Шторы

Я хочу вышвырнуть тебя из своей головы,

Сегодня ночью я хочу вышвырнуть тебя из своей спальни,

Я никак не смогу спасти тебя,

Потому что меня тоже надо спасать.

Я не умею прощаться.

Post Malone, "Goodbyes"

Ландо снимает шлем, чуть ли не сдирает маску, как вторую кожу, поправляя неловко оживившиеся кудряшки. Дежурно улыбается камере, почти вплотную притиснутую к лицу. Он должен быть рад, что выиграл поул и стартует завтра первым. Всё идёт не так уж плохо, так ведь? И никто его даже не обвиняет в том, что он когда-то забрал победу у Оскара. Это честно заработанные очки и место. Но тревогу, накатившую волнами, уже было не остановить, и Ландо мог лишь порадоваться, что холодный пот, торопливо стекавший по задней стороне шеи, все спишут на последствия квалификации. Очень быстрой, грамотно выигранной... И до безумия нервной. Он так боялся не справиться не столько с управлением, а сколько даже с голосом в голове, уверенно нашептывающим, что один провал – и его карьера будет брошена под ноги и растоптана им самим. Ландо старался держать себя в руках, время от времени делая глотки воды из бутылки и сразу убирая руки за спину, скрывая дрожь, пока ждал своей очереди в стандартном интервью. Улыбка сошла с его лица, и он собрал всю свою концентрацию, чтобы не дать душащим слезам пробиться наружу, выдавая степень его беспокойства. К нему подходили родные ему люди, и он с облегчением обнимал их, понимая, что куда легче прятать лицо, когда прямо перед ним чужое плечо или шея и других вариантов, кроме как уткнуться в них носом, попросту не отстается. И даже когда подошла мама, Ландо отдал себе должное, он нашёл в себе силы, чтобы не разочаровать её и продолжать быть парнем, довольным своим выигрышем, а не ребёнком, который не справляется. И даже не нужно было уточнять, с чем именно не справляется. Со всем. Шум трибун, музыки и разговоров с паддодка сливались в одну сплошную какофонию, и Ландо чувствовал, как ему плохо. Комок тошноты от переизбытка звуков и проснувшейся головной боли стал подниматься выше по горлу, и он делает ещё один глоток. Ловит он себя на том, что застыл, глядя в одну точку, вместо того, чтобы слушать, что говорил Оскар сегодняшнему журналисту. И его ноги немеют, когда он слышит своё имя. Нужно выйти и закончить пресс-конференцию на сегодня, и, насколько бы сильно в ушах не раздавалось ''слабак, раз даже время не побил'', Ландо поправляет криво севшую кепку с символикой Макларена и выходит после Пиастри. Вроде как, даже что-то отвечает. Камера горит привлекательным красным огоньком, прямо-таки гипнотическим, и ему остаётся только время от времени стирать пот со лба и бороться с желанием прогрызть всю кожу на пальцах насквозь, пока не удостоверится, что окончательно похоронил свои переживания. И, даже если его ладоням, и так покрытым мозолями от прохождения гонок на симуляторах разной сложности, такой жест не понравится, это мало волнует Ландо. В горле становится сухо, резко на улице, несмотря на стоящую довольно прохладную погоду, становится невыносимо жарко, и Ландо ничего не остаётся, кроме как теребить воротник костюма, уже мечтая выбраться из него наружу. На свободу. Даже если морально он не сможет освободиться, Норрис, по крайней мере, не будет задыхаться так сильно. Ландо всегда волновался перед заездами, будь это первый или сотый раз, но отнюдь не всегда всё заканчивалось настолько плохо. Ощущение тяжести в желудке ни разу не покидало его, сопровождая на протяжении каждых выходных. Иногда было лучше, ведь Ландо был в себе более уверен, а в такие, как этот, когда он чувствовал, что не может никого подвести даже попав на второе место в квалификации... О, нет, только не на глазах у матери. Слезы застывшим стеклом остаются на его ресницах, и Ландо смаргивает их, утирая вместе с потом одну из них. Он, заметив, что не может остановить поток из глаз, не перестает тереть возле них, надеясь, что никто не признает и не поймет, что только этот закольцованный жест держит его в реальности сейчас. На ум моментально пришел человек, который не раз приходил на помощь, прикрывая от камер или перетягивая их внимание на себя, пока Ландо делал лишний вдох-другой для концентрации, и Ландо матерится себе под нос. Барьер, сдерживающий поток тревоги и его невозмутимость на пару с напускной радостью, истончается от одной мысли о Карлосе. После его ухода ещё тогда, далеко