Слезы тебе не идут

Эта ночь выдалась поистине волшебной. С балкона она плавно перетекла в спальню, в самый разгар ночи — на кухню, а рассвет снова встретила там, где зародился тот печальный, но обнадеживающий диалог. Нам Гю рассказал Су Бону, кажется, все: от счастливых моментов своей жизни до детских травм, и Танос, обычно скупой на глубокие чувства и эмпатию, действительно слушал и восхищался, иногда терпением и добротой брюнета, иногда его силой духа, часто им в целом, а порой его красотой, потому что даже с сальными черными волосами, синяками под глазами и отекшим лицом этот человек выглядел, словно Бог, или даже был им. Су Бон тоже говорил, но меньше, потому что рядом с брюнетом ему нравилось больше слушать. Не только истории, но и голос, успокаивающий, с хрипотцой. Для себя он ушел на второй план, и всю важность в его сердце и голове занимал лишь Гю. Он ненавидел того, кто заставил Нам Гю рыдать, сидя на асфальте в ночном переулке, но слишком проникся этим парнем, что было уже неважно, что будет с насильником. Важнее было то, что будет с Гю, и Танос мысленно взял ответственность за его жизнь на себя. Утром они разошлись. Нам Гю впервые за последние дни зарядил телефон и проверил сообщения и звонки, которых, впрочем, было не так много, около двадцати за неделю, и то только от того одноклассника, от которого он возвращался тем днем. Парню удалось пересилить себя и сходить в душ. И, к слову, ему действительно полегчало после этого. Он ощутил себя более менее живым, хотя его тело напоминало ему о том, как неделю назад он умер. Танос ушел в свой кабинет и, как не странно, спустя уйму времени в голове наконец появился достойный вариант проекта. Работа кипела все утро, пока Су Бон буквально не начал клевать носом. Он на скорую руку доделал этот злополучный проект и отправил его своему работодателю, когда в комнату заглянул Нам Гю и сообщил, что возвращается к себе домой. Как бы сильно Танос не умолял остаться, брюнет был непреклонен. Парни обменялись контактами, и фиолетововолосый вызвал Гю такси до его дома на свои последние деньги. И не то что бы они не вспоминали друг о друге, но Нам Гю буквально ежеминутно пытался не вскрыть себе вены и сосредоточиться на учебе. Он умолял сам себя, обещал сам себе и вытаскивал себя со дна этой бесполезной жизни. Он всегда хотел умереть, всегда, он мечтал о смерти, грезил ей, и она ему снилась. Брюнет не знал, что конкретно его удерживает от суицида, но когда он держал кухонный нож в руках, приставленный к запястью, перед глазами возникал образ фиолетововолосого парня с голубыми глазами, настолько красивыми, что Гю сдавался и позволял эмоциям целиком поглотить себя, позволял мыслям и воспоминаниям окутать свою ничтожную жизнь и сделать ее чуть лучше. Су Бон, в свою очередь, был с головой погружен в работу. К нему вновь вернулось вдохновение, правда с каждым днем оно все потухало, словно солнце, уходящее в закат. Но когда брюнет, истощенный и ищущий поддержки, вдруг решал написать Таносу, жизнь второго вновь обретала краски. Он думал о Нам Гю постоянно, брал вдохновение из него, представлял перед сном, иногда в эротическом плане, за что винил себя, утром, днем и вечером, мечтал о том, как снова обнимает его на балконе, вспоминал и надеялся, что когда-нибудь он сможет сделать это вновь. Прошло около двух месяцев, когда брюнет снова перестал справляться. Он объявился на пороге чужой квартиры без предупреждения, пустой и мертвый, холодный и с болезненно мутными глазами. Су Бон не стал задавать вопросов. Они снова курили, спали, Нам Гю рыдал, почти кричал от той боли, что разрывала его изнутри морально, и Танос молчаливо сочувствовал, просто был рядом, обнимал, спал в одной с Гю кровати, прижимая к себе, когда тот плакал во сне. Это была неправильная, но такая родная поддержка, лучше любого психолога, лучше любых таблеток. В порыве взаимной печали Танос целовал чужое лицо, влажные и соленые от слез щеки, случайно губы, но Нам Гю не был против и вряд ли помнил все это. Он снова возродился, и эта квартира, этот человек — Су Бон — стали для брюнета символом жизни, надежды и счастья, которое обитало здесь в собственной одинокой грусти. Через время они стали ходить друг к другу в гости, смотреть какие-нибудь фильмы, от которых оба фанатели, гулять, курить, бросать курить, иногда выпивать алкоголь, слишком много алкоголя. Потом покидали болото подобной жизни и возвращались к «нормальному» существованию, что добивало окончательно. Они были вместе. Что это было: парная жизнь или суицид? Они находили успокоение друг в друге, которое не могли найти все это время, и были, пусть и в таком ужасном виде, но счастливы. Просто быть вместе, умирать вместе. Впоследствии жизнь наладилась. Они продолжали общаться, ходить друг к другу и гулять, но максимально завязали с вредными привычками, кроме курения, и занялись обустраиванием своего будущего. Су Бон все еще брал вдохновение из Нам Гю, он был его музой, его фантазией, мечтой, счастьем, почти влюбленностью, если их дружбу можно было так охарактеризовать. Дружбу. Но Нам Гю тоже не знал, что было между ними. Что-то на уровне эмоций и бесконечного понимания, осознания и принятия. Лишь позже, через полгода после их знакомства брюнет осознал, что Бон является самой важной частью его жизни. Это был не просто друг, и раньше, до того рокового дня, парень бы принял свою любовь к парню, но не сейчас, когда он до панических атак боится мужчин и мужского внимания. Но не Су Бона. Он любил Су Бона. Любит, но не может позволить себе это чувство, не к парню, не к единственному другу. Другу. Они молчали об этом долго, а потом отдалились. Без слов. Танос объяснял это занятостью на работе, и брюнет не возражал. Только немного, когда ощущал что-то вроде ломки, словно фиолетововолосый — наркотик, который Гю с удовольствием поглощал. Они все еще общались, много, переписывались, а затем Су Бон начал растворяться. Он перестал писать первым, исчез, пропал, вышел из сети и отвечал так коротко и холодно, как только мог. Он безуспешно пытался спастись, избавиться от своей искренней и светлой любви, которая испортит все, уничтожит не только взаимоотношения, но и Нам Гю, и Таноса. Фиолетововолосый никогда не запрещал себе любить, но Гю любить было невозможно. Нельзя. Не по какой-то из миллиона других причин, а потому, что однажды брюнет уже встретил в своей жизни человека с нетрадиционной ориентацией, и ничем хорошим это не кончилось. В один из дней брюнет обнаружил себя в черном списке Су Бона и все, что смог сделать, так это заявиться в чужой дом без приглашения. Он не соображал, что делал, не мог до конца осознать, что происходит. Но его тело привело его сюда, поэтому Гю просто не мог оставить все так, как оно было: — Потрудись объяснить, — он стоял в подъезде, за порогом, какой-то раздраженный и растерянный: — I'm sorry, really, but we can't communicate anymore, okay? — Ты ебанулся? Какое «okay», ты вообще молча меня заблокировал, как мне это понимать, Су Бон, сука? — он действительно злился, прямо на лестничной площадке, и его слова эхом разлетались по подъезду. Танос затащил Нам Гю в квартиру, тот не сопротивлялся, просто показывал характер и возмущался, скрещивая руки на груди: — Я не знаю, как это объяснить. Это сложно, понимаешь? Мы просто не можем. — Почему? Ты можешь просто объяснить, что я сделал не так? Серьезно, Су Бон, я исправлюсь, ты только скажи, — голос вдруг смягчился, как и настроение в коридоре, в котором они все еще находились: — О чем ты вообще? The problem is me, don't worry, my boy, — повисло молчание, сначала неловкое и тревожное, затем печальное: — Почему? — Су Бон молчал, думал, долго, сомневался, пытался выдавить из себя достойное оправдание, но в конце концов сдался: — Ради тебя. Я.. не хочу сделать тебе больно, because I love you, — он улыбнулся, словно сам для себя. Молчал. Нам Гю тоже молчал, не зная, как ответить взаимностью. Потому что боялся до безумия той боли, которую испытал, — Все в порядке, я понимаю. Поэтому нам нужно перестать общаться. Я не хочу- — Нет! — его голос дрогнул, тело тоже покалывало, то ли от счастья, то ли от страха, — Я тоже, — он сглотнул, сухо, громко, и кончики ушей порозовели. Повисла такая странная тишина, будто мир перевернулся, взорвался где-то за пределами разума и эхом пронесся по границам сознания. Су Бон сделал шаг вперед, и у Нам Гю подкосились ноги.

