Цветок по имени Лейла

Она замерла. Их дыхания спутались. Его ладонь дрожала. Он смотрел ей в глаза так близко, что она чувствовала, как по его щеке скатился пот. — Ты должна уйти со мной, — сказал он тихо, хрипло. — Немедленно. — Что? Нет. Кайя, ты не понимаешь… если отец узнает… если кто-то… — Мне плевать. — Он схватил её руку. — Ты хочешь выйти за этого ублюдка? — Я… я должна… — начала она, но голос сорвался. Он сжал её запястье чуть крепче. — Ты его любишь? Она молчала. Пыталась отвести взгляд. Пыталась придумать хоть одно оправдание, но всё, что нашла в себе — это слёзы. — Не молчи, Лейла! — резко бросил он. — Скажи, если ты его любишь, я уйду. Но если ты хотя бы на секунду врёшь себе — ты поедешь со мной. — Кайя… — её голос был еле слышен. — Ты не понимаешь. Если отец узнает, он уничтожит тебя. Ты только вышел. Я не могу снова потерять тебя… Он провёл рукой по её лицу, нежно, осторожно. А потом — резко развернул её и потащил к окну. — Прости. У меня нет времени слушать твои страхи. Я видел, как ты выглядела сегодня. Ты умираешь. А я не дам тебе сдохнуть в этом доме. — Кайя! — закричала она, вырываясь. — Кайя, не смей! Чёрт, пусти меня! Но он уже открыл дверь. Она пыталась упереться, запутывалась в платье, отбивалась, но он стиснул зубы и, наклонившись, просто подхватил её на руки. — Пусти! Клянусь, я закричу! — Она плакала, ногами пыталась упереться в косяк, в стены, в него самого. — Кричи. Пусть все знают, что я забрал свою невесту. — Он нес её, не оборачиваясь. На улице был его чёрный автомобиль. Машина стояла прямо у забора, мотор работал. Он распахнул заднюю дверь, опустил её на сиденье и захлопнул за ней дверь. Она пыталась открыть её, но он нажал блокировку. — Ты псих! — прошептала она, сжимая фатин платья в кулаках. Он молча сел за руль, глаза налиты кровью. — Да, Лейла. Я псих. Я свихнулся, когда тебя обручали с другим. Я сошёл с ума в камере, думая, что ты скажешь «да» не мне. Я больной. И знаешь что? Он посмотрел на неё в зеркало заднего вида. Глаза в глаза. — Мне это нравится. Он нажал на газ. Колёса взвизгнули. Машина рванула прочь — по гравию, по аллее, через парадный выезд, прямо под взгляды охраны и гостей, которые не успели даже понять, что происходит. Лейла закрыла лицо руками. Слёзы лились, плечи дрожали. Но она не кричала больше. Не вырывалась. Не звала на помощь. Машина неслась по извилистой дороге, словно её вел не человек, а сама ярость. Кайя жёстко сжал руль, руки побелели от напряжения. Глаза — прищуренные, опасные. Он не моргал. Только смотрел вперёд, будто не дорогу видел, а что-то гораздо дальше — за горизонтом, куда он упрямо вёл её. — Кайя… — голос Лейлы дрожал. Она держалась за подлокотник. — Ты слишком быстро… — Заткнись. Его голос был хриплым, как будто вырвался сквозь скрежет зубов. Он посмотрел на неё краем глаза. Холодно. Резко. Ранено. — Просто… пожалуйста… — Лейла попыталась говорить мягче. — Ты… ты ведёшь машину как сумасшедший. — Я и есть сумасшедший. С тех пор как тебя отдали этому парню. — Он ударил по рулю ладонью. — Чёрт возьми, ты действительно хотела за него выйти? Скажи мне, Лейла! Ты правда готова была лечь с ним в одну постель? — Нет! — выкрикнула она, обернувшись к нему. — Я не хотела! Думаешь, я хотела эту свадьбу?! Думаешь, я хотела стоять в этом грёбаном платье перед чужими людьми, когда всё, о чём я мечтала — это ты?! — Тогда зачем?! — Он вывернул руль, так резко, что машину повело, но он удержал её. Его грудь тяжело вздымалась. — Почему ты молчала, когда я сидел в чёртовой тюрьме? Почему ты не пришла ни разу? Почему я звонил тебе, а ты игнорировала меня?! — Меня заперли, Кайя! Ты думаешь, я не хотела? Они забрали мой телефон! Мой отец! Он следил за каждым моим шагом! Он сказал, если я встречусь с тобой — он сделает всё, чтобы тебя не выпустили никогда! — А ты послушалась, да?! — он сорвался. — Послушалась, как удобная дочка, как послушная девочка! Позволила им решить за себя всё! Продала себя в платье и кольце! — он резко обернулся к ней, глаза бешеные. — Ты с ним была? — Что? — С этим ублюдком. Мертом. Он прикасался к тебе? Лейла стиснула зубы. Щёки вспыхнули. Она не сразу ответила. — Это не твоё дело. — Отлично. — Его голос стал ледяным. — Значит, был. Значит, ты дала ему право… пока я гнил в чёртовой камере! Она резко отвернулась, но ответить не успела — машина уже сворачивала на узкую, ухабистую дорогу, петлявшую сквозь деревья. За окнами мелькали сосны и кусты, земля уходила вниз. Было темно, но фары выхватывали силуэт невысокого деревянного дома, стоящего среди тишины. Только слабый свет из окна и луна над крышей. Кайя остановил машину. Тишина навалилась сразу, как только заглох двигатель. Он вышел первым, хлопнув дверью, потом обошёл машину, открыл её дверь и без слов подхватил Лейлу на руки. — Что ты делаешь?! — она замахала руками, пытаясь выбраться, но он держал крепко, с упрямой решимостью. — Кайя, поставь меня! — Поздно, Лейла. Ты теперь со мной. Всё. Ты выбрала. Или я выбрал за тебя — уже не важно. Она билась слабо, злясь на себя за то, что сердце сжимается не от страха — от того, как легко он несёт её. Как будто всегда знал, что она его. У калитки их уже ждал кто-то. Высокий парень в чёрной футболке и кепке, с хитрой ухмылкой. — Добро пожаловать, невестка! — сказал он с наглой улыбкой, отворяя деревянную калитку. — Какая, к чёрту, невестка?! — рявкнула Лейла, всё ещё в руках Кайи. — Вы украли меня со свадьбы! — Ну вот и отлично, — хмыкнул парень. — Значит, не замужем. Всё чисто. — Кадир, заткнись, — бросил Кайя, проходя мимо него, не сбавляя шага. — Ладно, ладно, не кусайся, брат, — Кадир вскинул руки. — Я приготовил вам дом. Всё по плану. Если что — я на страже. Кайя не ответил. Он толкнул ногой дверь домика, и она мягко отворилась. Внутри было тепло. Пахло деревом, камином, каким-то успокаивающим запахом — может, лавандой или чабрецом. Маленький камин в углу потрескивал огнём, освещая уютную комнату с простым диваном, пледом, книжной полкой и расстеленной кроватью в углу. Всё будто из другого мира — из мира, где никто не принуждает тебя к браку, не угрожает, не следит. Где есть только один мужчина… и ты. Но Лейле было не до уюта. Как только он поставил её на пол, она резко оттолкнула его, сбросила туфли и метнулась к двери. Краем глаза отметила замок — тяжёлый, деревянный. Дверь, конечно, была заперта. Он всё предусмотрел. Конечно. — Я не останусь здесь! — выдохнула она резко, обернувшись. — Ты не можешь держать меня силой! — А ты хочешь, чтобы я отпустил тебя? — его голос был ровным, но в нём дрожала опасная грань. — Вернул обратно в тот ад? В дом, где ты завтра проснёшься женой того, кого даже не любишь? Лейла молчала. Дышала часто, тяжело. Бросила на него взгляд — он был взъерошенный, упрямо сжатый челюстью, весь в поту и ссадинах, будто прошёл сквозь ад, чтобы стоять сейчас перед ней. Глаза горели. Не гневом. Решимостью. Она усмехнулась горько, почти зло, отступив на шаг: — И сколько ты будешь держать меня здесь? Пока я не сдамся? Пока не… — голос дрогнул. — Пока не убедишься, что он меня не трогал? Пока не проверишь, Кайя? Он не ответил сразу. Молча подошёл ближе. Она отступила, но упёрлась спиной в дверь. — Я не смогу быть с тобой после этого, — прошептала она, сдерживая подступающие слёзы. — Не так. Не здесь. Не вот так. — Уф… — он резко выдохнул и провёл рукой по волосам, сделав шаг назад. — Не начинай, Лейла. — Не начинай?! — сорвалась она. — Это ты меня выкрал! Ты устроил это как будто мы в каком-то чёртовом сериале, а не в реальности! — Я поступил так, как должен был, — отрезал он. — Ты боишься — а я действую. Кто-то же должен что-то делать, пока ты молчишь и подчиняешься! — Я не молчала! — выкрикнула она. — Я пыталась… Я боролась, по-своему. А ты… Ты думаешь, что можешь забрать меня и всё решить?! — Мы всё равно поженимся, — глухо сказал он, подходя к ней вплотную. — Хоть сейчас, хоть через неделю. Здесь, там, неважно. Ты станешь моей женой. — Аллах, дай мне терпения, — выдохнула она, качнув головой, как будто это был дурной сон. — Кайя… Мы не поженимся. Я уже обещана. Моё слово дано. — Мне плевать, кому ты там что пообещала, — он сжал кулаки. — Они заставили тебя. Это не считается. Ты моя. Слышишь? Не его. Моя. — Нет, — сказала она твёрдо, но голос дрогнул. — Ты не можешь просто схватить меня, как игрушку, и думать, что всё будет как ты хочешь. — Тогда мы будем сидеть здесь, — процедил он. — Сутки. Двое. Неделю. Пока ты не скажешь “да”. Он подошёл к двери, повернул ключ в замке и положил его в карман. — Добро пожаловать в наш медовый месяц, Лейла. Она отшатнулась, стиснув зубы, почти задохнувшись от злости. Неуверенность внутри боролась с бешеным стуком сердца. Она не знала, боится ли его… или того, что где-то внутри всё ещё хочет, чтобы он не ушёл. А он стоял, упрямый, грешный, безумно влюблённый. И, кажется, он был готов быть с ней в этом деревянном доме до тех пор, пока она сама не поймёт — он никогда не отпустит её обратно. Он исчез в соседней комнате, оставив её одну — дышащую тяжело, с глазами, полными слёз и злости. Лейла стояла в центре комнаты, в белом платье, которое теперь казалось не символом начала, а чем-то омерзительным. Оно липло к телу, как чужая кожа. Сдавливало грудь. Давило на разум. Через несколько минут он вернулся. В руках — аккуратно сложенная одежда. Простая. Белая футболка, мягкие спортивные штаны, даже удобные носки. Она машинально отметила: всё её размера. Всё новое. Всё, как будто подобрано… с заботой. Он подошёл молча и протянул свёрток ей. — Переоденься, — сказал тихо, но твёрдо. — Я не хочу видеть тебя в этом платье. Она вздрогнула. — Что? — хрипло спросила, не веря. — Тебя… беспокоит моё платье? Он кивнул. Медленно. Смотрел не на неё, а на пол. — Это… не твоё. Оно не о тебе. Это о нём. О них. О том, куда они тебя толкнули. Он поднял глаза. В них не было ярости. Только глухая боль. — Сними его. И больше не надевай. Лейла взяла одежду. Пальцы дрожали. — И если я не переоденусь? — её голос был тих, но колючий. Он прищурился, шагнул ближе. Но не коснулся. Лишь наклонился ближе к её лицу: — Тогда я сам его с тебя сниму, Лейла. И клянусь, тебе это не понравится. Между ними снова натянулась невидимая струна. Она дышала прерывисто, пальцы