в прошлом, становилось только хуже, и кратковременные встречи не могли помочь Ландо достигнуть того спокойствия, которое было когда-то. Он совсем не умел прощаться, и это было его очередной слабостью. Как и его отношения с Карлосом. Как и сам Карлос в каком-то смысле. Борясь с желанием прикрыть рот рукой, Ландо выдавливает кроткую улыбку и продолжает рассказывать некоторые детали квалификации от лица пилота. Он еле слышно шмыгает носом и молится, чтобы качество камеры оставляло желать лучшего и не отобразило, как он дышит через рот. Ландо невольно кусает губы, пока ждёт, когда человек напротив завершит свой вопрос, но не видит ничего четкого перед собой. Ему нужно успокоиться. Это ужасное ощущение от накатывающих нервов возникло у него ещё перед гонкой, пока он слушал наставления, но Ландо не хотел, чтобы оно вылилось в состояние, близкое к тому, что он даже не сможет дойти до помещения с замком, рухнув на колени и скукожившись до минимальных размеров, желая спрятаться от всех. Он знал, что никто не собирался попрекать его за что-то, вовсе нет, даже наоборот, и всё же... Ландо не смог запомнить ни слова из того, что произнес журналисту. *** Карлос хлопнул по плечу кивнувшего ему в ответ механика и выскочил из бокса, желая быстренько поздравить Ландо с его победой в квалификации, одновременно с этим и надеясь успеть увидеться с ним до интервью. В нынешних условиях это получалось совсем нечасто, что порой очень огорчало каждого из них. Каждый работал над своим местом в команде, каждый день в Уильямсе обговаривались новые идеи для совершенствования болида, которые могли принести заветные очки команде. Карлос гордился тем, что был частью всего этого. Его слушали, да и он слушал сам, по мере возможности помогая, даже если порой в прессу проскакивали нелестные комментарии в его сторону. И даже если они исходили от его сокомандников. Это было не так важно, большее значение имело, смогут они исправить свои недочёты в гонке или нет, чем люди в Уильямсе активно и занимались. Слегка растроенный своими собственными достижениями в сегодняшнем дне, Карлос старался чуть абстрагироваться от этого, чтобы не транслировать свою неуверенность на Ландо. Сайнс знал, с каким трепетом и категоричностью тот относился к своим обязанностям как пилота и не забывал напоминать ему, что его гора побед выглядит куда более внушительно, если смотреть на нее объективно, а не с уровня самокритичности Ландо, достигавшей высоты птичьего полета. Особенно рассматривая её со стороны, как в случае с Карлосом. Но он мог искренне порадоваться за друга. Без малейшего намека на ложь или тени на лице. Потому что Карлос был честен как с собой, так и с Ландо, к которому постоянно тянулся. Он спрыгнул с тротуара, осторожно пробираясь мимо разноцветных боксов к заветному оранжевому, и вдруг замер, не дойдя всего несколько шагов. Карлос поднял голову, благо кепка была надета задом наперед и не мешала обзору, и начал вглядываться в экран, раскинувшийся на полметра в боксе Макларена. Сердце застучало чаще, когда он увидел Ландо, чья очередь отвечать на вопросы так стремительно подкралась сзади и напугала своим появлением слабо улыбающегося гонщика. Карлос продолжал смотреть, положив ладони на затылок и резко выдохнув. Белый костюм слегка натянулся, и поза вдруг стала не очень удобной, но перед глазами стояла только ярко-оранжевая кепка и взгляд загнанного в угол олененка. Карлос никогда, вероятно, не забудет, как увидел его в таком состоянии в первый раз. И, как и тогда, он начал беспокоиться ещё в самом начале, даже до того, как обратил внимание, что Ландо лишний раз не утруждает себя улыбкой или смешком. Не шутит, не комментирует собственные незначительные промахи. И, разумеется, он добавил, что вполне доволен сегодняшней квалификацией. Огромная загвоздка лишь в том, что он не выглядел как радостный человек, из которого с минуту на секунду польется позитивный настрой победителя всего уикенда. Мало кто бы заметил мелкие детали, но Карлос, проводивший массу времени рядом с ним и всегда примечавший нечто подобное, не мог пройти мимо кратковременных поползновений Ландо покусать губы в якобы задумчивом жесте или потереть шею. Он грамотно пытался скрыть, но с каждой секундой ему становилось все труднее найти применение своей второй руке, которая так и бегала от выбившихся из-под кепки кудряшек и до возникших сгибов на костюме. И