Вдребезги

      Оставалось вздохнуть и, отвернувшись, закатить глаза, когда командир приказал ехать домой в одиночестве, его не дожидаясь. — Всё нормально? – С Багирой ты встречаешься уже на выходе. Киваешь, натягивая на лицо улыбку. Рыжеволосая смотрит мягко, но ничего больше не спрашивает. Прощаетесь.       Переступая порог его [или вашей?] квартиры, ты уже улыбаешься искренне. Просто потому что счастлива снова здесь оказаться. Затащив тяжелые пакеты с продуктами, сумку со своими вещами, стягиваешь ботинки, с облегчением опускаясь на придверную тумбу. По приезде ты отправилась сразу в КТЦ, где была представлена группе, прошла бюрократические издержки, получила комплект обмундирования, затем, как с корабля на бал – выезд на задание. Поэтому только сейчас можно почувствовать себя дома. Богом помянутое, а тобой давно забытое, чувство.       Ужин придумывается сам собой из того, что удалось приобрести в ближайшем супермаркете. Пока в духовке доходит мясо с овощами, а в холодильнике охлаждается бутылочка полусладкого, идёшь в душ. Под потоком воды, по температуре близкой к той, в которой вполне можно что-нибудь сварить, прокручиваешь в голове предстоящую встречу с Борисом. Нет, разумеется, вы встретились уже тогда, когда тебя представили группе, как нового прикомандированного бойца. Но в твоей голове упорно проводилась нерушимая линия: там вы встретились, как сослуживцы, а здесь, дома, встретитесь уже так, как любящие друг друга люди после долгой [непозволительно долгой] разлуки. Кожа покрывается мурашками от чувства предвкушения.       Расставляешь тарелки, раскладываешь салфетки и столовые приборы, заправляешь оливковым маслом салат из свежих овощей, выключаешь духовку тогда, когда вся кухня наполняется неповторимым ароматом печеного мяса и восточных специй, привезенных Бизоном из одной командировки на Дальний Восток.       И так приятно в душе от этого забытого ощущения домашней суеты. От того, что наконец-то ты делаешь что-то для кого-то, для него. С заботой, вкладывая частичку собственной любви в каждое действие. Тепло разливается в груди это чувство, и ты инстинктивно прикладываешь ладонь к сердцу, будто желая ухватить, задержать это теплое, щемящее, вязкое, как патока, чувство. Оставить его в груди.       Беглый взгляд на настенные часы, несложный подсчет в голове, и становится ясно, что Борис должен приехать с минуты на минуту.       На столе появляется темно-зеленая бутылка охлажденного вина. Окидываешь получившуюся сервировку финальным взглядом. Чего-то не хватает? Бокалы! Остается только понять, где они обычно хранятся у тех, кто пользуется ими не часто.       Заветная коробка из плотного картона находится на самой верхней полочке кухонного шкафа. Два бокала, оказавшиеся внутри, явно требуют предварительного споласкивания. Тончайший хрусталь держать в руках отчего-то страшнее, чем гранату с сорванной чекой. Ты словно нутром, каждым нервным окончанием, чувствовала, какая судьба уготована хрустальной посуде.       Вода журчит едва слышно, поэтому звонок в дверь разрывает практически идеальную тишину в квартире. Ты вздрагиваешь от неожиданности, а дальше… Как в замедленной съёмке. Оборачиваешься на звук, чёртовы бокалы выскальзывают из влажных ладоней. Встреча хрусталя и кафеля оглушительная, громкая. Зажмуриваешься, просто потому что радиус разлетающихся осколков оказывается масштабным. И всё. Открыть глаза почему-то так страшно, но приходится, поскольку где-то там, за спиной, родной голос причитает: — Лесь? Дверь не заперта! Что случилось?       Будто и не слышишь вовсе. Оседаешь на пол, прямо мокрыми ладонями зачем-то пытаешься собрать россыпь мельчайших осколков в одну кучу. А перед глазами? Пелена, абсолютно застилающая всё то, что вокруг. Белая-белая. Она сменяется яркой вспышкой. После которой – воспоминание. Грязное, острое, плохое-плохое. Как фильм. Только реальность. Твоя. Пусть и прошлая, но она так плотно приклеена, припечатана к твоему внутреннему «я», что вы уже одно целое, отчего каждый раз при таких вспышках тебе тошно. Вроде и выкинуть бы это из головы навсегда, стереть память, а, с другой стороны, саму себя ведь не сотрешь? Потому что это твое, это ты.       00-е. Дом в Петроградском районе Ленинградской области. Дом не твой. Ваш. Детский. А тебе, кажется, едва исполнилось девять.       