сжимали ткань, которую он ей дал. Всё внутри неё горело — от унижения, от бессилия, от какой-то леденящей злости и… от жара, который она отчаянно пыталась игнорировать. Он повернулся и пошёл к двери. Прежде чем выйти, обернулся: — Я оставлю тебя одну. На пять минут. Этого хватит. Щёлкнул замок. Дверь закрылась. Лейла долго сидела на краю кровати, глядя в пол. Её тело ломило от усталости, а разум разрывался между страхом, гневом и отчаянием. Её пальцы всё ещё сжимали тонкую ткань свадебного платья — оно мешало дышать. Символ предательства. Символ чужой жизни, которую навязали ей. Она резко поднялась. На цыпочках подошла к окну, открыла его и, не раздумывая, спрыгнула вниз. Пятки мягко коснулись земли. Сердце колотилось, как барабан. Она огляделась: ночь была тёмной, лес окружал дом, но где-то вдалеке мерцали огоньки трассы. Шёлк платья путался в ногах, но она шла. Быстро. Решительно. — Лейла! Она вздрогнула. Обернулась. Из темноты вышел он. Кайя. Его лицо было будто высечено из мрамора — злое, напряжённое, бледное. Он шёл быстро, шаг за шагом, не отрывая от неё взгляда. — Ты серьёзно думала, что сможешь убежать от меня? — его голос был низким, срывался. — Посреди ночи? В лесу? — Лучше в лесу, чем с тобой! — выкрикнула она, сделав ещё один шаг назад. — Ты не имеешь права! Ты украл меня, как варвар! — Потому что у меня не было другого выхода! — сорвался он. — Потому что ты молчала! Потому что ты стояла там, в белом платье, и ничего не сделала, чтобы остановить этот брак! — А ты решил всё за меня?! Ты решил, что можешь просто прийти и схватить меня, как свою вещь?! Он резко подошёл. Схватил её за запястья. Она замерла. — Не называй себя вещью. Никогда. — Он смотрел ей в глаза. — Ты — моя. Но не как собственность. А потому что я без тебя не могу, Лейла. — Пусти, — прошептала она, — пусти, Кайя. Но он не отпустил. В следующий миг, словно потеряв самообладание, он подхватил её на руки. Она закричала, забилась. — Чёрт побери, — выдохнул он сквозь зубы, — ты сведёшь меня с ума. — Кайя, поставь меня! — Она билась в его руках, ногами задела край дерева, но он крепко держал. — Перестань, — проговорил он хрипло, не глядя на неё. — Я не дам тебе уйти. Ни в лес. Ни к нему. Никуда. Он нёс её обратно, прямо в дом. — Сумасшедший, — прошептала она, ударяя его кулаками по груди. — Ты сумасшедший, Кайя. Ты думаешь, что это любовь? Он остановился, посмотрел на неё сверху вниз. — Нет. Это — отчаяние. Потому что если я тебя потеряю — я умру, Лейла. Дверь хлопнула. Он занёс её в комнату и аккуратно поставил на пол, как будто не было этой вспышки ярости. Тишина обволакивала, в комнате пахло деревом, дождём и чем-то горячим — свежим хлебом, кажется. Он сделал шаг к столу и показал рукой: — Смотри, Кадир принёс еду. Тёплая. Домашняя. Ты сейчас переоденешься, и мы спокойно поужинаем. Он посмотрел на неё с такой уверенностью, как будто всё уже решено. — Потом сядем, поговорим. Ты скажешь мне «да», и завтра мы пойдём в загс. Всё просто. Мы поженимся. Лейла оцепенела. Она смотрела на него так, будто он говорил на другом языке. — Нет. — Голос её был ровным, но глаза вспыхнули. — Кайя, я не скажу тебе «да»… и не выйду за тебя. Он замер, на секунду. Лицо его дёрнулось, будто от пощёчины. Он опустил глаза, медленно провёл рукой по затылку. — Почему? — тихо спросил он, не глядя на неё. — Потому что он был первым? Потому что ты всё ещё надеешься, что это не сон, и проснёшься рядом с ним? В своей комнате, в родительском доме, и всё это окажется бредом? — Потому что так нельзя, — жёстко ответила она. — Ты украл меня, Кайя. Ты всё решил сам. Без меня. Ты не спросил, чего я хочу. Он подошёл ближе. Медленно. Его голос стал тише, как перед бурей: — А ты знаешь, чего ты хочешь? Точно знаешь? Или просто делаешь то, что от тебя ждут? — Это не твоё дело, — прошептала она. — Всё, что касается тебя, — моё дело, Лейла. — Он снова посмотрел ей в глаза, и в этот момент его взгляд был не жестоким — просто… голым. Беззащитным. — Я не дам тебя другому. Ни за что. — Я не твоя, — ответила она. — Никогда не была. Он молчал. Губы сжались в тонкую линию. Он отвернулся, подошёл к столу, налил себе воды — и, не оборачиваясь: — Ешь или не ешь — мне плевать. Но завтра ты всё равно выйдешь за меня. В воздухе сгустилась злость. Её, его, общая. Как тень, заполнившая комнату. — Ты с ума сошёл, — прошептала Лейла. — Я тебе не вещь. Я не подчинюсь. Он поставил стакан с глухим звуком. Развернулся — и в три быстрых шага оказался рядом. Она сделала шаг назад, но не успела — его рука резко вцепилась в её запястье, как стальная ловушка. — Ты давно моя. — Голос был низкий, резкий, срывающийся на сдавленный хрип. — Просто забыла об этом. — Отпусти, — прошептала она, пытаясь вырваться, но он лишь сильнее сжал пальцы. — Нет, Лейла. Теперь — я не отпущу. Он рванул её к себе, и она с глухим вскриком врезалась в его грудь, а через мгновение — оказалась прижатой к стене. Спиной к холодной штукатурке. Руки — по бокам её головы. Он стоял так близко, что она ощущала, как бешено стучит его сердце, как дрожит под пальцами кожа на его запястьях. — Ты сбежишь? — его голос капал ядом. — Куда? Обратно в дом, где тебя отдадут другому? Где ты утром проснёшься невестой чужого мужчины? — Лучше, чем быть пленницей! — бросила она, глядя ему в глаза. — Ты хочешь силой заставить меня сказать «да»? — Я хочу, чтобы ты вспомнила, кто я для тебя, — прошипел он. — Не дразни меня, Лейла. Не испытывай. Она резко выдохнула, тряхнула головой, но он всё ещё держал её — и тело, и взгляд. Не давал отступить ни на шаг. — Убей меня, если хочешь, — прошептала она. — Но я не выйду за тебя. И тогда он сорвался. Схватил край её платья, дёрнул — ткань треснула, как удар плетью. Один рывок — и плечо обнажилось, тонкий шелк соскользнул по телу. — Если ты хочешь войны — будет война, — прошипел он ей в ухо. — Но в этой войне ты всё равно проиграешь. Потому что ты всё ещё меня хочешь. Несмотря на всё. Она не сдержалась. Закрыла глаза. Слёзы боли, страха, ярости — всё смешалось. И между ними — осталась только тишина. И его дыхание, тяжёлое, хриплое, впритык к её щеке. Её глаза метались, дыхание сбилось. Сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди. — Пусти меня, — прохрипела она. — Я тебя ненавижу, Кайя. — Врёшь, — прошептал он, и пальцы его сомкнулись на её подбородке, заставляя её взглянуть ему прямо в глаза. — Если бы ненавидела — не дрожала бы сейчас так. — Я дрожу от страха, — зло прошипела она, но даже ей самой голос прозвучал слабо, слишком хрипло, слишком близко к дрожи, что не имела ничего общего со страхом. — Нет, Лейла. От желания, — сказал он и поцеловал её. Жёстко. Без разрешения. Без просьбы. Губы его врезались в её, как взрыв. Слишком долго он сдерживался. Слишком долго её терял. Она выдохнула, резко, дернулась — но он не дал ей ни шанса, ни воздуха, ни выбора. Давил телом, губами, руками — его ладони сжали её лицо, скользнули по шее, прижали сильнее к стене, будто хотел вдавить её в неё, слиться с ней. Она пыталась оттолкнуть его, стучала кулаками в грудь, извивалась, но — с каждым ударом теряла себя, как песок сквозь пальцы. Руки ослабли, удары стали неуверенными. Она задохнулась, застонала в его губы. И поцеловала его в ответ. Сама. Жадно, яростно, как будто этот поцелуй — её единственное спасение. Забыв про всё: про платье, про крики, про прошлое. — Кайя… — прошептала она в перерыве между поцелуями, с такой нежной, отчаянной болью, что у него перехватило дыхание. Он замер. Его взгляд стал мягче. Он всё ещё держал её крепко, но теперь уже иначе — будто боялся, что она снова исчезнет, снова закроется. Он провёл ладонью по её щеке, прижал лоб к её лбу. Дышал тяжело. — Вот и хорошо, — прошептал он. — Ты пришла в себя. Наконец-то. Лейла закрыла глаза. Её губы были припухшие от поцелуев, дыхание — рваное, грудь вздымалась. — Ты сумасшедший, — сказала она. — Только с тобой, — улыбнулся он, уже мягко, почти ласково, и снова притянул её к себе, заключая в объятия, где больше не было гнева — только одержимость и спасение. Он держал её, не отрывая взгляда. Её губы распухли от поцелуев, волосы растрепались, сползшие с плеч лямки больше ничего не скрывали — платье давно валялось где-то у стены, мятой, почти мёртвой тканью, которая, казалось, сама сдалась под его пальцами. А она — нет. Пока ещё нет. Лейла дышала прерывисто, тяжело, стоя перед ним почти обнажённой, прикрываясь руками, но так и не пытаясь убежать. — Не смотри, — сказала она тихо, голос сорвался где-то между просьбой и упрёком. Кайя медленно, очень медленно, скользнул взглядом по её телу. Не как по трофею. Не как по врагу. Как по святыне, которую отвоевал, вырвал у всей этой грязи, у чужих рук, у собственной ревности. — Я смотрел на тебя с той самой первой минуты. Даже тогда… когда ты ещё не знала, кто я. Он подошёл ближе. Не прикасаясь. Просто встал напротив, на расстоянии дыхания. — Надень что-нибудь, — хрипло сказал он. — Или я не смогу сдержаться. Она не двигалась. — Я стараюсь быть хорошим, Лейла, — продолжал он. — Я правда стараюсь. Но у меня нет запаса прочности, когда ты вот так… стоишь передо мной. В этом… ничего. Она чуть усмехнулась. Горько. — Стараешься? После того как украл меня со свадьбы? — Чтобы ты не стала чужой женой. Да, — не отводил взгляда. — И буду пытаться снова и снова, пока ты не станешь моей. Без всяких “но”. — А ты сам-то знаешь, что значит быть мужем? — Нет. — Он сделал шаг ближе. — Но знаю, что значит не быть тобой. И это хуже ада. Он почти касался её. Почти. Тепло его тела било, как пламя от камина в ледяной комнате. Она прикрылась рукой, плечо дрожало. — Я не могу… Мы не можем… — До свадьбы, — договорил он за неё. — Я знаю. И вдруг, неожиданно, резко, развернулся и отошёл. К стене. К окну. Откуда угодно — подальше от неё. Он провёл рукой по лицу, сжал челюсть. Глаза были воспалёнными, как у зверя, которого вот-вот загонят обратно в клетку. — Надень рубашку, — бросил он, даже не глядя. — Вон та, на спинке стула. Я её тебе взял. Мягкая. Уютная. Лучше, чем это свадебное дерьмо. Она всё ещё стояла, будто приросла к полу. — Ты правда собираешься сдержаться? — спросила она тихо. — Нет, — усмехнулся он, зло. — Но я пытаюсь. Честно. Потому что хочу, чтобы ты вышла