эти глаза. Карлос не мог оторваться от созерцания всего внешне разбитого вдребезги Ландо. Совершенно стеклянные глаза словно смотрели мимо камеры, ответы, слегка растерянные, но достаточно быстро формировавшиеся у Ландо, выскакивали из его рта с завидной частотой. И вновь Карлос столкнулся с этими ярко блестевшими глазами, из которых, казалось, вскоре польется самой великой красоты водопад. Карлос, увы, в прошлой жизни не был детективом, и теперь никак не мог нащупать, откуда же шла нить, связывавшая его с причиной переживаний Ландо, пока... Вот оно. Он волновался. Он перенервничал, и это случилось ещё даже до начала самого заезда. Карлос сжал пальцами глаза, сдерживаясь, чтобы самому сохранить холодную голову для будущих решений. Участники других команд и несколько фанатов пробегали мимо, но всё проходило мимо него, пока он думал и слушал, как выступает Ландо. И все же Карлос, если бы впритык приблизился к небольшому монитору так, чтобы никто кроме экранного Ландо его не слышал, то сказал бы... Хотел сказать. Но возле экрана все ещё толпились люди из Макларена, и это уже была не его команда, поэтому Карлос сделал шаг назад и прошептал: – Черт возьми, Ландо, - он не мог ничем выразить, ему не хватало бы слов и способов сказать, как он любил своего бывшего товарища и как гордился им за то, что тот открыт к людям. Только порой боялся, как бы эта искра не была потушена особенно жестокими нападками малознакомых ему людей. Карлос отвернулся и, никуда не торопясь, пошел возвращаться обратно к своей команде, радостно копошащейся, как в муравейнике. Именно в этот момент он просто не хотел оставаться равнодушным (как, впрочем, почти в любой другой раз, если это касалось Ландо), и его мозг уже начал лихорадочно соображать, что именно он мог бы сделать для Ландо. Хоть что-то, только бы ему стало лучше. *** Что ж, не признать стараний Карлоса было нельзя. Даже встретив сопротивление в лице собственной усталости и уменьшенной концентрации, он усиленно думал, как помочь Ландо, и не придумал ничего лучше, чем просто попробовать напрямик спросить, как мог бы подбодрить его в преодолении переживаний, не давая окончательно пасть духом. К счастью, он знал отель, в котором остановилась большая часть из огромной "семьи Макларен", затруднения вызывало только то, что номер комнаты Ландо, в которой тот остановился на эти выходные, он как раз таки и не знал. Пришлось выкручиваться и даже наведаться к Оскару, не избежав при этом краткого, но неловкого разговора, во время которого Карлос топтался на пороге, а Оскар вконец устал и отчаянно хотел, чтобы от него отстали побыстрее. – Привет, - Карлос не знал, как поконкретнее сформулировать свою просьбу и продолжал стоять, перекатываясь с пяток на носки и обратно и держа руки за спиной. – И тебе привет. Что-то нужно? - несильно приоткрыв дверь, опёрся о косяк ладонью Оскар, следом опуская на нее голову и прикрывая глаза. В его голове маячила только кровать, стоявшая всего в паре метрах от него самого, и испанец прямо за дверью никак не входил в его планы на вечер. "Ну разве что в формате ужина, если не уйдет", промелькнула шутка в голове у Пиастри. – Вообще, да. Хотел проведать Ландо, не знаешь, в каком он номере? - Оскар мог бы начать мозговой штурм и поинтересоваться, что тот вдруг забыл у Ландо прямо в преддверии гонки, если бы у него появилось желание. А у него такового не было, так что он покосился на Карлоса и ответил, потянувшись и взяв что-то со столика рядом с дверью. – Четыреста пятый. И я уверен, что ключа у тебя нет, так что, - Оскар бесцеремонно кинул ключ через небольшой просвет Карлосу. - Ландо частенько оставляет мне ключ на случай, если решит выйти на вечернюю пробежку, чтобы расслабиться, и вдруг забудет взять один. – Спасибо, Оскар, - поблагодарил Карлос, сжав в ладони ключ так сильно, будто хотел, чтобы на ней отпечатался силуэт предмета. Его собеседник кивнул и показал большой палец, прежде чем удалиться и предаться долгожданному сну. – Доброй ночи. Так Карлос, ступая медленно, выверяя громкость каждого шага, чтобы никого не разбудить или не спугнуть самого Ландо, пошел в его номер. Он поначалу попробовал традиционные методы: легко постучал костяшками пальцев, следом чуть настойчивее, но переходить на тяжёлую артиллерию в лице кулаков не решился – если сейчас Ландо в том положении, как он думает, то, увы, только сделает