Ты сегодня дежуришь в столовой.       Тут нельзя не работать, всегда надо чем-то заниматься. За два года, конечно, детский мозг привыкает, находит в этом плюсы – меньше времени на размышления о том, что с тобой происходит и что будет дальше. Просто делай свою работу и, быть может, не получишь «по шапке». Но ты не из тех, кто робеет в сторонке. Часто влезаешь в драки со старшими мальчишками, которые отбирают у вас, малышей, конфеты из и без того скромных новогодних подарков. Нарочно опаздываешь к отбою, потому что хочешь подольше побыть со старшими девочками, которые учат плести фенечки из ниток, а потом терпишь, стиснув зубы, нагоняй от воспитательницы, которой удается-таки схватить тебя за воротник рубашечки в коридоре. Показываешь языки взрослым, которые приходят познакомиться с ребенком, чтобы затем, быть может, взять его в семью, но этот ребенок всегда - не ты.       Сегодня нарочно, поддавшись детскому максимализму и обостренному чувству справедливости, полезла в драку с подростком Ваней Кравцовым, когда тот спрятал четырёхлетней Анечки куклу на самую верхнюю полку и заржал громче, чем сама лошадь. Получила от него по щекам, но куклу отобрала. Услышала вдогонку смазливое, совсем не мальчишеское: «Я тебе ещё устрою, морда Умановская!». Показала язык. Ну, что он тебе сделает?       Столовая – твое самое нелюбимое место. Здесь пахнет кислыми щами. Здесь влажно, жарко. Перезвоны металлических приборов на кухне, ропот женских голосов поварих, журчание кипящих супов в огромных кастрюлях. Расставляешь тарелки по столам, в уме повторяя количество, нужное для каждого стола. — УМАНОВА! Мать твою за ногу! – Как гром среди и без того неясного неба раздается где-то прямо над головой. Галина Ивановна. Старая большая повариха, которую дети за глаза прозвали Самоваром, потому что она круглая, большая, а если орет, то, кажется, что пар у неё точно так и польется из ушей. — По девять тарелок ставь, малышня позже придёт!       Угукаешь в ответ, а, отойдя на, казалось бы, безопасные пару метров, шепчешь себе под нос, передразнивая: «Уманова! Мать твою за ногу! Фу, что за присказка?». — УМАНОВА! Ещё слово и вымою язык твой, помело бестолковое, с мылом!       Прикусываешь язык из-за оплошности, но ни капельки стыда не испытываешь. Выдавливаешь сухое «извините», продолжая незамысловатую сервировку. Остаётся последний стол, когда поварихи, квахча от духоты в кухне, удаляются на перекур через выход для разгрузки продовольствия. — Расставь-ка стаканы, УМАНОВА! – Большой рукой вытирая со лба испарину, приказывает Самовар, и уходит вслед за остальными, попутно зажимая губами помятую «Приму».       Передразнивать не решаешься, уходишь в дальний отсек, где громоздится на металлических стеллажах вымытая посуда. Водружаешь на поднос максимальное количество стаканов и, не успев ступить шагу, слышишь за спиной знакомое: — О-о-о! Какие люди!       Не обернуться не получится, надо нести поднос, дабы не навлечь гнев Самовара. Стискивая зубы, обхватив тонкими пальчиками тяжеленный поднос, делаешь шаг. Но огромная нога встает между двумя твоими, преграждая путь отхода.       Вздох раздражения срывается с губ. — Чего тебе, Кравцов?       Поднимаешь на него взгляд и первое, что видишь, это обнаженные желтоватые зубы в искривленной ухмылке. — Должок за тобой, мелочь. Как отдавать будешь? Натурой?       И смеется. Ей Богу, кони ржут красивее. — Какой должок, Кравцов? Отвали.       Попытка обойти здоровенного парня становится для тебя открытием того, что, кажется, дела чуть хуже, чем тебе казалось изначально. За его спиной видны ещё две рожи. Все три одинаково несуразные, пыльные, пошедшие первой подростковой щетиной.       