Белая комната ч1

Мужчина в легкой белой накидке глубоко вздохнул и убрал темные пряди с лица. Он осторожно вытянул руку, на которую села птичка, больше походившая на крылатый шарик, что радостно напевала весеннюю песню. Этим утром вся природа цвела: ветки деревьев покрылись множеством почек, полевые цветы, усеивавшие траву, уже непослушно выбивались из зеленевшего ковра земли. — Итак, Кёлинаро, что он тебе говорит? — Спросил женский голос позади. — Ничего. — Осторожно поджала губы и взглянула на этого чудака с птичкой. — Совершенно? — В голосе послышались нотки скепсиса. — Совершенно. Тут никого нет, — беззаботно соврала Кёлинаро и с широкой улыбкой развернулась к Катерине. — Ага, — внимательно, с прищуром, осмотрела светловолосую девушку с голубыми глазами. Можно было бы еще упомянуть, что она наконец немного набрала вес и больше ее тело не было похоже на скелет, обтянутой кожей. Эта девочка была тут уже семь полных лет, и шел восьмой год, однако каждую весну тут стоял мужчина, в тени листьев яблони. По словам Кёлинаро. Катерина же, его никогда не видела и не могла. Конечно, сначала Кель пыталась объяснить, что не сошла с ума, но ее разговоры с пустотой быстро убедили Катерину в обратном. — Скажи еще раз, что меня нет, — Холодно прошелестел мужчина, и, нечто похожее на округлившегося воробушка, спешно убралось прочь. — Правда-правда, там никого нет! — Махнула рукой, где и вправду никого не было. — Он все таки ходит, а не просто стоит столбом каждую весну? — Осторожно поинтересовалась Катерина. — Ой, — Посмотрела на место, куда указывала рукой. Там действительно никого не было. Тут же сделала вид, что припоминает: — Кажется, он стоял во-он там, — неуверенно перевела палец куда-то в сторону мужчины. Катерина всё так же скептично смотрела на свою пациентку: семь лет терапии, и вот, на восьмой, она пошла на поправку? Уже как-то даже не верилось в подобный успех. По-правде говоря, все уже поставили на Кёлинаро крест, и ее смерть от изнеможения всякой химией казалась лишь вопросом времени. К пятому году терапии эта девочка выглядела.. мм.. как живой покойник. — Хорошо, — наконец негромко произнесла Катя, заканчивая прогулку по заднему двору лечебницы, — Вернемся в палату. Позднее я еще навещу тебя. Кель молча кивнула и следовала до места своего заключения, не проронив ни слова. Все это называли палатой, лечением, терапией, но в душе это отзывалось лишь горькой иронией: изо дня в день в нее тыкали иголками, постоянно навещали “специалисты”, в очередной раз желая узнать, что же так беспокоит юную особу. Труднее было сказать, что же в этой жизни было нормальным, ну или хотя бы удовлетворительным. В этой мягкой белой палате было чуть больше, чем ничего: пара стульев, окно за решеткой, да койка. Развлечения было тут целых два: Первое — можно было попытаться научиться спать стоя, ведь стены были мягче матраса этой “кровати”. Кель пыталась, падала, и он смеялся над ней каждый раз. Тот, из-за кого она тут оказалась. По началу они только ругались, а потом девочка начала звать персонал, чтобы прогнать этого дурацкого призрака. Никто не знал, как ей помочь, а потом.. оказалось, вот просто пройти сквозь него — и он исчезает! Лишь по злой иронии это должен был сделать кто-то другой, иначе это почему-то не работало. Одна из местных “психиатрисс” сказала что-то про принятие своей реальности. С доставучим духом? Прекрасно, мисс психиатрисса, это лучший совет. Такого специалиста психологом и не назовёшь. Второе — потрясти решетку. Окна были достаточно низкие, панорамные, с прекрасным видом на двор. Лишь злополучная решетка отделяла Кёлинаро от внешнего мира. Сами прутья были обиты чем-то мягким, но крепления почему-то дребезжали, если начать ее трясти. Смысла было в этом не очень много, но прибегающие на шум врачи выводили девочку из палаты. Ну, даже погулять по коридору казалось каким то развлечением. А еще, этот черноволосый призрак в белой одежде замолкал. Да, он шел где-то позади, но его назойливый голос хотя бы не звенел в ушах. Да, он любил потрещать языком, рассказать, как же Кёлинаро слаба. Ему что, эти бесконечные монологи доставляли какое-то удовольствие? И зачем он ко мне прицепился? В мире было столько других людей, этот ублюдок выбрал именно меня! На любой вопрос в духе духу “зачем?” конечно же был ответ — легкая ухмылка и тишина. Ну чтож, спасибо! Это все объясняет! К слову, Кель видела и других призраков, но они никак не реагировали на нее. Видела с детства, но вот прицепился лишь один. И да, это он ей тихо наговаривал, что убить своего мелкого братишку, это хорошая идея. Тогда-то родители вспомнят, что вообще-то в семье есть еще и дочь. По началу это казалось каким-то безумием, а потом, ну если сбежать — ничего же страшного не случится, да? Если сбежать. Только пятнадцатилетнюю девчонку словили недалеко от места преступления, буквально на пороге дома. Просто кто-то пришел домой раньше положенного. Удивительное совпадение! — И вот я в худшем месте