за меня не из страха, не из ярости… А потому что не сможешь иначе. Он медленно обернулся. Их взгляды снова встретились. И между ними снова повисло то самое молчание, наполненное стоном, безумием и запретным желанием. — Одевайся, Лейла. Пока я ещё могу дышать. Он медленно обернулся. Их взгляды снова встретились. И между ними снова повисло то самое молчание, наполненное стоном, безумием и запретным желанием. Он смотрел на неё, не двигаясь, будто что-то внутри него трещало, ломалось, как лёд под подошвой, который вот-вот провалится. — Одевайся, Лейла. Пока я ещё могу дышать, — сказал он низко, срываясь, голос глухой, полон ярости, желания и едва сдерживаемой боли. Она не шелохнулась. Сидела на постели, прикрывая грудь, полуобнажённая, с растрёпанными волосами, с тем самым взглядом — наглым, вызывающим, упрямым. Взглядом, который он запомнил с первой же их встречи. Только теперь в нём было больше — игра, месть, искра, готовая выжечь всё, что осталось в нём живого. Она посмотрела на рубашку, что он бросил ей раньше, потом на него. Поджала губы, как будто решалась. — Может… ты дашь мне свою рубашку? — проговорила тихо, но намеренно, будто специально бросая в него спичку. — Мне она больше нравится. Он замер. Не сразу понял, что она делает. Или понял — но не поверил. Его рубашка, та, в которой он стоял сейчас, прилипшая к телу от жара, пота и напряжения — и она хотела именно её. Не просто укрыться. Хотела забрать у него контроль. Хотела довести. Кайя сделал шаг к кровати. Один. Тяжёлый. Медленный. В его лице не было улыбки, не было мягкости — только ярость, изломанная чем-то болезненно сладким. Он смотрел на неё, как волк на дичь, что сама вышла из леса и легла перед ним, но ещё смеет щёлкать зубами. — Ты думаешь, я игрушка, Лейла? Она не ответила. Только медленно вытянула руку — ладонью вверх, как будто ждала. Как будто звала. — Дай, — повторила уже тише, глядя ему прямо в глаза. — Она пахнет тобой. Он вздрогнул. Почти незаметно. Губы дрогнули. И снова — тот взгляд, что медленно, но неумолимо выдавливал из него остатки самообладания. Он сжал кулаки, шагнул ближе, молча. И вдруг резко — стянул с себя рубашку. Неаккуратно, почти грубо. Бросил рядом с ней. Сквозь зубы: — Надень. Или я надену её на тебя сам. Она не шелохнулась. Только взяла ткань — медленно, как будто опасалась, что он бросится и вырвет обратно. Поднесла к лицу. Прильнула. И закрыла глаза. Кайя сжал челюсть, и всё в нём обожгло этот жест. — Прекрати… — выдохнул он, почти не своим голосом. — Не играй со мной. Она надела рубашку — слишком большую, мужскую, с запахом его тела, с его теплом, — и, пока застёгивала пуговицы, не сводила с него взгляда. Не защищалась. Не стыдилась. Наоборот. Будто хотела, чтобы он смотрел. Он стоял напротив. Голый по пояс. Дыхание неровное, руки по швам, будто если он сейчас двинется, хоть на шаг — всё, никакой свадьбы. Ни утро, ни проклятые обещания, ни её слова уже не удержат. И всё же он подошёл. Опустился на корточки перед ней. Молча. Долго смотрел на её лицо. Потом скользнул пальцами по её колену — легко, почти невесомо. Поднял взгляд. — Ты хочешь играть в силу, Лейла? — голос стал ниже, тише, опаснее. — Ты не понимаешь, с кем пытаешься. Их дыхания смешались. В комнате снова стало тесно — от жара, от них, от того, что было невыносимо недосказано. Но он отпрянул. Встал. Отвернулся. Протёр лицо рукой. — Я выйду, — прохрипел. — Пока ты не решила, что стоит рискнуть всем только чтобы довести меня до предела. Он дошёл до двери. Остановился. Не обернулся. И уже тише: — Завтра ты выйдешь за меня. И тогда… я сам сорву с тебя эту рубашку. Только уже не с ярости. А с правом. Лейла усмехнулась, едва дверь за ним прикрылась. Сначала едва — уголки губ, дрожащие ресницы, будто она пыталась удержать эту эмоцию внутри. А потом — по-настоящему. Тихо, но торжествующе. Она провела пальцами по краю его рубашки, ощутила, как ткань тяжело и тепло лежит на её голом теле. Внутри всё горело. Она слышала, как за дверью он замирает — ни шагов, ни звука. Значит, не ушёл. Значит, слышит. Хорошо. Она медленно встала. Подошла к зеркалу. Её волосы спутаны, на ключице красовался алый след от его пальцев — не грубый, а будто собственноручно оставленный меткой. Эта рубашка — его запах, его жар, его страх потерять её. Всё ещё был на ней. Но ей было мало. Он довёл её до слёз. До паники. До безумия. А теперь… её очередь. Она распахнула дверь. В коридоре — полумрак, только свет из окна и его тень у стены. Он стоял, отвернувшись, сжав кулаки, тяжело дышал, как после бега или драки. Когда услышал, как скрипнула дверь, не сразу повернулся — будто боялся. — Думаешь, если уйдёшь, всё пройдёт? — спросила она, не повышая голоса, подходя ближе. — Думаешь, я не вижу, как ты горишь? Он повернулся. Медленно. Глаза потемневшие, под кожей пульс. Всё лицо напряжено. Он был близко к краю. — Я держусь, Лейла, — прошептал он. — Ради тебя. Ради того, чтобы не взять силой. Не сделать так, чтобы ты потом не смогла на себя смотреть. Она подошла ещё ближе. Его рубашка спадала с одного плеча. Он это заметил, и в глазах что-то дёрнулось — снова. — А если я не хочу, чтобы ты держался? Он будто не понял сразу. Смотрел на неё, как на наваждение, как на провокацию судьбы. Она приблизилась вплотную. Наклонилась к уху. — Только тебе позволено доводить кого-то до слёз, Кайя? Он шумно выдохнул. Как будто в живот ударили. И тогда она уже совсем близко, провела пальцами по его груди. Легко. Почти ласково. Но с вызовом. — Мне было мало. Я всё ещё хочу услышать, как ты теряешь себя… из-за меня. В его взгляде вспыхнуло. Что-то тёмное. Тот самый опасный свет, от которого Лейле становилось страшно и… невыносимо сладко. Он сделал шаг вперёд. Она — не отступила. Теперь между ними не было даже воздуха. Только жар. Тени на стенах дрожали, как пламя. Но он не коснулся её. — В комнату, — выдохнул он. — Сейчас же. Пока я ещё помню, как ты дрожала от ужаса, когда я прижал тебя к стене. Она не пошевелилась. — А если я скажу «нет»? Он закрыл глаза. Стиснул зубы. — Тогда я понесу тебя. И мне будет уже плевать, что на тебе моя рубашка. Или что мы не муж и жена. Потому что ты — сама просишь, Лейла. Она медленно попятилась назад, не сводя с него взгляда. Ни тени страха. Только дикая, запретная, голая провокация в каждом движении. И он видел — она выигрывает. Она снова выигрывает. Но только пока он позволяет. Она медленно развернулась и пошла в сторону комнаты. Спокойно, будто ничего не случилось. Но виляла бёдрами нарочно — медленно, вызывающе, каждое движение словно говорило: смотри, Кайя, смотри, что тебе нельзя… пока нельзя. На ней всё ещё была его рубашка — расстёгнутая, скользящая по телу, прикрывающая ровно столько, чтобы не сойти с ума. Или чтобы сойти. Он не двинулся. Следил за каждым её шагом, напряжённый, как хищник, сдерживающий себя перед броском. Уже у самой двери, она повернула голову через плечо. Лицо — полупрофилем, глаза из-под ресниц, губы искривлены в том самом выражении, от которого у него всегда перехватывало дыхание. — А если я скажу на загсе “нет”? — прошептала она. Спокойно. Но ровно с тем уколом, который мог быть смертельным. Тишина. Он не сразу ответил. Взгляд медленно скользнул от её лица — вниз. По ключицам, по открытым ногам, по его рубашке, которая больше не принадлежала ему, потому что теперь она была на ней. Потому что теперь всё, что он имел — было в ней, и всё, чего он боялся — тоже. — Не скажешь, — наконец выдохнул он хрипло. Она чуть дернулась от уверенности в его голосе. — Потому что если скажешь — не выйдешь оттуда. Ни ты. Ни тот, кто будет вести церемонию. Он подошёл ближе. Спокойно. Медленно. Опасно. И она вдруг поняла, что сдвинула что-то. Точно не назад. — Хочешь играть в власть, Лейла? — Его голос стал почти шепотом, но от этого только хуже. — Тогда знай: у тебя её нет. Она у меня. И ты сама мне её отдала. С той самой ночи, когда посмотрела на меня — и не отвернулась. Он стоял впритык. Между ними — тишина, густая, как тьма за окном. Он мог коснуться её. Мог прижать, сорвать с неё рубашку. Мог отомстить за каждую её улыбку, за каждую «а если». Но не сделал. — Иди в комнату. Голос был ровным. Почти мёртвым от самоконтроля. — Потому что ещё одно слово — и я больше не буду думать о свадьбе. Он развернулся и ушёл в другую сторону, как будто спасал не её. Себя. Он не успел дойти до конца коридора. Её голос догнал его, как нож в спину — тихий, но отчётливо вызывающий: — А ты не хочешь проверить… коснулся ли меня Мерт? — Лейла сделала шаг вперёд, всё ещё в его рубашке, босиком, с растрепанными волосами. — Вдруг я не такая скромная, как ты думаешь, Кайя. А после свадьбы… уже будет поздно. Он застыл. Молчание длилось секунду. Две. Три. А потом он резко развернулся. Медленно, но с таким напряжением, что воздух будто треснул между ними. Глаза — чёрные, как ночь, в них не осталось ни капли прежнего самообладания. Только ярость. Только ревность. Только он — и этот её голос. — Повтори, — сказал он тихо, почти нежно. — Что? — на губах Лейлы мелькнула усмешка. — Ты всё слышал. — Повтори, — шагнул к ней. — Скажи мне это в глаза. Скажи ещё раз, что он мог до тебя дотронуться. Она не сдвинулась с места. Смотрела на него снизу вверх, дерзко, вызывающе. Провоцировала до последней грани. — Может, и мог, — выдохнула она. — А может, и не только дотронуться. Ты же не проверял, Кайя. В этот момент он сорвался. В одно движение оказался вплотную. Вцепился в её запястье. Второй рукой — прижал её к стене. Грубо. С силой. Настолько резко, что у неё перехватило дыхание. Его лицо оказалось рядом, слишком близко, дыхание — тяжёлое, жаркое, злое. — Не вздумай, — прошипел он, глядя ей в глаза. — Даже не вздумай шутить этим. Ты не понимаешь, Лейла, с чем играешь. Сколько стоит для меня мысль, что кто-то другой мог… Он не договорил. Сжал зубы. Глаза бегали по её лицу, по губам, по ключицам, открытым рубашкой. Грудь поднималась от тяжёлого дыхания. И она чувствовала: он на грани. Он едва сдерживается. Он не доверяет себе. — Я убью его, — тихо выдохнул он, почти с мольбой. — Я убью его, если ты не скажешь сейчас, что это ложь. Лейла не ответила сразу. Она знала: можно сказать «да», и он, может быть, сорвётся. Скажет «плевать», и всё закончится. Или