Кравцов дёргает тебя за единственную косичку и причитает: — Думала, мелкотня, можно с кулаками на старших лезть и ничего за это не будет? Ая-яй!       Две другие рожи одобрительно смеются. Поддакивают. — Руки убери! Я кричать буду!       Помещение буквально заполняется доверху мерзким смехом. Кравцов сплёвывает прямо на кафельный потрескавшийся от старости пол и растягивает тонкие губы на половину безобразного лица. — Да-а-а?! Ну, так кричи! – Он сам повышает голос, а потом твоей реакции не хватает на то, чтобы просчитать действия обидчика наперед. Подросток заводит потную ладонь под поднос, который ты держишь в трясущихся от тяжести руках, и бьет из-под низу так резко и сильно, что у тебя дух захватывает от неожиданности. Пару стаканов летят в лицо – в нос, по лбу, зубы. Остальные – опрометью на пол, вдребезги разбиваясь от встречи с кафельным полом. Стекло толстое, отчего осколки крупные. Зажмуриваешься. И это становится ошибкой. Мощный толчок в спину, и они. Они смеются, смеются, смеются. Ты приземляешься ладошками на осколки, коленками на них же. А осколки-черти! Не щадя детскую кожу, впиваются, проклятые. — У-у-у! Как неаккуратно, Уманова! Тётя Самовар разозлится!       Попытка подняться на ноги фатальна, потому что жесткая подошва мужского ботинка припечатывается к своей спине. Подкашиваются руки, ты плашмя падаешь на холодный кафель. Вскрикиваешь. Они смеются, смеются, смеются. Тяжелый ботинок давит, а из носа накрапывает кровь. На бежевом кафеле багрово-красные капли так контрастны, что ты отчего-то задерживаешь на них взгляд. — Прекрати! Идиот!       Кравцов давит ботинком на спину сильнее, а ты ощущаешь себя букашкой, которую раздавят вот-вот подошвой о землю. — В следующий раз неповадно будет, Уманова! И приберись тут.       В цеху слышится ропот женских голосов, поварихи вернулись. Хрипишь сдавленное «Помогите» и изо всех сил стараешься не разрыдаться. В вашу сторону кто-то направляется, шаги ближе и ближе. — Вано, шухер! – Сообщает один из соучастников.       Ботинок пропадает со спины, ты моментально поднимаешься на ноги. Дрожат коленки. Да, что там. Дрожат все внутренние органы. Рукавом рубашки вытираешь дорожку крови из-под носа и шмыгаешь, отчего во рту появляется мерзкий солоноватый привкус, а к горлу подступает ком.       Обидчики, завидев Галину Ивановну, которая надвигалась на их четверку не иначе, как танк, посеменили к выходу. Но они по-прежнему смеются, смеются, смеются. — Вы какого рожна здесь забыли, ироды окаянные?! – Встретив их в дверях, свирепеет Самовар.       Тебе хочется верить, что получится всё объяснить, наказать тех, кто тебя обидел, что даже черствая тётя-Самовар снизойдет до сочувствия. Саднит колени, голова идёт кругом. Достаешь из ладони осколок и шипишь, потому что не помнишь, когда последний раз тебе было так больно во всём теле сразу. От вида крови на собственном теле плывет в глазах. Или, может, это от того, что проклятые стаканы полетели прямо в лицо. — Ах, ты! Дура! Дура криворукая! Едрит твою! Ой, дура-дура!       Ну, а на что ты надеялась? Не по головке же она тебя погладит. — Ой, девки! Вы глядите, все стаканы побила! – Самовар нависает над тобой, как коршун над курёнком. Когда она орёт, изо рта у неё брызжут слюни и пахнет дешевым табаком. – Собирай! Собирай теперь всё! — Галина Ивановна! Это не я! Не я! – Опускаешься на согнутых ногах, ручонки трясутся, потому как изрезанные ладони не способны сразу ухватить стёкла. — Сейчас же убирайся! Мозгоклюйка! Ох, Вы поглядите, девки, все стаканы! Все побила! Ой, дура, дура какая!       Самовар причитает. Кричит каким-то девкам-поварихам, которые смотрят на вас двоих, как на мартышек на арене цирка. Кто-то кидает тебе в ноги веник с совком. — Живо здесь всё убрать! Кровищу вымыть! И ни слова руководству, ты меня поняла? Ты поняла меня, Уманова?!       Никто тогда не понёс наказание. Ты ещё два часа убиралась в цеху, собирая на четвереньках осколки, а потом отмывая кафель от собственной крови. Позже слегла в санчасти с температурой, потому что в рану попала инфекция. И дала себе слово, что никогда больше не станешь доверять людям. Даже взрослым. Нет, не так. Особенно взрослым.       