанно полюбил его. Искал этот нервозный смех, искал ту нежность, граничущую с жесткостью, искал ту особенность в глазах. Которую он еще ни у кого не встречал. Искал эти глаза. Особенные, с виду дикие и опасные, но внутри таких отчаянные и одинокие. Что-то было в них особенное, что цепляло Хёнтака так безнадежно и зависимо. И все эти замены, что с виду были похожи на него надоедали настолько быстро, что он не выдерживал и двух месяцев. Хёнтак был осознанным для своих лет. Наверно слишком—он понимал во что катиться эта дерьмовая жизнь. Каждый гребанный день в вечных мыслях, учеба и работа, а после снова дом и снова эти мысли. Снова мысли о том, как он всё проебал. Потерял единственного любимого человека, который несмотря на свою тяжелую натуру, утихомирил её и относился к нему, как к ценному драгоценному камню. Которого больше не существует в мире. Только один экземпляр. Сондже относился к нему именно так. Терпел его характер, так часто уступал, хотя сам он—не ангел. Он вообще не ангел, ни в одном глазу, знаете ли. Но с Хёнтаком он был таковым. Самым добрым, белым и пушистым ангелом. Котёнком, жаждущим внимания. Ребенком. И Хёнтак любил его также. Он вспоминал те времена, как кружило голову от его вида. Как его вело, когда он впервые поцеловал его. Он всегда искал ему оправдания. Давно простил за сломанную карьеру и будущее—этого и не должно было быть. Вообще с тех времен он сильно вырос и кое-что осознал. Если жизнь отнимает у тебя что-то, значит у тебя это надо было забрать. Сондже забрал. Хёнтак его хотел убить, столько хотел его убить. Но как же судьба бывает коварна, да? Жизнь превратилась в обычную бумагу, которую сминаешь и выбрасываешь в урну. Пытаясь писать что-то новое на ней, но есть ли смысл если пишешь старой ручкой? Есть ли смысл, если пишешь старым почерком? Каждый раз который отчаянно вырисовывает буквы его имени. Ким Сондже. Хёнтак уже пережил тот период, когда не мог смириться с этим. Когда каждую ночь, обнимая одеяло, он представлял, что сейчас Сондже вернётся. Что это всё шутка, что это было временным их разрывом. Но, увы. Прошёл уже год с их расставания. И каждый такой месяц "спустя" как по накатанной. Он открывает эти две одинаковые фотографии и его ударной волной накрывают воспоминания. А позже тоска. И еще позже пробирает на слёзы. Всего лишь две несчастные фотографии. Всего лишь две. Которые он так хотел сжечь, но рука не потянулась зажечь зажигалку. Он пытался выбросить их, но они, надоедливо лежащие внутри какой-то книги, скрытые от чужих глаз, слишком загоняли его в эмоции. Эти две фотографии были так дороги Хёнтаку, что он понимал—он не смог и не сможет их ни выкинуть ни сжечь ни удалить с телефона. Возможно, это Хёнтак все разрушил. Он так долго размышлял на эту тему, что просто загнал себя в угол. В угол чувства вины. В угол: "Сам же все испортил". И хоть Сондже сказал это всего один раз и эти слова звучали как прощальные, за что Хёнтак не сдержался и ударил его. —Прости. Ты не виноват, — сошло с его губ. Ким Сондже выглядел "как обычно", но Го мог развидеть в его глазах тысячи эмоций сожаления. За это время он научился читать его глаза. Услышав эти слова, он резко осознал, что это происходит взаправду. Сондже говорит, что он не виноват? Так, а какого черта эти слова звучат, как прощальные? Какого черта, эти слова звучат так, как будто он и виноват во всем? Несдержанный сильный удар прошёлся по лицу и сорвал с него очки. Он не хотел его ударять. Ведь обещал же сам себе, что этого не должно было повториться никогда. Но, черт, его эта вспыльчивость, какую он ненавидел и хотел вырвать с корнями и откинуть за километр. Вспыльчивость была чуть ли не основным качеством Го Хёнтака. Насколько он не мог воспринять эти