этого мира, — сделала короткую паузу и подняла взгляд на свое любимое привидение, — не меньше лет пяти. Я уже не помню сколько прошло. — Я такой уже целую вечность, — пожал он плечами и едва заметно улыбнулся, — ваша жизнь — лишь песчинка в этом океане бесконечности. Красиво звучит, правда? — Тогда почему ты решил поиздеваться именно надо мной?! — К голубым глазам подступили слёзы. Тишина. Как будто он сейчас ответит. Ага. Кель взвыла бы волком да швырнула подушку в своего “друга”, но она так много играла в “хорошую девочку”, и не стоило так легко перечеркивать свои достижения одной неосторожной истерикой. Оставалось лишь всхлипнуть в подушку и вытереть ею же слезы. — госпожа Кёлинаро? — Дверь легонько скрипнула. — Как официально, — не удержалась от язвительного комментария, — С каких пор? — “Пациенты психбольницы стали господами и госпожами”, могло бы прозвучать дальше, но ровный голос медбрата оборвал эту мысль: — Сестра Катерина просит вас к себе. “А хотела ведь сама зайти” — вспомнились последние слова Кати. Пожалуй, к чему это все идет, она догадывалась и планировала (не без сторонней помощи конечно): “пациентка прибавила в весе, перестала общаться с воображением” и бла-бла-бла. Спустя длинный коридор, пройденный в тишине, в светлом кабинете врача ее и ждал разговор о том, что Катерина не могла не обратить внимание, как последние пару лет “госпожа Кёлинаро” идет на поправку. Катя перебирала какие-то бумажки у себя на широком столе, пока пациентка сидела со смиренным видом и ждала свой “приговор”. — Ты же понимаешь, что они тебя снова закроют, если всё узнают? — Призрак не спеша обошел Катерину, сохраняя невозмутимый вид, — навсегда, Кёлинаро, навсегда! Последние слова отозвались болью в висках и девушка, поморщившись, схватилась за голову. — Кёлинаро, все в порядке? — Катя обеспокоенно взглянула на пациентку. — Да, — немного отдышалась Кель и подняла взгляд на врача. Едва улыбнулась, — Просто голова немного болит после вчерашних уколов. — Понимаю, — достала из ящика стола какую-то банку с пилюлями, — съешь, станет немного легче. Та в ответ лишь едва кивнула и быстро проглотила одну, желая, чтобы вместе с болью исчез и он. И он, конечно же, оставался. Интересно, а мысли он читать умеет? Если я назову его, скажем… Бейли? Руди? Чарли? Оливер? Цезарь? Всегда мечтала о собаке! А достался мне этот... Мысль на секунду прервалась от легкого покашливания Кати. Кель перевела взгляд на свой маленький секрет и вновь улыбнулась, продолжив: Видимо, не слышит. Хорошо, будет Оливером, раз сам себе выбрать имя не может. И как гордо звучит: у меня есть друг Оливер, который живет целую вечность в океане бесконечной вечности! И ему бы эта фраза могла бы даже понравиться! Разве что имя собаки было бы не по душе, но он сам молчит как дурацкая рыба! — Келинаро? — Катерина осторожно убрала бумаги в сторону и вопросительно изогнула бровь, следя за устремленным в окно взглядом. — Да так, у вас вид из окна красивый. Очень! Напоминает мне мою палату, — в очередной раз соврала она, теряя своего Оливера где-то в стороне. — Я пригласила тебя сюда по другому поводу… — Но вы же молчите и копаетесь в макулатуре! — Хотела было закричать, но это выглядело бы очень по дурацки, поэтому выделила интонацией лишь последнее слово. — И то правда, — прикрыла глаза и усмехнулась. — Так зачем вы позвали меня? — А ты можешь дать закончить мне предложение? — Любой другой человек попытался бы вразумить эту девчонку, но Катя была настоящим воплощением спокойствия. И, поймав момент, когда Кёлинаро замолкла, продолжила: — Посоветовавшись со всеми другими специалистами, было принято решение о необходимости наконец отпустить тебя на свободу. — То есть вы хотите выгнать меня? — Нет, — Катя снисходительно улыбнулась, — просто ты тут уже семь с половиной лет, и тебе необходима социализация. Для начала мы переведем в другое отделение, в котором у тебя будет больше свободы. Ты сможешь даже выходить в город, но под присмотром одного из наших специалистов. По крайней мере он будет твоим сопровождающим, следя за самочувствием. Кель молча кивнула и с некоторым воодушевлением взглянула в окно. — Сегодня ты ночуешь тут последний раз, завтра тебя сопроводят в другое место. Та в ответ лишь быстро закивала и чуть ли не расплакалась: Это что, меня больше не будут изводить? Я смогу жить среди людей?! И вот, наконец ее выписали из этой “больницы”, поселив в некое подобие общежития для таких же больных на окраине города. Периодически ее должен был навещать врач и проверять самочувствие, как она социализируется спустя столько лет в запертой комнате. И, не без злой иронии и удивительных совпадений, но в этом общежитии пациентов было буквально как по пальцам одной руки пересчитать. И даже если парочку отрубить — точность подсчета не изменится. Еще тут был персонал, который помогал бывшим больным с бытом: готовка, уборка, стирка. Казалось бы, такие мелочи, но всяко лучше белой комнаты с назойливым Оливером.