Ты не знаешь, почему вдруг в памяти так кристально отложился этот случай, который сейчас, столько лет спустя, выбил тебя из колеи привычного будничного вечера. Детский дом полон был подобными случаями, но ещё и потому, что ты сама никогда не отмалчивалась, всегда лезла со своей справедливостью и с завидной частотой отхватывала за это по полной. Просто, наверняка, даже спустя столько лет тебе неясно, как три здоровых семнадцатилетних лба с таким удовольствием, ненавистью и злобой могли пойти против тебя, девятилетней девчонки. Абсурднее и представить трудно. — Борь, – голос срывается в такт дрожащим ладоням, которые, как и тогда, принимают на себя основной удар. Только сейчас хрусталь буквально рассыпался, отчего осколки мелкие и острые, а потому впиваются в кожу даже от легкого прикосновения. — Борь, ты только не кричи, ладно? Я всё сейчас уберу.       Он присаживается перед тобой на корточки, а тебе даже взгляд поднять страшно. Вдруг поднимешь глаза, а там не он, а Самовар, или, того хуже, Ваня Кравцов. И чёртова пелена так и стелется перед глазами. — Я всё уберу, ты не кричи, – просишь для уверенности ещё раз, продолжая собирать зачем-то прямо руками прозрачные стекляшки. Мозг твердит о том, что ты, на минуточку, спецназовец, прошедший столько, сколько ни одному Кравцову не снилось. А сердце хватает за грудки и откидывает туда, в мерзкое детство, где счастье закончилось смертью родителей. Не зря говорят, от себя уж точно не убежишь.       Мужские руки ложатся на твои плечи. Шелест куртки сообщает о том, что командир ринулся к тебе, даже не раздевшись. — С дуба рухнула, Ума? – У него дух перехватывает от происходящего. – Когда бы я на тебя кричал?       Скидываешь с плеч его руки и продолжаешь собирать прозрачную россыпь с пола. Холодный пот испариной выступает на спине от того, что он рядом, а ты не можешь, не можешь взять себя в руки. Плавишься под натиском прошлого. — Я всё уберу. Сейчас я всё уберу.       Твердишь как молитву, как мантру.       Сильные руки вдруг встряхивают тебя за плечи так, что следующий вдох болезненно встревает под ребрами. Зажмуриваешься. От страха? — Не кричи, не надо.       Моментально встречаешься взглядом с небесными глазами, залитыми волнением и абсолютным непониманием происходящего. — Ума! На меня смотреть!       Повинуешься. Его голос словно выводит тебя из тьмы прошлого, заставляя вернуться сюда, в квартиру, где пахнет запеченным мясом, сидит любимый человек и… Где безопасно. Он не накричит. Не накричит же? — Прости, прости, пожалуйста, – голос срывается на хрип, – я случайно. Я… Они из рук выскользнули, мокрые. Борь…       Ты знаешь, что он не верит. Не верит, что ты так переживаешь из-за стаканов, случались на твоей практике происшествия и похуже битого хрусталя. Окидываешь взглядом кухню, чтобы обосноваться здесь, приземлить себя сюда, в реальность. Но в неё тебя возвращает он, когда обвивает большими ладонями тонкие запястья. — Изрезалась вся, – вздыхает. — Да и хрен с ними, с этими бокалами. Пойдём, обработаем. Я сам всё здесь уберу. — Зач… Почему сам?       Он не отвечает, стряхивает с твоих ладоней стёкла, подхватывает на руки, заставив невольно «ойкнуть», и относит в ванную комнату. Ты через мужское плечо смотришь на обстановку в кухне, которая так похожа на ту, что царила столько лет назад в столовой Петроградского детского дома: битые стёкла на кафеле, мелкие капли крови по полу и страх, что сейчас тебя наругают, повысят голос, заставят на коленях ползать, лишь бы убрать этот бардак с глаз долой. Смотришь на Бизона, промывающего твои ладони прохладной водой, и будто ждёшь, что вот, сейчас, ещё немного и он закричит что-то вроде: «Дура! Дура криворукая!». Но мужчина молчит, льёт антисептик на ладони, пинцетом извлекает мелкие осколки, обрабатывает порезы, клеит пластыри и целует, ну, чтобы точно зажило. Сейчас точно скажет, мол, «Собирай! Собирай теперь всё!». Нет. Вдруг осторожно умывает тебя прохладной водой, протягивает чистое полотенце и уходит.       