скажет «нет» — и у него вырвется что-то другое, не ярость. Уязвимость. Но она молчала. А он всё сильнее прижимал её к стене, дышал ей в губы, и она чувствовала — напряжение между ними уже не просто висит в воздухе. Оно уже впивается в кожу, будто иглы. Становится болью. Наслаждением. Зависимостью. И вот тогда она шепнула: — Проверь сам. Он замер. Словно её голос был последним звуком, который он мог вынести, прежде чем сломаться окончательно. «Проверь сам». Просто слова. Но в этих двух — всё. Вызов. Боль. Страсть. И его конец. Его рука дёрнулась. Вцепилась в край рубашки, которую она носила с его тела — не как защиту, а как оружие. Он резко дёрнул ткань, но не сорвал — замер. И только потом, медленно, будто не веря себе, скользнул пальцами к её груди, по открытым ключицам, к линии, за которой уже не будет возвращения. Она не отстранялась. Не просила остановиться. Смотрела на него. Губы приоткрыты, дыхание прерывистое, глаза — полные бездонной, болезненной любви и чего-то тёмного, чего он всегда боялся в себе. Он неуверенно коснулся её кожи. Скользнул ладонью выше. Пальцы дрожали. Он был сильным, опасным, сводящим с ума — и таким уязвимым, таким… осторожным. Будто на его ладонях лежала не она, а то, что осталось от их общего будущего. От доверия, от мира, от всего, что он не сумел удержать. — Лейла… — выдохнул он, почти не веря, что она рядом, что позволяет. Что не ненавидит. Она закрыла глаза. Его имя на её губах было не стоном, а признанием. Нежным, сломленным, любящим. — Только ты, — шепнула она. — Всегда только ты. И тогда он сдался. Целовал её — не яростно, как прежде, а глубоко, тяжело, будто тонул. Словно каждое касание — это крик, что он жив. Что она его. Что этот ад был не напрасен. Он опустил её на диван, вжавшись в неё, обхватив за талию. Её ноги обвились вокруг него. Он покрывал поцелуями её шею, плечи, грудь — осторожно, но сдержанно, будто хотел оставить память на теле, но не перешагнуть. Пока ещё. Пальцы Лейлы зарылись в его волосы, она шептала ему: «Ты мой… мой Кайя…», будто сама себе напоминала, что он реальный. Что он здесь. Что она тоже проиграла. Он остановился, уткнувшись лбом в её грудь. Тело дрожало. От напряжения, от любви, от желания, которое душило. Он сжал её бедра, поцеловал в живот, чуть выше, ещё… и остановился. — Если я продолжу — свадьбы не будет, — прошептал он, хрипло. — Мы не успеем дойти до загса. Мы останемся здесь. Навсегда. Лейла приподнялась на локтях, глядя на него снизу вверх. Взгляд расплавленный. Кожа — горячая. Вся суть её тела звала его. — А если я скажу тебе «да» прямо сейчас? — прошептала она. Он закрыл глаза. Как от боли. Как от наслаждения. — Тогда я тебя заберу. В этом виде. Голую. В мою рубашку. И увезу чёрт знает куда. Она усмехнулась. — Это угроза? — Нет, — он поднял на неё взгляд. В нём — безумие и нежность. — Это обещание. И всё-таки он поднялся. Сел рядом. Долго молчал. Долго смотрел на неё. Как на что-то запретное и самое своё. — До свадьбы. Я сдержусь. Даже если сдохну. Лейла улыбнулась. И впервые за ночь — не хищно, не провокационно. Просто по-женски, по-настоящему, по-любви. — Тогда постарайся. Потому что я нет. Они лежали молча. Только дыхание, только биение двух сердец рядом, в одном ритме. Лейла уже была одета — его рубашка аккуратно застёгнута, волосы спутаны, кожа ещё хранила на себе следы его прикосновений. Она лежала на боку, прижавшись лбом к его ключице, укутанная в его тепло. Он не отпускал — держал, будто боялся, что если ослабит объятие, она исчезнет. — Ты специально меня свела с ума, — пробормотал он в её волосы. — Нет, — тихо выдохнула она, — я просто люблю тебя. По-своему. Без тормозов. Кайя усмехнулся. Его ладонь нашла её руку, переплела их пальцы. Некоторое время он просто лежал так — тихо, ровно дыша, будто что-то взвешивал. Потом медленно потянулся назад, к подушке, и, не выпуская её руки, вытащил что-то из-за спины. Футляр. Он сел, и она приподнялась вместе с ним, удивлённо глядя, как он берёт её ладонь обеими руками. Сердце у неё остановилось — потому что в его взгляде было то, чего она не ожидала именно сейчас. Что-то чистое. Спокойное. Без тени ярости, без боли, без ревности. Только он. Такой, каким она его полюбила. Он открыл футляр. Кольцо. Простое. Стильное. С маленьким камнем. И, кажется, со всей их историей внутри. — Будешь моей женой? — спросил он негромко, глядя ей в глаза. Без напряжения. Без позы. Просто так. Как будто они стояли не на краю всего, а уже были там, где давно должны быть. Лейла замерла. А потом — всё, что она копила: страх, сомнения, желание, — всё прорвалось наружу. Она не сдержалась. Слёзы побежали по щекам. Она зажала ладонью рот, но он уже успел заметить — и сжал её руку крепче, прижал к себе. — Эй… Не плачь, Лейла… — он прижал её лоб к своему. — Только не сейчас… Она кивнула, всхлипывая, и всё-таки прошептала: — Да… Буду. Буду, Кайя. Всегда буду… Он улыбнулся. По-настоящему. И осторожно надел кольцо на её палец. Пальцы у него чуть дрожали, но он был спокоен, как никогда. Она посмотрела на кольцо, потом снова на него — и прижалась щекой к его груди. Он гладил её по волосам. Молча. Долго. И только потом, тихо, почти смеясь, сказал: — А теперь не смей сказать «нет» в загсе. Иначе я прямо там… — Что? — усмехнулась она, поднимая голову. Он склонился к её губам. — Похищу тебя. В платье. В кольце. В свою рубашку. Прямо с регистратора. И запру где-нибудь, где никто не найдёт. — Романтик, — прошептала она, улыбаясь сквозь слёзы. — Только твой, — ответил он и поцеловал её. Долго. С нежностью, которая теперь уже была вечной. Утро выдалось тихим. Небо над городом было бледно-голубым, будто само благословляло этот день. За окнами лёгкий ветер гонял по двору белые лепестки жасмина, а внутри всё дышало тёплой суетой. Лейла проснулась в рубашке Кайи, свернувшись на диване. Первым, что она почувствовала, была тяжёлая мужская рука на талии — он держал её, даже во сне. Улыбнулась. Осторожно повернулась к нему — и сразу увидела, как он уже смотрит на неё. — Доброе утро, жена, — хрипло сказал он, не отводя взгляда. — Ты ещё не сделал это официально, — прошептала она, прижимаясь к нему. Он только усмехнулся. И тут в дверь постучали. — Кайя? — раздался знакомый голос Наре. — Мы привезли всё. Ты готов? Кайя подмигнул Лейле, легко поцеловал её в висок и встал. Вскоре дверь открылась, и Наре с Шахином зашли внутрь, будто зная, что тут происходило больше, чем просто ночёвка. Но не спросили ни о чём. Они просто улыбнулись. — Мы подумали, ты не хочешь делать из этого театр, — сказала Наре, передавая Лейле аккуратный белый чехол. — Но и без платья свадьба — не свадьба. — Это не то, что я примеряла с мамой, — удивлённо прошептала Лейла, разглядывая ткань. — Мы нашли твоё любимое, — улыбнулся Шахин. — То самое. Ты носила его, когда была ещё совсем ребёнком. Говорила: «Вот в этом я когда-нибудь выйду замуж». Лейла не сдержала слёз. Она прижала чехол к груди, кивнула, и скрылась в другой комнате. Когда она вышла — всё замерло. Он стоял у окна, в белой рубашке, тёмных брюках, галстук аккуратно лежал на спинке кресла, он так и не решился его надеть. Волосы чуть растрёпаны. Глаза устремлены вдаль… Пока он не услышал шаги. Он обернулся. И замер. Она стояла в дверном проёме — тонкая, хрупкая, светлая. Платье было простым, но идеально ей шло. Белое, струящееся, с чуть открытыми плечами и длинным шлейфом. Волосы свободно спадали на спину, на губах — улыбка, искренняя, счастливая. Без капли страха. Он не мог пошевелиться. Словно воздух вылетел из лёгких. Словно она вошла не просто в комнату — в его жизнь. Навсегда. — Лейла… — прошептал он. Она остановилась перед ним, смущённо улыбнулась. — Я красивая? — Это… даже не вопрос, — хрипло ответил он. — Ты — всё. Он взял её за руки. И, несмотря на всю ночь, несмотря на близость, он посмотрел на неё так, будто влюбился заново. Ещё сильнее. Ещё больнее. Ещё настоящей. — Если ты скажешь «нет», — шепнул он, — я всё равно тебя украду. Только теперь — на весь срок. Без возможности обжалования. Она засмеялась, прижалась лбом к его груди. Он поцеловал её макушку. — Пошли? — сказал он. — Пошли, — ответила она, и в её голосе не было ни тени сомнения. Шахин неторопливо вёл машину. Руки уверенно лежали на руле, а в зеркале заднего вида то и дело мелькали глаза — он следил не только за дорогой, но и за тем, как на заднем сиденье Лейла украдкой улыбалась. Рядом с ним — Наре. Она держала в руках небольшой букет и то и дело поглядывала на Кайю через плечо. Но ничего не говорила — просто тихо радовалась. Сзади было совсем иначе. Будто время шло не вперёд, а наоборот — замирало в этих коротких взглядах, в скользящих по пальцам касаниях, в тяжёлом дыхании. Кайя сидел рядом с Лейлой, его рука лежала поверх её. Он почти не двигался, будто боялся потревожить этот хрупкий миг. Он неотрывно смотрел на неё — на платье, на шею, на её тихую, волнительную улыбку. — Ты всегда так будешь на меня смотреть? — тихо спросила Лейла, не поворачивая головы. — Если ты всегда будешь так выглядеть, — ответил он, — мне придётся смотреть. Чтобы не сойти с ума. Она рассмеялась. Легко. Счастливо. — У тебя всё ещё перехватывает дыхание? — Каждую чёртову секунду, — хрипло выдохнул он и сжал её пальцы. Наре обернулась, усмехнулась. — Может, вы уже поженитесь прямо здесь, на заднем сиденье? — шутливо бросила она. — Пока Шахин ищет парковку. — Если она скажет “да”, — без улыбки сказал Кайя, всё ещё глядя на Лейлу, — я готов. — Кайя… — она опустила глаза, — я уже сказала “да”. — Скажи ещё раз. Просто… просто скажи. Она подняла на него глаза. Чистые, тёплые, в них было столько любви, что у него сжалось всё внутри. — Да. Я выхожу за тебя. Не передумала, не жалею. И не боюсь. Он потянулся и осторожно поцеловал её в лоб. Долго, сдержанно, будто клялся без слов. Шахин тем временем притормозил у входа. Наре выскочила первой, от волнения забыв даже сумку на сиденье. Шахин усмехнулся, вытащил её и догнал жену. — Готова? — шепнул Кайя, помогая Лейле выбраться из машины. Она кивнула. Пальцы всё ещё дрожали, но в глазах не было ни капли страха. Только свет. Он подал ей руку, и она вложила свою в его. Как будто всегда так и было. Перед ними — ступени, двери, люди в зале. Но всё это было неважно. Важно