слова, что ударил Ким Сондже? И да, те времена, когда они дрались каждый день "забавы" ради уже забылись. Они больше не могли драться. Они больше не такие люди. И даже так удар мощно прошелся по лицу. Хёнтак не сумеет выдержать и своих слёз на этот раз. —Почему ты говоришь это так, как будто ты прощаешься? В чем дело, Сондже? И только позже осознав, что сейчас сделал, он захотел умереть на месте. Ведь обещал же сам себе, что этого не должно было повториться никогда. Но, черт, его эта вспыльчивость, какую он ненавидел и желал вырвать из своего мозга и растоптать. Она так сильно мешала ему жить. Сейчас он ударил Сондже. Осознание пришло сильным ударом чего-то звонкого, словно в голове гудят колокола и так сильно давят на его мозги. Походу сейчас сердце не выдержит. И даже так удар мощно прошелся по лицу. Хёнтак не сумеет выдержать и своих слёз на этот раз. —Почему ты говоришь это так, как будто ты прощаешься? В чем дело, Сондже? — Хёнтак наблюдает за парнем, который оттряхивает одежду и надевает снова очки. Его глаза уже наполняются соленой жидкостью, а лицо резко становится горячим. Ожидаемое чувство своей ничтожности. Самое нелюбимая эмоция—плакать. Но еще больше ненавистная. Плакать перед Сондже. Сондже выглядит потрепанно. Теперь, когда на щеке начинает расцветать синяк, его глаза теперь выражают что-то одно, конкретное из тысячи эмоций. Читать его, ненавистно любимые глаза, — распостранялось болючей отравой по грудной клетке. Это было так приятно и хорошо, когда они выражали ту нежность и ласку. Но не тогда, когда они выражали сожаление. Этим чем-то одним было лишь оно. Чистое, горестное сожаление. Но о чем ты сожалеешь? О потерянном времени? О неудавшихся отношениях? О проблемах? О том, что мог, в принципе, к Хентаку никогда не лезть? Забыть все, что их связывало и пропасть навсегда? И жили-да были бы? Ненависть расползается по сердцу. Та самая, желчная ненависть, которую он испытывал в начале старшей школы, когда его колено сломали. Ту ненависть он желал никогда больше не ощущать. Никогда, даже, блядь, близко не прикасаться к ней. Но что по итогу? Он всё сейчас теряет. И самообладание и прежние убеждения и свою любовь. И начинает все по новому. Читать старую книгу, где также живёт с этой чудовищной ненавистью и сжирает себя сам изнутри. —А разве у нас все было хорошо? — наконец-то звучит голос Сондже. Звучит так хрипло и безнадежно. Он бывает таким, только когда произошло что-то действительно ужасное. Но это происходит так редко. Типа-а.. В мире Ким Сондже просто не бывает ужасных событий, чтобы его голос был таким. Однако, в первый раз это было, когда его родители оставили его одного и уехали заграницу. А второй раз это сейчас. Это трудноперевариваемое осознание глушило собственный отчаянный голос. Сейчас слышать себя ощущается невозможной функцией. Можно слышать только гул и боль своего сердца. Хёнтак стыдно склоняет свою голову вниз, вытирая соленую воду с глаз, лишь бы это не видел Сондже. А позже поднимает её и хочет ответить мощным концентратом ненависти, но его поганный язык не поворачивается, чтобы сказать это. Этот чертов язык подводил его также часто, как и спасал. Но сейчас Хентак не знает, спасает ли он его или топит. —А что у нас было не так? Какие-то мелкие трудности для тебя стали причиной? — еле сдерживая подступающий всхлип, он на парах выдает единственное нормальное предложение. Откровенно говоря, причины были, но осознать это тогда было практически невозможно. Может последние два или три месяца они могли сцепиться настолько сильно, что могло дойти до драки. Хороши были оба, ненавистная им же, вспыльчивость Хентака и неконтролируемая ревность Сондже. Неописуемое комбо. Дополняет друг друга ахуенно, знаете ли. И