Шелест куртки, шуршание пакетов, перезвон осколков – звуки, от которых перед глазами выстраивается картинка того, что происходит за пределами ванной комнаты. Умываешься сама, отрезвляясь, меняешь халат на белые пижамные брюки и выуживаешь из шкафа футболку Тарасова, без зазрения совести надеваешь на себя. Не так ты себе представляла первый совместный вечер после долгой разлуки.       Появляешься в кухне, когда он заканчивает ликвидацию остатков хрусталя. Не злится, не кричит, даже, кажется, не раздражён. — Лесь, – на этот раз уже не «Ума», он подходит ближе, – я быстро в душ, и сядем ужинать, ладно?       Расстёгиваешь молнию его куртки, которую он до сих пор не снял. Киваешь. Он тепло целует в лоб. — Я посижу с тобой в ванной, не против? – Берёшь со стола бутылку полусладкого и штопор. – Не хочу оставаться одна.       Мужчина рычит, когда ты садишься на холодный кафель, не подстелив ничего под пятую точку, и закатывает глаза, когда облокачиваешься спиной на ледяную стену ванной комнаты. Ворчит что-то из серии: «Тебе ещё детей рожать». Шум воды перебивает, но ты отвечаешь едкое: «А вот и рожу!».       После второго глотка терпкого вина, приятно опоясывающего гортань, прокручиваешь в голове инцидент с бокалами. После третьего – возвращаешься в ситуацию со стаканами, но уже не окунаешься в неё в полной мере, стараясь смотреть сквозь призму прошедших лет. Неужели понятие «детских травм» – это не ерунда, надуманная психологами, получившими интернет-дипломы? Иначе как объяснить то, что произошло. Этот вопрос, кстати, волновал не только тебя, потому что мысли твои были прерваны Борисом, выглянувшим из-за душевой шторки: — Расскажешь, что стряслось? Я не наседаю, но такой напуганной не видел тебя никогда.       Делаешь ещё один глоток и оставляешь бутылку в сторону, задумчиво прикрывая глаза. Мужчина, хмыкнув, снова скрывается за шторой. Ты рада, что ему удалось за один вечер спасти тебя дважды: вырвать из когтей отвратительных детских воспоминаний и прервать мысленное самокопание о психологически травматичном прошлом. Командир всегда, на работе и дома, говорил мало, но делал гораздо больше, чем все остальные вместе взятые. Когда молчание с твоей стороны отвратительным образом затягивается, решаешься начать издалека: — Борь, – глоток полусладкого добавляет уверенности, – какое у тебя самое плохое воспоминание из детства?       «Мстит за ожидание или задумался над ответом?» – скользит мысль, когда мужчина молчит следующие секунд двадцать. Или, быть может, твои слова и вовсе были не расслышаны сквозь шум воды. — Не знаю, Лесь, – отвечает тот, выключая воду. — Мама пару раз оставляла меня в продуктовом в очереди и уходила за забытым хлебом. Обязательно со словами: «Постой тут, я на минуточку». А я боялся, что она не успеет вернуться до того, как очередь дойдёт до меня.       Говорит, усмехаясь. От чего тебе становится понятно, что для него это ирония, а не серьёзный вопрос. Или действительно детство может быть настолько счастливым, что просьба подождать в очереди - самое плохое из случившегося? Какие разные жизни вы прожили до того момента, пока не встретились. — Я серьёзно, Бизон!       Он появляется перед тобой в одном полотенце, повязанном на бедрах, и протягивает руку. — А я? Шутки шучу по-твоему? У нас с Иришкой было отличное детство. – Хмурит брови, потому что ты продолжаешь сидеть на холодном полу. — Поднимайся, умоляю.       Заостряешь внимание на дорожках воды, спускающихся по рельефному торсу командира. На загорелой коже белыми полосами кричат зажившие шрамы, а на плече – красным пламенем горит свежий порез, об обстоятельствах его получения тебе неизвестно. Сдавшись, хватаешься за протянутую ладонь, поднимаешься на ноги. — Ты бы хотел от меня детей?       Прикусываешь губу, потому что самостоятельно выворачиваешь и без того трудный разговор в ещё более уязвимое русло. Тарасов не ведёт и бровью, услышав вопрос. — Хотел бы.       