было только одно: они шли туда вместе. Зал был почти пуст. Всё произошло так быстро — без гостей, без лишнего шума, только они и двое свидетелей. Лейла, дрожа, стояла рядом с Кайей, сжимая его руку, будто он был её якорем в этом стремительном моменте. Слова регистратора звучали глухо, как будто через воду. Она слышала лишь отрывки. “Согласны ли вы…”. “Желаю счастья…”. “Муж и жена…”. Но сердце её било так громко, что заглушало всё остальное. — Кайя Альбора, вы согласны взять в жёны Лейлу Хасаноглу? Он не смотрел на регистратора. Только на неё. Прямо в глаза. — Да, — твёрдо, без тени колебаний. У Лейлы в груди что-то сорвалось вниз. Как будто сердце на секунду перестало биться, а потом снова пошло, но уже по-другому. Не как раньше. — Лейла Хасаноглу, вы согласны взять в мужья Кайю Альбору? Она сделала вдох, потом ещё один. И сказала — с той самой дрожью, с тем самым дыханием: — Да. В зале стало совсем тихо. Даже Шахин и Наре притихли. Это “да” будто вырезало всё лишнее из пространства. — Объявляю вас мужем и женой. Кайя подошёл ближе. Он не стал тянуться к губам — слишком много было сдержанности в его взгляде. Он просто взял её лицо в ладони, аккуратно, трепетно, и поцеловал в лоб. И в этом было всё. Клятва. Любовь. Дом. Она закрыла глаза. Прижалась лбом к его груди, дыша его запахом, его кожей, этой рубашкой, которую он надел ради неё. — Мы правда это сделали? — прошептала она. — Поздно отступать, — усмехнулся он, чуть прижимая её ближе. — Теперь ты официально моя. — Я всегда была твоей. Шахин хлопнул в ладоши, и Наре захлопала вместе с ним, смеясь. — Ну что, поехали домой, новобрачные? Кайя посмотрел на Лейлу — она всё ещё смотрела на него. Глаза блестели. От счастья. От чего-то, что не описать словами. На мгновение он замер, как будто боялся дышать, чтобы не спугнуть этот редкий миг — её, такую настоящую, его. Его жена. Он подался к ней ближе, обнял за талию и наклонился чуть к уху: — Пойдём домой, Лейла. Переоденемся. А потом — пойдём отмечать. Она улыбнулась, задорно прищурившись. — А если я не хочу снимать платье? Он хмыкнул, прижимая её крепче. — Тогда мне придётся снять его самому. — И тут же, чтобы сбить с неё эту хищную искру в глазах, добавил, будто невзначай: — Осторожно, не при Наре. — Поздно, — фыркнула Наре с переднего сиденья. — Мы всё слышим. Шахин повернулся и поднял палец: — А мы, между прочим, взрослые люди! Но вы можете потерпеть чуть-чуть — хотя бы до того, как мы доедем. Кайя покачал головой, но был слишком счастлив, чтобы поддеть их всерьёз. Он взял Лейлу за руку, помог ей сесть в машину, как будто это был вовсе не конец дня, а его начало. Она устроилась рядом, поджав ноги, и тихо положила голову ему на плечо. Он притянул её ближе, не заботясь, что кто-то смотрит. Она больше не невеста, она — жена. И ему было плевать, кто что скажет. Машина тронулась с места. Солнце медленно клонилось к закату, красный свет падал на её ресницы, на белое платье, на их сцепленные пальцы. Лейла тихо вздохнула. — А если завтра мы проснёмся и поймём, что всё это был сон? — Тогда я засну с тобой ещё раз, — ответил он. — И буду спать до тех пор, пока ты не скажешь: “Просыпайся, муж мой.” Она тихо рассмеялась, и его сердце снова сжалось — от той самой боли, что приходит только с любовью. Глупой, неловкой, настоящей. — Ты ведь знаешь, — прошептала она, не отрывая взгляда от дороги, — я никуда не уйду. — Я знаю, — так же тихо сказал он. — Но я всё равно буду держать тебя, Лейла. На всякий случай. Они переоделись быстро, но тщательно. Лейла вышла из спальни в алом платье, которое обтягивало её фигуру, словно вторая кожа. Тонкие бретели, открытая спина, разрез до середины бедра — в нём было всё: и дерзость, и утонченность. Кайя застыл в проёме двери, глядя на неё. Глаза скользнули по её ногам, по талии, по ключицам, к которым хотелось прикоснуться губами. Он выдохнул, как будто не ожидал, что красный может быть таким… опасным. — Ты уверена, что мы просто идём отмечать, а не сводить меня с ума? — хрипло спросил он. — А ты уверен, что выдержишь? — Лейла лукаво подняла бровь, поправляя серёжку. Он подошёл ближе, провёл пальцами по её талии, слегка сжал бедро через ткань. Хотелось сорвать с неё это платье, как он сорвал то, белое. Но сейчас — другая ночь. Другая игра. Они теперь муж и жена. И даже в этом было больше страсти, чем в любой ссоре. Бар оказался уютным, стильным. Никакой лишней суеты — только тихий джаз, тёплый свет и редкие посетители. Наре с Шахином уже сидели за столиком у окна. Наре заметила их первой и хлопнула в ладоши: — Невеста в красном? Кто-то хочет украсть шоу, — поддразнила она, когда Лейла приблизилась. — Она уже украла, — ответил Кайя, не отводя взгляда от жены. Они сели рядом, Кайя положил руку на спинку стула Лейлы, чуть касаясь её плеча. Она то и дело чувствовала, как он скользит пальцем по её коже, как будто даже сейчас не мог насытиться. И она тоже. Каждое прикосновение отзывалось внутри жаром. Шахин поднял бокал: — За молодых! За любовь, за дерзость и за то, чтобы никакие загсы и кольца не сделали ваши чувства скучными! Они чокнулись. Смех. Лёгкая музыка. И снова те взгляды, те короткие касания под столом — тайные, жгучие, будто между ними всё ещё висело то самое: голод, неутолённый, запретный, жадный. Кайя наклонился к уху Лейлы, горячо выдохнул: — Когда мы уйдём? Она повернулась, прижалась губами к его щеке. — Когда ты уже не сможешь ждать. Они отмечали по-настоящему. Без поз и условностей. Как будто вся напряжённость последних недель, страх, сдержанность, запреты — всё рухнуло в одну секунду. Смеялись, дразнили друг друга, делали глупые тосты. Наре рассказывала, как Кайя в детстве сбежал со свадьбы её куклы, потому что “она слишком много говорила”. Лейла держалась за живот от смеха, утирала слёзы, а Кайя мотал головой и целовал её в висок. В какой-то момент Шахин поднялся: — Пойдём, брат. Покажем, кто из нас настоящий мужчина. Там бильярдный стол пылится. Кайя поднялся, провёл пальцами по плечу Лейлы: — Ты как, королева в красном? Дашь мне уйти на пару минут? — Только если выиграешь, — усмехнулась она. Он склонился и поцеловал её в висок: — А если проиграю — заберу у тебя платье. — Тогда проигрывай скорее, — отозвалась она, бросив на него взгляд из-под ресниц. — Смотри, как красиво играют, — тихо сказала Наре, опершись подбородком на ладони. Её взгляд скользил между Кайей и Шахином, которые то напряжённо вымеряли удар, то посмеивались друг над другом. — Угу, — Лейла улыбнулась, следя, как Кайя наклоняется над столом.  Наре украдкой взглянула на неё, прищурилась с улыбкой: — Ты счастлива? Лейла кивнула. Спокойно, по-настоящему. — А ты? — спросила в ответ. — Конечно, — засмеялась Наре. — У меня сумасшедший муж, маленький ребёнок и брат, который женился на беглянке. Как не быть счастливой? Обе рассмеялись. Наре чуть подалась вперёд, серьёзно взглянула на бокал, крутанула его между пальцами: — Но, если честно… вас уже ищут. Всюду. И Альбора, и ваша семья. Лейла чуть замерла, но потом пожала плечами: — Мы ничего плохого не сделали. — Я знаю, — мягко кивнула Наре. — Но ты же понимаешь, в какой семье ты теперь. В какой семье была. И как быстро слухи разносятся. Один звонок — и они здесь. Особенно если кто-то что-то проболтается… — Кто? — Лейла приподняла бровь. Наре сделала вид, что испугалась: — Конечно не я! Но ты же знаешь Шахина. У него язык длиннее, чем у Кайи терпение. — У Кайи есть терпение? — нарочито удивилась Лейла. Обе снова засмеялись, а в этот момент Кайя, метко ударив по шару, отступил назад и поймал её взгляд. Он видел её смех. Видел, как она светится. И в груди снова что-то защемило от любви и чего-то почти безумного. Он наклонился к Шахину и что-то сказал — тот согласно кивнул. — У Кайи есть терпение? — с преувеличенным удивлением спросила Лейла, сделав большой глоток своего коктейля. Наре прыснула со смеху, прикрывая рот ладонью. — Это ты серьёзно? Ты видела, как он смотрит, когда кто-то просто смотрит в твою сторону? У него терпения хватит ровно на то, чтобы не врезать сразу. Но не надолго. Лейла улыбнулась. Глаза её искрились — игриво, по-настоящему счастливо. — Вот и я думаю, что нет у него никакого терпения. Просто держит себя в руках… пока может. Они обе снова рассмеялись. В этот момент Кайя, отступив от бильярдного стола после точного удара, поймал её взгляд. Увидел её смех. Увидел, как она вся — свет, живая, сияющая, будто внутри неё маленькое солнце. И всё внутри у него дрогнуло: от любви, от необъяснимой нежности… и желания защитить. Он чуть прищурился, будто спрашивая: «О чём вы там смеётесь?» Лейла лишь легонько повела плечом, делая вид, что ни при чём. Хотя губы всё ещё тронула усмешка. И он не отрывал глаз. Он просто стоял и смотрел. Но вдруг всё изменилось. Двое мужчин — наглые, чересчур уверенные в себе, с пустыми ухмылками и намёками на слишком дорогие духи — подошли к их столику. Один — с широкой, неприятной улыбкой, сразу заговорил: — Привет. Мы бы хотели вас угостить. Красивым девушкам не стоит сидеть одним. Лейла даже не повела бровью. Её голос остался спокойным, но в нём уже стучало раздражение: — Уйдите. Сейчас. — Да не кипятись ты, красотка, — вмешался второй, нагло разглядывая Наре. — Один бокал. Что за мир, в котором нельзя даже познакомиться? — Поверьте, — холодно сказала Наре, — вам лучше уйти. Пока не поздно. Первый только хмыкнул, облокотившись на стол. — Мы же просто хотим пообщаться. Это что, теперь тоже грех? И в этот момент — будто по команде — Кайя и Шахин повернулись. Резко. Молча. Их взгляды прожгли пространство между столами. И замерли на мужчинах. Лейла заметила это первой. Она уже знала, что сейчас будет, и не хотела сцены. Хотя, внутри что-то приятно кололо — он видел. Он всегда замечал. Она встала. Медленно, но уверенно. — Советую вам бежать отсюда, — сказала она, глядя прямо в глаза тому, кто был поближе. В голосе не было угрозы. Но было предупреждение. Наре поднялась следом, облокотившись рукой о край стола: — Поверьте, она не шутит. И я тоже. Двое мужчин не сразу поняли, что происходит. Но увидев, как Кайя и Шахин уже идут к ним — спокойно, без суеты, но так, что мурашки бежали по коже, — всё стало ясно. Один из них сглотнул, отступил, дёрнув друга за рубашку: — Ладно, извинились. Уже уходим. — Вот и умнички, — тихо пробормотала Наре. Они развернулись и поспешно скрылись в глубине зала. Кайя подошёл к Лейле. Схватил её взгляд. В его глазах всё ещё полыхало — не от злости, а от кипящей ревности и невыносимого желания держать её ближе. Ближе, чем позволял этот бар. — Всё хорошо? — хрипло спросил он. Она кивнула, прижавшись к нему плечом. Голос у неё был ласковый, но с лёгкой усмешкой: — У нас с Наре получилось даже раньше, чем у вас. Шахин тихо засмеялся: — Ну хоть кто-то умеет решать дела без разбитых бутылок. Кайя покосился на него, но губы предательски тронула улыбка. — Следующий, кто подойдёт, — тихо сказал он, — пусть даже зажмурится перед этим. — Я возьму с собой табличку, — усмехнулась Наре. — «Замужем. Муж псих. Не подходить». — Подходит под обоих, — добавила Лейла, и они рассмеялись. Кайя снова посмотрел на неё. Улыбка, тени ресниц, её рука, лежащая на его груди. Она снова стала его. По-настоящему. Женой. Женщиной, ради которой он сорвёт небо, если потребуется. — Пойдём отсюда? — шепнул он ей. — Я уже хочу быть с тобой… без этих всех. — А я думала, ты ещё хочешь поиграть, — прижалась она ближе. — У тебя, кажется, был счёт впереди. — Всё, что я хочу — увести тебя. Туда, где никто не посмеет смотреть, кроме меня. — Тогда веди. Они вышли из клуба под тёплый ночной воздух, всё ещё смеясь. Лейла держала руку Кайи, её щеки слегка порозовели от коктейля и смеха. Наре обняла Шахина за талию, перекидывая сумочку через плечо. — Вот это вечер, — выдохнула она, — мне кажется, я десять лет не веселилась так. — Только десять? — усмехнулся Шахин. — Уверен, последний раз ты так смеялась, когда я поскользнулся в бане. — Потому что это было легендарно, — подмигнула Наре. Они разделились у стоянки. Две машины — Лейла с Кайей в одной, Наре с Шахином в другой. Поцеловались, переглянулись, условились ехать домой — к ним. Общий вечер ещё не заканчивался. Кайя завёл двигатель. Машина мягко тронулась с места, вписываясь в ночную тишину. Лейла сняла туфли и засмеялась: — Знаешь, что я люблю больше всего? — Когда я вожу? — не отрываясь от дороги, спросил он. — Когда ты рядом. И когда ночь, и у нас впереди только мы. Без всех. Кайя краем глаза посмотрел на неё. Она сидела, поджав ноги, глядя в окно — и в то же время чувствовала его каждой клеточкой. Он протянул руку, положил ладонь ей на бедро, чуть сжал. — Сейчас только мы, Лейла. Их фары скользили по асфальту. Впереди ехала вторая машина — Шахин с Наре. Всё было спокойно. Почти идеально. Пока не появились они. Сначала — одна машина. Затем вторая. Обе вынырнули из-за поворота, будто из тьмы. Без сигналов, без предупреждения. Просто резко встали на обе полосы перед ними, блокируя путь. Кайя резко нажал на тормоз, крепко удержав руль. Машина дёрнулась. Лейла инстинктивно схватилась за панель. — Что за… — начал он, но Лейла уже смотрела вперёд широко распахнутыми глазами. — Это… это машина моего отца, — прошептала она. — И вон та — это Мерта. Кайя уже всё понял. Из одной машины вышли трое мужчин. Из второй — ещё двое. Они шли быстро, целеустремлённо. Один из них держал в руке телефон, как будто снимал или был на громкой связи. Лейла узнала силуэт отца сразу. Высокий, в пальто, даже в этой духоте. Его лицо было напряжённым, губы — сжаты. Из второй машины вышел Мерт. Его взгляд скользнул по лобовому стеклу, и он увидел её. Лейлу. С Кайей. В одной машине. Слишком близко. Слишком счастливыми. Кайя схватил Лейлу за руку, не выпуская из-за руля вторую. — Ни слова. Сиди рядом. Всё будет нормально, — тихо, но жёстко. Из машины Наре и Шахина тоже начали выходить. Наре мгновенно узнала отца Лейлы. Замерла. Шахин обошёл капот, встал чуть впереди, рядом с машиной Кайи, как бы заслоняя её. — Что это, чёрт возьми? — прошипел он.  — Отец Лейлы. — коротко сказал Кайя, опуская стекло. Отец Лейлы подошёл ближе. Мерт — следом, но чуть позади. В глазах у мужчины было всё: боль, гнев, гордость. — Лейла, — твёрдо сказал он. — Выйди из машины. Сейчас же. Лейла не шелохнулась. Сидела, глядя прямо на него. — Ты сбежала. Ты знаешь, что ты сделала? — Да, — наконец ответила она. Голос был ровный. — Я вышла замуж. — Не за него, — рявкнул отец, кивая на Кайю. Кайя встал. Медленно, спокойно, закрывая за собой дверь. Он был спокоен только внешне. Внутри в нём пульсировало напряжение, как перед взрывом. — Скажи, что это не правда, — сказал отец Лейлы, глядя ей в глаза. — Что он тебя заставил. Что ты просто… испугалась. — Это моя жизнь, — твёрдо сказала Лейла. — И я выбрала его. Мерт рванулся вперёд, но отец поднял руку, останавливая его. — Вы оба поедете со мной, — сказал он. — Это не обсуждается. У нас всё подготовлено. Брак этот будет аннулирован. Всё закончится этой ночью. — Нет, — ответила Лейла. Она открыла дверь и вышла сама. В платье, босиком, с туфлями в руках. И стала рядом с Кайей. Взяла его за руку. — Мы не поедем. Отец Лейлы застыл, будто не верил своим глазам. Мерт за его спиной нервно шагал из стороны в сторону, пальцы сжаты в кулаки, будто вот-вот сорвётся. — Лейла, — голос отца стал холоднее, почти судейским. — Ты — дочь судьи. Ты должна знать, что такое честь. А ты вышла за человека, у которого кровь на руках. Ты думаешь, я позволю, чтобы моя дочь носила его фамилию? Кайя чуть склонил голову. Он не отводил взгляда, не двигался, но стоял перед Лейлой, прикрывая её телом. Его голос прозвучал почти спокойно: — Я бы советовал не говорить так о моей жене. И не забывать, кто перед вами. — Я прекрасно помню, кто ты. Альбора, — с презрением бросил отец. — Преступный клан, живущий по своим законам. в этот момент — словно по тайному сигналу — на обочине появились ещё машины. Несколько. Из них выходили люди. В деловых костюмах, с серьёзными лицами. Альбора. Джихан шёл первым. Позади — Кадир и ещё двое. Без лишних слов. Без лишних жестов. Их присутствие было тишиной, которая говорит громче крика. Отец Лейлы обернулся, заметив их, и побледнел. Он знал: это уже не разговор один на один. — Вы что, думаете, я испугаюсь вас? — прошипел он. — Думаете, ваши игры с властью, с деньгами, с оружием могут заткнуть мне рот? — Нет, — спокойно ответил Джихан. — Мы просто хотим, чтобы ты понимал: она сделала выбор. Свободный. Перед людьми. Перед Богом. Перед законом. — Этот «брак» — ошибка! — выкрикнул отец, повышая голос. — Его не будет. Я этого не позволю! Мерт, не выдержав, шагнул вперёд: — Убери от неё руки! Она не для тебя! Ты воспользовался моментом, украл её! Ты… Кайя молча поднял голову. Его взгляд был ледяной. Он даже не шевельнулся — и в этом было что-то опасное. — Я предупреждал, — сказал он тихо, — если ты ещё раз так скажешь, я забуду, что сегодня праздник. — Это не конец, — рявкнул отец, обращаясь к Джихану. — Вы думаете, всё закончится свадьбой? Мы поднимем прессу. Мы добьёмся аннулирования. Мы подадим в суд. — Ты не первый, кто так говорит, — мягко сказал Джихан. — Но ещё ни один не дошёл до конца. Тишина. Напряжение повисло, как перед грозой. Лейла шагнула вперёд. Она держала Кайю за руку, не отпуская. — Если вы любили меня, — сказала она отцу, — дайте мне жить. Я не ваша собственность. И я не девочка. Я женщина. И я выбрала, с кем мне быть. Хотите, ненавидьте. Но я не уйду с вами. Мерт выдохнул резко. Отец — словно окаменел. А потом, в одно короткое, резкое движение… вытащил пистолет. Прицельно. В Кайю. С расстояния в несколько шагов. — Убери от неё руки, — прошипел он, лицо перекошено от боли. — Сейчас же. Или клянусь, я… Но он не успел закончить. Щелчки — как волна. За долю секунды воздух наполнился металлическим звуком затворов. Кайя не шелохнулся. Но Шахин уже был перед ним, пистолет наготове. С другой стороны шагнул Джихан, его оружие смотрело точно в грудь отца Лейлы. Наре встала чуть в стороне, заслоняя Лейлу собой, её рука сжала плечо младшей женщины. — Опусти, — бросил Джихан холодно. — Немедленно. — Убери своих, — гаркнул отец Лейлы, не опуская оружия. — Или я застрелю его прямо здесь. На твоих глазах. Он испортил ей жизнь! — Он дал ей выбор, — отрезал Джихан. Со стороны машин Лейлы выскочили ещё двое — мужчины с оружием, вероятно, из его охраны. Те тут же нацелились на Альбору. Но и за спиной Джихана из машин начали выходить люди. Спокойные. Уверенные. Каждое движение — отрепетировано годами. Пистолеты — без колебаний. Альбора. — Только дай повод, — сказал Шахин, глядя на отца Лейлы, будто на мишень. — Один. Единственный. Лейла стояла, не отводя взгляда от отца. Даже не дышала. А Кайя не отступал. Он смотрел в глаза тому, кто держал его на мушке, и не моргал. И тогда всё случилось за долю секунды. Выстрел. Резкий, как удар плетью. Без предупреждения. Без слов. — Нет! — крикнула Наре, чей голос разрезал воздух. Лейла рванулась вперёд. Инстинктивно. Мгновенно. Неосознанно она заслонила собой Кайю, будто в последний момент её тело само сделало выбор, опередив разум. Ей не нужно было думать. Она просто знала — он не должен пострадать. Кайя успел поймать её. Обхватил обеими руками, крепко прижал к себе. Её тело резко врезалось в его грудь, и он в панике сжал её, как ребёнка, как что-то родное и невыносимо хрупкое. — Лейла! — выдохнул он. Он зажал её голову у себя под подбородком, закрывая от всего. Но слишком поздно. Он почувствовал, как её тело обмякло в руках, как дыхание сбилось, как горячее начало пропитывать ткань между ними. Он отстранился, лишь чуть-чуть, чтобы взглянуть на неё. Алая ткань её платья темнела, становилась бордовой. Кровь. Реальная, липкая, тяжёлая. Она вытекала из неё, пропитывая его рубашку, его руки. — Чёрт… Лейла, нет… — Он едва не задохнулся. — Нет, нет… Она смотрела на него. Слёзы уже стояли в её глазах — не от страха, не от боли. От чего-то другого. Предчувствия. Спокойного, смертельно ясного осознания. — Кайя… — её голос был тихим. Как будто они остались вдвоём, вдали от всего этого кошмара. — Всё… закончится? Он покачал головой. Дико, резко. — Нет, слышишь? Нет! Ничего не закончится. Ты не оставишь меня, Лейла. Ты не смеешь… Она улыбнулась — бледно, почти прозрачно. — Кайя… не плачь. Мне… мне не больно. Правда. Он зажал её рану рукой, сильно, как мог, отчаянно надеясь, что это поможет. Кровь продолжала течь, упрямая, как её характер. — Ничего не говори. Ничего, Лейла. Просто