хуже, напрягая сильнее. Ключ идеально скользнул в просвет, и вскоре замок практически бесшумно щёлкнул, открывая средних размеров номер-студию со спальней, переходящей в хорошенькую кухню, которая сразу бросалась в глаза. Холодный свет источала одинокая лампа в коротком коридоре, автоматически загоревшаяся от прихода Карлоса, и он огляделся по сторонам, проходя дальше и прикрывая за собой дверь. Возле раскладного дивана он заметил аккуратный светильник, и уже через секунду более приятные лучи света коснулись комнаты. Тогда-то Карлос, возвышавшийся над невысокой спинкой своеобразной кровати, и увидел того, кого так старательно искал. Ландо, казалось, почти и не заметил, что кто-то пришел: он, скрючившись, сидел на полу, уперевшись спиной в кухонный шкафчик и обхватив руками колени. Лёгкая футболка съехала с плеча, и прохладный ночной воздух холодил кожу, пуская по ней потоки мурашек. Но Ландо и самому было холодно. До ужаса холодно, его чуть ли не знобило от беспокойства за завтрашнюю гонку и сомнений в собственных силах. Карлос, куда громче чем обычно, собрав под ногами все скрипучие половицы, прошел к Ландо, поднявшему алеющие лопнувшими капиллярами глаза на пришедшего. – Уходи, - тихо попросил он, втайне желая, чтобы Карлос не послушался. Просто чтобы его не оставляли одного. Разумеется, Ландо считают непробиваемым гонщиком, при этом даже не подозревая, как прибивают ему крылья к земле этими словами. Он просто Ландо. Ландо, который боится, что он перестанет быть хорошим сыном, если не возьмёт кучу наград, что у него не будет никакого будущего в спорте, без которого он свою жизнь не представляет. И ведь он, черт возьми, даже боится признаться в чувствах самому себе, что любит Карлоса. А ведь стоило хотя бы с этого начать. Слезы обжигали каждый сантиметр его кожи, и Ландо не мог найти в себе сил даже на то, чтобы прогнать последнего гостя из гребаного номера, снова уткнувшись лицом в колени. Страх быть униженным перед очередным не безразличным ему человеком ставил в тупик. Как и сам приход Карлоса, впрочем. И Карлос остался. Что-то в душе Ландо возликовало и разбилось одновременно, когда тот опустился на колени к нему, чтобы их лица были на одном уровне, и бережно прикоснулся к предплечьям, после прикасаясь к шее, проведя к ушам и приподняв лицо Ландо, желая снова взглянуть в эти бездонные и слегка расфокусированные глаза. Карлос вновь и вновь думал и разглядывал комнату вокруг в поисках того, за что можно было бы зацепиться, чтобы хоть кратковременно вернуть Ландо к реальности. Взгляд зацепился только за тёмно-синие шторы-роллеты, заранее небрежно задернутые. Теперь же они слегка смялись внизу, и складки темными пятнами виднелись даже на темной ткани. И вдруг в голову Карлоса пришла подходящая аналогия, которую он и озвучил: – Ландо, - аккуратно позвал он. Большими пальцами он погладил алеющие уши парня и кивнул в сторону, надеясь, что взгляд переставшего ежесекундно хлюпать носом Ландо последует за жестом. - Видишь эти шторы? Кивок. И Карлосу было все равно на терминологию, главное, что тот понял, о чем он пытался говорить. Вздохнув, он снова встретился глазами с Ландо, который не мог определиться, куда лучше смотреть: на плохо задернутые шторы или на заботливого Карлоса. – Ты как эти шторы, - удивление промелькнуло в глазах Ландо, и Карлос выдохнул с облегчением, продолжая. - Ты скручиваешься под весом своих же собственных мыслей и переживаний, как штора. И видишь вот эти верёвочки сбоку, которые поднимают их? - вновь слабый кивок. - Позволь мне быть этой самой веревочкой, которая поднимет тебя и поможет распрямиться. Карлос несколько раз огладил пальцами мокрые щеки Ландо, после чего аккуратно коснулся губами чужого лба, не выпуская его лицо из своих рук. Ландо уткнулся головой в грудь Карлоса, и в такой неудобной позе они просидели ещё долго. Ландо держался за него, а Карлос не отпускал ни на сантиметр. Это было так легко потерять, но каждый из них не готов был разрушить это хрупкое равновесие и понимание, повисшее между ними. Ландо поднялся чуть наверх по лестнице своего морального состояния на момент того вечера, когда позже набрался храбрости и обнял Карлоса в ответ, шепча, что любит и буквально ощущая довольное мычание в области макушки. Ландо соверщенно не умел прощаться, но теперь это было абсолютно ни к чему. Не нужно. И прямо сейчас его больше ничего не тревожило.