каждый такой день, где один тревожиться из-за своей паранойи, а другой колечит свои нервы злостными выпадами—был, откровенно говоря, невыносим. Хёнтак не понимал почему Сондже выносит ему мозги с самого утра, а тот не понимал, почему тот на него срывается. —Почему ты вчера не брал трубку? — Хёнтак уже понимает, с чего сейчас начнется его доброе утро. Сондже обеспокоен, но спрашивает это всегда с такой ревнивой манерой. Начинает казаться, что Хёнтак неверный ему и способен на измены. Что сразу вызывает всплеск агрессии, которую он вываливает на него. —А что нельзя уже не взять? — грубо прорычал Го. И сразу же пожалел, ведь открыл сейчас повод посраться с самого утра. И уже выражения обоих лиц становятся злыми, а воздух в помещении затягивается в бетон. —А я не имею права спросить? — уже злее говорит он, — Может я переживаю. Хёнтак становится ему невыносимым. По крайней мере сейчас. Сондже поумерил бы свою ответную агрессию, но уже не мог сдерживать накопившиеся вчера ночью тревоги. Лицо его такое красивое и нежное, он бы любовался сейчас им, но из его рта столько агрессивного выпада, что он не может им любоваться. Может только разозлиться ещё сильнее. —Да конечно, ты же вечно мне не доверяешь, каждый шаг тебе озвучивай! — ещё больше вываливает агрессии Го. —Хёнтак! — уже громче окликает его. Это уже начинает реально раздражать. Сдерживаться до последнего он не сможет и все-таки что-то сделает. —С Баку я был! Успокоился!? — выкидывает в ответ. Честно Сондже сейчас хочет что-то швырнуть со стола и разбить. Это уже невыносимо. Сондже уже невероятно сложно начинать этот день. Возможно он параноийк, а возможно и Хёнтак чрезмерно агрессивен. Вся эта гнетущая обстановка уже начинает давить в горле, и он хочет уйти. Уйти, закрыться в комнате, швырнуть что-то, лишь бы не срываться на Хёнтаке. Но мозг, которого поглощает едкая агрессия и желание ответить, отказывается подчиняться. Он слабо ударяет по столешнице. —В чем дело, Хёнтак!? Ты на элементарный вопрос можешь ответить без ссоры? И уже начинает ненавидеть все, блядь, что происходит сейчас. Ненавидит этот дом, где в последнее время вы только и ругаетесь, ненавидит это утро, ненавидит даже стоящую рядом вазу. Ненавидит себя за агрессию и то, что практически повысил голос на Хёнтака. Он не идеален. Всегда это знал. И боялся. Боялся, что обидит его ангела. Боялся, что сорвётся, обидит его, а тот простит. Да, простит. Ведь лучше бы убежал. Убежал, не стал терпеть и вывозить токсичные отношения и искал бы себе другое счастье. Но он знал, что Хёнтак простит. Это было его основным качеством—уметь прощать. Он его, черт возьми, за разбитое колено и жизнь простил. Поэтому Сондже не хотел, чтобы ему ещё когда то приходилось его прощать. Но сейчас в глазах его только чистый концентрат раздражения. И он это ненавидит. —А как мне ещё отвечать, если ты каждый раз эти гребаные вопросы задаешь с таким тоном, будто я тебе постоянно изменяю!? Сондже даже не переваривает сказанное Таком только что, когда мозги топятся в гневе. —Прекрати уже! Вечно себя так ведешь! — уже сорвался на крик Сондже и замечает, как в глазах Хёнтака появляется еще больше злобы. —Как я себя, блядь, веду!? Оба в отдаленной части мозга понимают, что ссора затягивается. Такая пустая и бессмысленная стычка на первый взгляд. Однако понятно было всем—каждый сейчас выпаливает всё, что копилось долгое время. —А сам не замечаешь? Не можешь, блядь, нормально говорить!? Постоянно орёшь! И после этого Хёнтак уйдет домой, но уже завтра вернётся, и всё, якобы, в порядке. Будто и не ссорились вчера. И так было слишком часто. Часто настолько, что уже стало невыносимым. Можно ли было это спасти? Хёнтак знал что можно. Он бы сделал всё, чтобы сохранить эти