молчи, прошу, прошу тебя… Вокруг была паника. Кто-то закричал: — Вызовите скорую! Быстро! Мужчины Альборы держали пистолеты, но больше никто не стрелял. Отец Лейлы был обезоружен, скручен. Его удерживали двое людей — Шахин и Джихан, у обоих в глазах горела ярость. Но никто не подошёл к Кайе и Лейле. Никто не осмелился. Они были как в коконе, в отдельно существующем пространстве, где остались только двое. — Кайя… — прошептала она, слабея. — Если это конец… Я люблю тебя. До безумия. Если сегодня мой последний день… если я не проснусь завтра… Знай, я любила в этой жизни только тебя. Только тебя. Кайя вцепился в неё, как утопающий. — Не смей, слышишь? Не смей говорить это. У нас… должны быть дети. Ты обещала. Мы с тобой. Всегда. Не смей умирать. Я умоляю… Он плакал. По-настоящему. Без стыда. Без страха. Кровь не останавливалась. — Я… столько всего хотела рассказать тебе, — выдохнула она. — Столько… — И расскажешь. — Его голос дрожал, но он цеплялся за него. — Всё расскажешь. Только держись, Лейла. Ты сильная. Моя девочка. Сильнее всех. Ты не сдашься, слышишь? Машина с мигалками уже подъезжала, сирены резали тишину, кто-то кричал, срывая голос, кто-то звал на помощь. Но для Кайи всё вокруг исчезло. Шум, движение, чужие голоса — всё стало глухим, будто заглушенным ватой. Был только он. И она. Его Лейла. Она посмотрела на него — слабым, ускользающим взглядом. Её губы дрогнули, будто с трудом выговаривая слова: — Кайя… обещай… обещай… что… мы встретимся… в следующей жизни? Её голос был едва слышен, словно ветер — тёплый, прощальный, как последний вздох лета. Он резко замотал головой, дрожащей рукой сжимая её лицо, пытаясь удержать её здесь, рядом. — Нет… нет, Лейла. Не смей. Не говори так. Я… я не прощу тебя, слышишь?! Не смей оставить меня! Его голос сорвался на крик. Он держал её, как мог, всем телом, будто хотел силой не дать ей уйти. Она приподняла пальцы и дотронулась до его щеки. Слабо, как шелест. Слеза скатилась по её виску. — Обещай… умоляю… И тогда Кайя, сдавшись страху, горю, боли, сильнее любой пули, сдавленно прошептал: — Обещаю. Чёрт возьми, Лейла… Обещаю… И в тот момент она выдохнула. Медленно. Тихо. Глубоко. Как будто отпустила. Как будто доверила ему своё сердце — навсегда. Её глаза закрылись. Он сразу понял. И закричал. От боли. От отчаяния. От ужаса. Это был не просто крик — это был стон животного, потерявшего половину души. Это был крик человека, который не знает, как жить, если её больше нет. — Лейла!  Он обхватил её ещё сильнее, прижимая к себе, как будто мог вдохнуть в неё жизнь. Слёзы хлестали из его глаз, он не чувствовал больше ничего — ни боли, ни страха, ни времени. — Вернись… прошу… прошу тебя… Но Лейла молчала. Только её кровь всё ещё пропитывала его руки. Он обнимал её. И не отпускал. Просто сидел посреди этой холодной земли, где ещё пару часов назад раздавалась музыка, смех, поздравления, и держал на руках её тело. Лейла лежала, запрокинув голову ему на плечо, безжизненная, как сломанная кукла, с закрытыми глазами. Алое платье прилипло к её телу, пропитанное кровью. Волосы растрепались. Кожа начала холодеть. Но Кайя всё равно не отпускал. Он держал её так, как будто мог вдохнуть в неё жизнь, вернуть дыхание, сбить с пути смерть. Он не кричал больше. Он просто прижимал её к себе, пока слёзы лились по его лицу, пока руки сжимали её слишком сильно, будто если разожмёт — она уйдёт. Он гладил её по волосам, целовал в висок, шептал: «Ты со мной, слышишь? Ты просто спишь. Всё хорошо. Всё хорошо, любимая. Я здесь. Мы дома. Мы дома, Лейла. Мы в безопасности». И никто не осмеливался его тронуть.  Никто. Даже Джихан стоял в стороне, опустив голову, с дрожащими руками. Наре плакала, закрыв рот рукой. Шахин сжал челюсть, но не двигался. Ни один человек не подошёл ближе, потому что Кайя держал её так, как будто готов был убить любого, кто попробует её забрать. Скорая стояла рядом. Врачи растерянно переглядывались. Один попытался подойти, но Кайя повернулся и закричал: «Не трогайте! Я сказал, не смейте!» Голос сорвался. Это был не крик, это было животное рычание. В нём не было слов — только боль. Только потеря. Только пустота. — Она умерла у меня на руках, — прошептал он, — прямо здесь. На этом проклятом месте. В день нашей свадьбы. В самый счастливый день. Вы понимаете, что вы сделали?.. Он не знал, к кому обращается. Просто говорил. Просто выдыхал всё, что внутри. Он дрожал. Руки устали. Тело ныло. Но он не отпускал её. Потому что если отпустит — значит всё. Значит она ушла. Навсегда. А он не был готов. Он не мог. Люди начали подходить ближе. Кто-то уже хотел осторожно отнять у него тело. Но Кайя завопил, срывая голос: — Не трогайте её! Не смейте! Она моя! Она моя, вы слышите?! Она ещё тёплая… она со мной… не трогайте! Он качал её, как ребёнка. Шептал ей: «Ты обещала мне танец… ты обещала, Лейла… У нас должны были быть дети… дом… жизнь…» Он наклонялся к ней, гладил по щеке, по губам. Его руки были в крови, в её крови, но он даже этого не замечал. Он продолжал говорить, бормотать, срываясь на всхлипы, повторяя её имя. Как будто одно только имя может вернуть её назад. Вокруг всё стихло. Свадьба исчезла. Люди стояли, словно в тумане. Кто-то молился. Кто-то плакал. Кто-то просто отвернулся. Но все знали — Кайя не отпустит её, пока сам не рухнет. Пока не истощится окончательно. Пока смерть не заберёт и его тоже. В тот день умерли двое. Просто одна перестала дышать. Кайя не жил. Он был — телом. Он не говорил, не ел, не спал. Он сидел рядом с ней до последнего, пока его силы окончательно не отказали. Тогда Джихан и Наре — вместе, вцепившись в него — попытались оттащить. Но он бился. Он выл, как зверь. Он царапал землю, пытаясь остаться с ней. Пока ему не вкололи что-то. Что-то, что его отключило. Что его, как мешок, забрали с этого проклятого места, где она умирала в его руках. Он не помнил, как прошли эти дни. Как одевался, как дышал. Всё было в тумане. Всё — как будто не с ним. Его усыпляли. Кормили, поили через силу. Врач приходил каждый день. А он молчал. Он просто смотрел в одну точку. В глаза тому вечеру. Тому моменту, когда она ещё шептала ему: «Обещай…» На похоронах Кайю вывезли почти насильно. Он не хотел ехать. Он не верил. Он всё ещё ждал, что Лейла просто… проснётся. Войдёт в дом. Позовёт его по имени. Скажет: «Ты опять не снял ботинки…» На кладбище он стоял, весь в чёрном. Как тень. Его руки дрожали, но он не плакал. Он просто смотрел, как опускают её в землю. Как алую ткань обрывает мокрая глина. Как всё, что было любовью — превращается в могилу. Он стоял, пока все ушли. Пока Наре не прошептала, едва сдерживая себя: — Кайя, пожалуйста… Но он не слушал. Он остался. До ночи. Один. Сел на холодную землю и смотрел на камень. Он говорил. Тихо, хрипло, будто не ему принадлежал этот голос. — Ты не можешь так… Не ты. Не со мной. Ты должна была жить… Мы должны были жить, Лейла… Чёрт возьми, зачем ты закрыла собой меня?.. Почему, Лейла… Почему ты меня спасла?.. Он положил руку на землю. Сжал её так, будто под пальцами была не трава, не почва, а её пальцы. — Возьми меня с собой… если ты ушла — зачем оставила меня здесь?.. Я не могу… слышишь, не могу. Он звал её. Шептал, умолял, стучал по этой проклятой земле. Он говорил с ней, как будто она рядом. Как будто всё ещё слышит. Ночь давно накрыла кладбище, но он не ушёл. Его не интересовал ни холод, ни ветер, ни время. Только могила. Только она. Он вернулся домой, будто в пустую коробку. Дом, в который они должны были войти вместе — в день свадьбы, в ночь, которая должна была быть первой их ночью как мужа и жены. Но Кайя вошёл один. Неся в себе только её запах. Её образ. Её смерть. Он закрыл за собой дверь, и тишина, что обрушилась, ударила сильнее любого выстрела. Он облокотился на стену в прихожей, закрыл глаза — и сразу увидел её. Такой, как в то утро. Смеющуюся. В его рубашке, босиком, волосы растрёпаны, глаза ещё сонные, а губы уже язвительные.  — Ты опять проспал, Альбора, — говорила она, налегая на его имя, будто дразнила. — Что я буду делать с таким мужем? Кайя резко открыл глаза. Сдавленно втянул воздух, будто его не хватало. — Ты уже ничего со мной не сделаешь, — прошептал он. — Потому что тебя больше нет. Он пошёл в спальню. Остановился у кровати, где всё ещё лежала белая рубашка, которую она вчера держала в руках, помогая ему надевать. Он присел. Коснулся её, осторожно, как будто это была она. — Лейла… — только и смог вымолвить. Он сел на пол, обняв эту рубашку, как будто обнял её. И зашептал. Он знал её голос наизусть. Он слышал его в голове — каждую интонацию, каждый смешок, каждую грубость, каждую нежность. — Я помню, как ты говорила «не трогай меня, Кайя», а через секунду сама ко мне прижималась… Помню, как ты щурилась, когда свет падал на подушку… и как морщила нос, когда я не брился… Ты всегда жаловалась на мою щетину, но каждый раз тянулась губами к щеке. Почему ты ушла, Лейла? Почему мне не дали умереть вместо тебя?.. Он прижался лбом к её вещи. Глаза налились слезами, но он не плакал — он просто дышал сквозь рыдания. Тело содрогалось от напряжения. Внутри всё кричало. Ночью он не лёг на кровать. Он остался на полу. Сидел, пока темнота не стала невыносимой. В какой-то момент он просто лёг рядом с её платьем. Алым. Пропитанным её кровью, которое он не отдал. Он сжал его в руках и прошептал: — Ты обещала быть со мной до конца… Это не конец, слышишь?.. Это не конец… я найду тебя. Где бы ты ни была, Лейла. Я приду. Я вырву тебя из смерти, если смогу… Он не спал. Он молчал. Он жил только для того, чтобы помнить. Потому что забыть — было равносильно предательству. В последующие дни его дом наполнился голосами. Кто-то приносил еду, кто-то тихо убирался, кто-то садился рядом, надеясь, что он заговорит. Наре приходила первой. Села напротив него и смотрела долго. Он сидел у окна, глядя в пустоту. Его лицо было недвижимо, губы сухие, глаза красные. Наре молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не осмеливалась приблизиться. — Кайя… — выдохнула она наконец. — Нам всем больно. Но ты… ты… Он не посмотрел. Не дрогнул. — Если бы ты её знал, — глухо сказал он, — ты бы понял, что всё остальное не имеет смысла. На следующий день пришла Алья, его невестка. Молодая, хрупкая, с добрыми глазами. Она принесла чай, тихо поставила чашку рядом, осторожно, будто боялась разрушить что-то хрупкое вокруг него. — Кайя, ты должен хотя бы поесть. Ты выглядишь… — Она любила чай с жасмином, — перебил он, не глядя. — Но не сладкий. Говорила, что сахар — для тех, кто не умеет чувствовать настоящий вкус. —  Он усмехнулся коротко, горько. — А потом всегда подсыпала полложки, когда думала, что я не вижу. Алья ничего не сказала. Только тихо вышла, утирая слёзы рукавом. Потом был Джихан. Он долго стоял у дверного проёма, прежде чем вошёл. Присел рядом на корточки, заглянул ему в лицо. — Ты не один, брат. Мы рядом. Все. Мы тебя вытащим. Кайя посмотрел на него впервые за несколько дней. Долго. Пусто. — Не надо вытаскивать. Я там, где она осталась. Она умерла в алом платье, Джихан. В моих руках. В ту ночь, что должна была быть нашей.  