А потом сам же бьёт на поражение: — Ты беременна?       Закрываешь ладошкой тот самый порез на мужском плече, а запястьем ощущаешь участившееся сердцебиение. — Дурак? Мы так долго не виделись, во-первых. Я на твоих глазах только что из горла хлестала вино. Нет, я не беременна, Тарасов. — Мало ли… Может, у тебя интрижка на стороне, а я ни сном ни духом, – мужчина смеётся, когда ты хмуришься и молниеносно отрываешь ладонь от его плеча. Он успевает перехватить твои руки, а, соответственно, и сорвать план побега, и прижимает к себе, удерживая крепкие кисти на затылке и талии. Неуклюжие объятия – сегодняшний якорь, удерживающий тебя в стабильном эмоциональном фоне. — К чему разговоры о детстве и детях, Олесь? – Прижимается губами к макушке, горячо целует в висок, а в душе вдруг становится тихо, по морскому спокойно, от забытых жестов. — Поговори со мной. Не оставайся одна в этой эмоциональной яме.       Отрицательно мотаешь головой, но к крепкой груди прижаться всё же спешишь, просто потому что его не было рядом непозволительно долго. Он становится той самой необходимой опорой. Надёжным тылом, крепко удерживающим тебя на поверхности. Запах хвойного геля для душа, влажная горячая кожа дурманят голову. — Утащить в эту яму ещё и тебя? И испортить наш первый за столько времени совместный вечер? — Я тебя из неё вытащу. – Командир целует в висок, вздыхая. — Если надо будет, я в принципе тебя отовсюду вытащу. Ты, главное, не молчи, ладно? Неважно, рядом я или через полстраны.       Сердце возносится в приступе тахикардии от того, как безопасно и хорошо тебе с этим человеком. Начинаешь рассказывать спокойно, но быстро переходишь на шёпот, потому что это в новинку – делить боль с кем-то ещё. Тем более с ним. Он не перебивает, только держит в неуклюжих объятиях и монотонно водит широкой ладонью по спине. — Эй, – тихо вклинивается в монолог командир, когда в глазах вдруг начинают закипать слёзы, которые почему-то никак не удаётся сдержать.       Ты не помнишь, сколько вы простояли в ванной, сколько он терпеливо слушал и буквально держал тебя в своих руках. Подводишь итог, сглотнув: — Не знаю, почему меня выбило это из колеи сегодня. Будто меня сунули, как котёнка, в ведро с ледяной водой, а я никак не могла выбраться.       Почему-то он отодвигает от себя твое тело, вытирает одиночную влажную дорожку с порозовевшей щеки. — Хочешь, я прямо завтра пробью информацию, мы найдем этого Кравцова и в гости заявимся? М? Я ему сам объясню, как с детьми и девушками себя вести нужно.       Смеёшься. Потому что он говорит это на полном серьёзе. — Не хочу, – прижимаешься снова, но уже с улыбкой. — Я хочу, чтобы ты всегда-всегда был рядом.       Мужчина беззлобно усмехнулся. — А Кравцова наказала жизнь. Он умер от передозировки наркотиками в две тысячи пятнадцатом, я от Михалыча узнала тогда. — Лесь, и ещё, – голос Тарасова вдруг твердеет мгновенно, растеряв былую лёгкость и иронию, – меня напугали твои просьбы сегодня.       Непонимающе поднимаешь на него взгляд. — «Не кричи», «не злись» - вот эти. Как бы там ни было, пожалуйста, приходи ко мне любая. Посуду ты побила или чью-то физиономию, – он снова улыбается. — Я никогда не встану напротив, всегда буду «за».       Заплаканное лицо озаряется мягкой улыбкой, мысль взвивается до простой благодарности судьбе за то, что когда-то, через тернии, недопонимания, его доводы о разнице в возрасте и запретах отношений, твоей неготовности уступать, через всё это она вас свела. — Люблю тебя, – шепчешь осторожно, потому что вы крайне редко говорите такое друг другу. — А я тебя, – мужчина улыбается, а, чуть помедлив, добавляет, – котёнок. — Эй! Не называй меня так.       Это не вписывается в формат ваших отношений, командир, не выдержав, смеется, объясняя: — Я запомнил твою метафору про котёнка, которого сунули в ведро с водой. Надеюсь, котёнок, мне удалось тебя из него вытащить.       И как он только всё помнит? Обнимаешь крепче, запуская руки во влажные мягкие волосы. Ощущаешь невесомые поцелуи в макушку. — Удалось, Борь!