отношения. Он бы изменился. Он бы нахер убрал свою вспыльчивость. Вырвал бы, отрезал, что угодно бы сделал. Лишь бы остаться рядом с Сондже. Лишь слушать его голос с утра. Лишь бы видеть его улыбку. Все бы сделал, лишь бы сохранить эту историю и продолжать её уже в новом виде. Но думал ли так Сондже? Считал ли он, что Хентак изменится и изменится он сам? Или уже подписал эти отношения в своей голове, как обреченные? —Хёнтак-а, — пытается вновь вернуть ту ласковую манеру обращения, — Дело не только в этом... Еще в том, что.. Сондже не успел договорить и слышит крик Го: —Не смей меня так называть! — он не сдержал своего последнего всхлипа перед тем как окончательно расплакаться. —Хёнтак!, — прозвучало слишком вяло для вскрика. Слишком устало. Слишком жалобно. Он не мог смотреть на слезы Го. Эти ужасные слезы, остро вонзающиеся в сердце, после которого оно долго кровоточит. Рывками, не всегда резко—но практически всегда больно. Ужасно больно. Ведь причиной его слёз всегда был Сондже. Даже косвенной. Он хочет миллионы раз извиниться. Как и всегда было его ролью. —Я уезжаю заграницу, и хер с ней, я бы остался тут с тобой, но я не могу. Хочешь, переедем вместе? Хочешь, будешь жить у меня? Хёнтак, только не плачь, — слишком протараторил это он, но голос и руки слишком трясутся, чтобы контролировать речь. Хёнтак резко затихает. Слишком резко. Это не говорит ни о чем хорошем. Внезапный шок, как волной охлестнул его целиком. Он вроде правильно расслышал сказанное и не мог словить слуховую галлюцинацию. Хотя ему хотелось бы. Чтобы это было слуховой галлюцинацией. Самой первой в его жизни. —Что? ... Это всё, что мог сказать сейчас Хёнтак. Слезы резко перестали идти—их перекрыло чувство нечто большее обиды и разлуки. Неужели всё, что было у них оказалось не больше, чем десткое помешательство? Оказалось не таким важным, чтобы начинать это. И не таким важным, чтобы заканчивать. Тогда он развернулся и просто убежал. Сондже не стал его догонять. Он размышлял—возможно причина была не только в переезде. Возможно эти отношения изжили своё. Они оба устали от друг друга, но так не могли принять факт разлуки. Целый год увлекательной карусели и эмоций, которых раньше близко не испытывал. Это был новый космос. И сейчас, когда это все закончилось, сердце кажется разбитым на одни маленькие стекла. Хёнтак чувствует будто его целый год обманывали. Держали за дурака, говорили про любовь и сейчас отворачиваются. И плевать на все слова Сондже, мол, я тебя не бросаю, а просто это надо пережить. По крайней мере сейчас так перевел он его слова. Потому что он горестно знал. Даже если это и можно пережить. То только порвать друг с другом. Ведь по классике жанра, они будут держать эти отношения на расстоянии, а после Сондже вольется в другую жизнь и начнёт забывать его. А после и совсем перестанет писать ему. И через эти слова утешения, Хентак чувствует себя сейчас ужасно наивным. Или же наивный наоборот Ким Сондже, который предлагает уехать с ним? Будто не зная, что у него тут мама, друзья и ему нечего ловить в Корее, не то чтобы заграницей. Он с самого детства был потерянным ребенком, чья судьба и будущее написаны на белой листке водой, которая засыхает сразу же. С этим давно смирился, но сейчас он осознает, что самая последняя надежда в виде одного парня тоже покинула его. Почему он всегда так жил? Одними потерями? Потерял карьеру и будущее—забыл про это. Нашёл себе любовь, тоже потерял её. Почему он такой ужасно невезучий? Нельзя же жить счастливо, надо всё проебать. В этом виноват только ты, Хёнтак. Ебучий внутренний голос. Он не может никак его выключить. Не может ничего с этим сделать. Прошёл уже год с их расставания. Ровно год. Да, он считает, потому что "неудачник, который