Он стиснул кулаки. — Никто не знает, как это — держать в руках всё, что ты любил… и чувствовать, как оно становится холодным.  И все, кто приходил, поняли: он не просто в трауре. Он — в другой жизни. Где ещё есть Лейла. Он начал исчезать. Медленно, почти незаметно для тех, кто не знал его раньше. Для чужих он всё ещё был Альбора — холодный, собранный, с прямой спиной. Но те, кто его знал, видели, как он стал тенью себя. Сначала он убрал всё алое. Однажды просто встал, открыл шкаф, ящики, полки, и начал вытаскивать всё, что хоть отдалённо напоминало тот цвет. Рубашки, галстуки, постельное бельё, даже кожаный чехол для телефона — всё летело в мешки. Он рвал, кидал, выбрасывал. Дышал тяжело. Будто с каждым клочком ткани избавлялся от крика внутри. Но то платье… то единственное, в чём она ушла — он не смог выбросить. Оно лежало в коробке, тщательно завернутое. Пропитанное ею. Пропитанное смертью. Он держал его в руках, как святыню. Иногда просто сидел рядом, прикасался пальцами к подолу, будто боялся забыть, как она была реальна. С тех пор он больше не прикасался к оружию. Он, Кайя Альбора, которому с детства учили, как держать ствол, как выстрелить без колебаний, — теперь не мог даже смотреть на пистолет. Тот вечер превратил оружие в символ того, что он не смог защитить самое важное. Он отказался от охраны. От тренировок. Даже от охоты, на которую его звали родственники. Он просто уходил, если речь заходила об этом. Без слов. С мёртвым взглядом. Кофе он больше не пил. Потому что кофе он пил только с ней. Лейла иногда варила ему тайно дома и незаметно выносила ему, когда прятались в переулке.  Говорила, что настоящий вкус раскрывается только, если готовить с любовью. Однажды Джихан поставил перед ним чашку — из старой привычки. Кайя посмотрел на неё секунду и резко отодвинул. — Никогда. — сказал тихо. — Я больше не могу. Он больше не ходил в клубы. Не играл в бильярд. Теперь он проходил мимо заведений, где раньше были шум, азарт, сигаретный дым и её смех — и чувствовал, как в груди пустеет. Он отвернулся от всего, где осталась хоть тень её улыбки. Он потерял то, что не заслуживал — и знал это. Она была его спасением. Его глотком воздуха после долгого удушья. Его цветком среди бетонных стен. Её руки умели дотрагиваться до тех мест в его душе, которых он сам в себе не знал. И теперь этот цветок завял. Умер. У него в руках. На его глазах. Он не винил судьбу. Он винил себя. Кайя сидел на полу в гостиной Наре. За окном шёл дождь — мелкий, тёплый, почти незаметный. В воздухе пахло мокрой травой и чем-то детским: молоком, мягкими игрушками и ванилью из кухни. Маленькая девочка, крошечная, с пухлыми щёчками и тёмными глазами, такими же, как у него, сидела у него на коленях и игралась с пуговицей на его рубашке. — Дядя, а почему у меня такое имя? — спросила она, поднимая на него серьёзный, слишком взрослый взгляд. — Лейла. Он на мгновение застыл. Где-то в груди сжалось. Почти болезненно. Он отвёл взгляд в сторону, потом снова посмотрел на неё. Аккуратно убрал прядь волос с её лба. Она так на неё не похожа, но… имя звучало, как напоминание. Как щемящая музыка. — Потому что однажды в моей жизни был цветок, — тихо сказал он. — Очень красивый. Упрямый. Гордый. И… тёплый. Такой тёплый, что согревал даже самые холодные мои дни. Девочка слушала внимательно, как будто он рассказывал сказку. — Этот цветок знал, что я злой, упрямый и тяжёлый, — продолжал он. — Но всё равно оставался рядом. Даже когда я не заслуживал этого. Даже когда я всё разрушал вокруг. Она была рядом. А потом… Он сделал паузу, не справляясь с комком в горле. Девочка дотронулась до его щеки — маленькой ладошкой, детской и безусловной. Он покрыл её пальцы своими и на мгновение закрыл глаза. — Потом она ушла. Но не совсем. Потому что теперь ты — Лейла. Ты — её имя. И знаешь, что самое красивое в цветах? — Что? — прошептала девочка, прижимаясь ближе. — Они никогда не умирают совсем. Даже если исчезают, они живут в памяти. В запахах. В цвете. В ком-то новом. Как ты. Она кивнула. Что-то в её лице стало серьёзным, почти взрослым. Она обняла его за шею — крепко, как только могла. — Я буду хорошей Лейлой, дядя Кайя. Обещаю. Он не ответил. Просто прижал её к себе и закрыл глаза. А потом впервые за много месяцев позволил себе улыбнуться. Очень тихо. Очень слабо. Но в этом мгновении была жизнь. Он сидел на холодной земле, поджав ноги и опершись локтями на колени. Был вечер — с ветром, с тишиной, с запахом пыли и увядших цветов. Надгробие Лейлы стояло перед ним, почти потемневшее от времени. Рядом кто-то когда-то оставил свежие белые лилии — не он. Он больше не приносил цветов. Потому что знал: ничто не заменит ту, что лежит под этой плитой. Прошло уже столько лет. Целая жизнь. Он стал другим. Тише, жёстче, молчаливее. Альбора всё ещё оставалась за ним, но уже не в его голосе, не в плечах. Он больше не шёл первым — он просто шёл. Делал, что должен. Говорил, когда вынужден. Но не чувствовал. Не так, как раньше. — Лейла… — он произнёс её имя почти шёпотом, словно боялся, что ветер его унесёт. — Мне страшно. Он сжал кулак, на котором проступили синие вены. Глаза были сухими. Он разучился плакать — слишком давно. — Я забываю твой голос… Понимаешь? Когда закрываю глаза — не слышу. Только отрывки… обрывки… Будто ты отдаляешься. С каждым годом. С каждым днём. Он провёл пальцами по холодному мрамору, как по её щеке. Осторожно, будто боялся причинить боль. — А ещё… я боюсь, что забуду, как ты смеялась. Помнишь? Когда ты говорила, что я — самый невозможный человек на планете? — его голос дрогнул. — Мне казалось, я никогда не забуду. Но теперь… я помню, что ты была — счастьем. Но не могу вспомнить, как оно звучало. Он замолчал. Подул ветер. Где-то вдали зажглись фонари. Кто-то, может быть, проходил мимо, но не осмелился приблизиться. Потому что знали: это его место. Его время. — Я живу, Лейла. Но я не живу по-настоящему. Только существую. Потому что ты — моё настоящее. Моё “здесь и сейчас”. Моё “будет”. Моё “всегда”. Он облокотился лбом о камень. Глаза остались закрытыми. — Если ты где-то там, если слышишь… дай мне знак. Один. Маленький. Напомни мне тебя. Прошу. Молчание. Только ветер колыхал листву. Он ждал. Прошли годы. Дом, где когда-то звучал её смех, давно опустел. Родители Лейлы не смогли остаться в городе, где всё напоминало им о дочери — о её голосе на кухне, о её платьях на спинке стула, о следах босых ног в саду. Они уехали. Слишком много боли, слишком мало сил. Но один человек остался. Кайя. Он не покинул ни улицу, где она жила, ни город, где впервые увидел её глаза. Он мог уехать, мог забыться — но остался. Потому что память о ней была его последним якорем. Он больше никогда не полюбил. Он пробовал жить — честно, изо всех сил. Снова работал, снова дышал. Улыбался племяннице, носившей её имя. Иногда казалось, что он справился. Что время лечит. Но каждый год в день её смерти, он уходил с утра. И не возвращался до ночи. Он сидел возле её могилы. В той самой белой рубашке, которую больше не носил никуда. Смотрел на камень с её именем. Молчал. Он касался мрамора, будто это была кожа. Закрывал глаза, будто она рядом. Он так и не позволил себе забыть её. Не простил себе. Не отпустил. И каждый, кто проходил мимо старого сада, знал: в этом доме жил человек, который однажды потерял свою жизнь — и всё равно продолжал жить. Ради памяти. Ради любви. Ради имени.  Прошло много лет. Сад за домом уже давно обвил виноград, деревья стали выше, а дорожки затерялись в траве. В воздухе пахло жасмином, а солнце садилось медленно, мягко, как будто не хотело оставлять этот вечер. На веранде сидел Кайя. Взрослый, молчаливый. Его волосы тронула седина, но глаза остались такими же тёмными — как в тот день, когда он держал Лейлу в алом платье на холодной земле. Рядом с ним сидела девочка. Уже не совсем девочка — подросток. В ней было многое от той Лейлы: ясный взгляд, упрямый подбородок, лёгкий поворот головы, когда она задавала вопрос. Она называлась её именем. Наре с Шахином дали его в честь той, кого Кайя никогда не смог забыть. — Дядя Кайя, — сказала она тихо, глядя вдаль. — Ты всё ещё любишь её? Он молчал. Долго. Смотрел, как ветер качает листья, как отблеск заката ложится на её волосы. Потом опустил взгляд и с какой-то усталой нежностью улыбнулся. — Я не переставал. — Даже когда прошло столько лет? — Лейла… — он посмотрел на племянницу, и голос его дрогнул. — В ней было всё, что делало меня живым. С ней я был настоящим. Без неё… просто существую. Но она живёт здесь, — он коснулся груди. — Каждый день. В каждом вздохе. В каждом сне. — Ты скучаешь? — едва слышно. — Я не скучаю, Лейла. Я… жду. — Чего? — Встречи. Она однажды обещала, что мы встретимся в следующей жизни. Я пообещал тоже. И он снова посмотрел на небо. И в этот момент солнце исчезло за горизонтом. Любовь — это то, что делает нас живыми. Она не всегда легка. Не всегда справедлива. Иногда она приходит, чтобы исцелить, и в тот же миг ломает. Бывает, одной жизни оказывается слишком мало, чтобы любить человека до конца, — тогда остаётся только надежда. И обещание: “встретимся в следующей”. Так и Кайя с Лейлой. Быть может, они выполнили своё обещание. Быть может, где-то в другом времени, в другом теле, в другом городе — он снова увидел её, а она снова посмотрела на него так, как только она умела. Быть может, на этот раз им хватило целой жизни. Или двух.