***

Нам Гю лежал на кровати, сжимая в ладонях простынь и кусая губы, чтобы сдержать непроизвольные вздохи. Су Бон целовал его тело медленно, осторожно, словно хрусталь, гладил и ласкал всеми возможными способами. Он покрывал мокрыми поцелуями шею, ключицы, грудь, кусал и зализывал, оставлял засосы, слушая приглушенные полустоны. Они встречались еще полгода, прежде чем Нам Гю наконец решился. Он и сам безумно хотел Су Бона, но от самой мысли полового контакта ловил панические атаки и пытался всячески избежать любых прикосновений. Но сейчас.. Сейчас он стонал, как неопытная девственница во властных руках, извивался и молил о большем, одновременно боясь продолжения этих ласк. Он не мог не думать об ужасе, который пережил и собирается по собственной воле пережить снова, но Танос был слишком нежен, слишком аккуратен, что это переставало быть кошмаром и превращалось в сбывающуюся мечту. Су Бон продолжал целовать чужое тело, параллельно выдавливая большое количество смазки на пальцы, согревая. Он всячески отвлекал Нам Гю от неприятных ощущений, когда ввел в него один палец, но брюнет все равно поморщился. Ему не было больно, только страшно. Немного. Однако стенки оказались податливыми, как и сам Гю в руках фиолетововолосого. Томные вздохи сменялись на тихие полустоны, когда брюнет стал самостоятельно подмахивать навстречу бедрами. Его лицо выражало смесь смущения и страха, который постепенно сходил на нет. Су Бон ввел второй палец, затем третий, немного ускоряя темп, чтобы достаточно растянуть Нам Гю. Он был чересчур внимателен к каждому его вздоху, взгляду, всхлипу, и младший плавился от такой заботы, от такого секса. Фиолетововолосый вынул пальцы из Нам Гю с липким чавканьем, вскрыл презерватив, раскатывая по собственному возбужденному члену, снова обильно смазывая лубрикантом, и ввел головку, медленно, наблюдая за реакцией, которая была лучше, чем мог себе представить Су Бон. Брюнет был весь красный от смущения, прикрывая рот ладонью и закатив глаза: — Еще, — тихое, умоляющее. Су Бон толкнулся внутрь, начиная двигаться, постепенно набирая темп, что больше, чем устраивало брюнета. Он стонал в кулак, громко, толкаясь в такт движениям чужих бедер. С губ слетало имя фиолетоволосого, пошло, влажно, душно, липко. Нам Гю таял в чужих руках, смотрел сквозь ресницы и слабо улыбался.