до сих пор не может отпустить". Да, он такой. Давно это уже признал. Он уже закончил школу и сейчас учиться в университете. Слишком хороший исход для него, но Хёнтак все делал, чтобы не проебать хотя бы это. Последний год, когда встречался с Сондже, с головой ушёл в учебу. Не то чтобы он был идиотом в школе, но только недавно стал серьезно относится. О чём сильно пожалел — если бы всегда учился, как Ён Шиын поступил бы в университете получше. Но хотя бы что-то. Баку вообще пошёл в колледж. Он был рад за Шиына, он восхищался его трудами. Сейчас они не общаются—он учится в Сеульском Национальном. Парень, чьи старания всегда считались запредельными. И дни проходят максимально скучно. В университете он не имеет популярности—самый обычный пацан, без примечательной внешности. Также с головой в учёбе и ни с кем не контактирует. С быстрыми связями он завязал уже как месяца три, а с Баку видиться редко. Его мама очень рада. То, что его сын смог поступить и мыслит приземленно. Это единственное, что грело душу. Она часто звонила, спрашивала, как дела и сколько он спит. В принципе звонили все. Кроме него. И хоть Хёнтак этот год пережил еле как, боль поутихла. Ненависть понемногу уходила—он взрослеет. Теперь в голове Сондже выглядел не как ненавистно-любимый объект, а как объект, которому желаешь счастья. Хоть и до сих пор мечтает его вернуть. Если появится хоть единица шанса с ним сойтись он им воспользовуется. Воспользуется нагло, заберет шанс у остальных. Он будет жаден на этот раз. Но он понимал, что это уже невозможно. И поэтому желал ему там счастья. Я надеюсь ты найдешь, кто будет любить тебя сильней. Он действительно этого хотел. Не хотел, чтобы он страдал также. Не хотел вспоминать бывших, находясь в другой стране. Это самый настоящий ад. Скучать, находясь так далеко. Без возможности приехать и все разрешить. Затормозить свою жизнь и не двигаться дальше—вот она самая смертельная котловина. Но также Хёнтак думает. Интересно, как он сейчас там? Смог адаптироваться? Сондже даже не говорил куда улетает, но он предположил, что в Сингапур. Там были его родители. Вообще эту тему они не поднимали. Совсем редко, когда Сондже совсем разоткровенничается. А так никогда. Никогда не говорили об этом. Хёнтак предполагал, что они оставили его здесь совсем маленьким с бабушкой, но когда он подрос она умерла. Ибо он однажды рассказывал, что у него была бабушка, которой не стало, когда ему стукнуло пятнадцать. Интересно, каково ему сейчас с родителями, которые оставили тебя одного? Каково с ними общаться и вести себя, словно вы семья. Каково это всё? С того дня, как они разошлись навсегда от Сондже не было и следу. Возможно оно и к лучшему. Всё, что забирает у тебя жизнь—к лучшему. Пусть это и слишком больно осозновать. Но он уже слишком вырос для того, чтобы не понимать этого. Не сразу этапами. Сначала понимает на пятьдесят процентов, а после живёт по этому принципу, неважно какую ценность ты потерял. Это игра жизни. Хёнтак чувствовал себя лучше, когда раздумывал о себе и той пережитой боли. Пережить это, а потом вспоминать и анализировать—занятия довольно полезное для собственной души. Походу он действительно сильно позвзрослел. Из агрессивного подростка в спокойного парня, умеющего распредлять ценности в жизни. Он не бегает за материльностью, он ищет души в этом мире. И этой душой был Ким Сондже. Самой невероятной, искренней. Он думал демоны не умеют любить, но они любят сильнее, чем обычные люди. Хёнтак, возможно, это никогда не отпустит. Отпустить Ким Сондже задача со звёздочкой. И даже если он никогда его не отпустит и будет жить в вечных скитаниях, то пусть оно будет так. Единственное, чего бы он хотел—чтобы он там, далеко от Кореи был счастлив.