Глава 1. Пациент №37

Яковлев Олег Викторович тяжело выдохнул, смотря на письмо Екатерины Сергеевны о том, что ему будет направлена пациентка на реабилитацию. Столько дней покоя в этой дыре, что даже новость о чьем-то прибытии выбила из душевного медитативного одиночества. По-правде говоря, он обычно даже и не ждал, что пациенты покинут стены больницы здоровыми. Их там травили и калечили душу, разве это можно было назвать лечением? Быстро пробежался глазами по карте новоприбывающей: Имя — Кёлинаро; Возраст — двадцать два; Поступила — в возрасте пятнадцати лет; Диагноз: F21.8 — Шизотипическое расстройство личности, иное (подозрение на шизофрению в вялотекущей форме; окончательный диагноз не подтверждён, подлежит уточнению в динамике). Дифференциальный диагноз: диссоциативное расстройство идентичности (не исключается). Поведенческий профиль: Контактность: Условно-избирательная. Вербальный контакт возможен, однако нередко принимает характер ситуативной театрализации, фрагментарной ролевой игры, ухода в иносказательные формы речи. Отмечены периоды гиперрефлексивности и контекстной замкнутости. Аффективные проявления: Эмоциональный фон нестабилен. Имеются эпизоды эксплозивного (вербального) аффекта, преимущественно в ответ на фрустрацию или утрату ощущения контроля над ситуацией. Вне аффективных всплесков — склонность к демонстративному самообладанию, сопровождаемому отчуждённой иронией. Речевая активность: Фиксируются навязчивые вербальные паттерны (персеверации), рудименты эхолалии, а также спорадические элементы псевдологики. Речь перегружена образными конструкциями, не всегда соответствующими контексту. Периодически наблюдаются попытки ведения «внутреннего диалога» в слух. Когнитивные особенности: Отмечается фрагментарность автобиографических воспоминаний, диссоциация временных и пространственных ориентиров. Возможна подмена реальных фактов фантазийным материалом. Частичное нарушение границ Я. Уровень критичности — низкий. Отношение к субординации и нормам: Амбивалентное. Склонна к имитации подчинения при внешнем соблюдении иерархии, однако демонстрирует элементы пассивного сопротивления, словесные провокации, избирательное игнорирование установленных процедур. Он усмехнулся. Похоже, засылают очередную нестабильную единицу, от которой открестилась вся вертикаль. Очередная головная боль, о которой письма шлют с припиской «не трогать — наблюдать». Карета с пациенткой прибыла к обеду. Погода была омерзительная, прямо таки настроение Яковлева: дождь, туман, и как-то по-осеннему холодно. Но, кажется, девицу это не смутило: та выскочила под дождь в одном халате, раскинула руки и закружилась, смеясь в голос, будто вышла на солнечный луг. Яковлев молча стоял у крыльца, глядя на это представление, и думал лишь об одном: «Ну здравствуй, номер тридцать семь». Пока карета ехала, она сидела прямо, руки на коленях. Потому что так не трогают. Если не болтать, не ерзать, — ты просто груз. Никаких вспышек, никаких «визуальных реакций». Когда колёса встали — щёлкнуло что-то в голове. Странно. Не страх, не радость. Пусто. Как будто доехал кто-то другой.  Она выскочила из кареты, как пробка — в одном халате, босиком, под дождь. И вдруг — захотелось раскинуть руки, засмеяться, закружиться: Сделать что-то не по протоколу. Вот так, доктор Курлов, Катя — видите?! “Пациентка не проявляет адекватного поведения, демонстрирует признаки аффективной декомпенсации”. Пишите, пишите! Безумно засмеялась, в голос, как будто сбежала с собственной казни. Воздух был мокрый, противный, холодный – настоящий. На сцену вышла актриса. Аплодисменты будут позже. Диагноз — как обычно.  — Хватит представления, — негромко сказал он, спускаясь по ступенькам с зонтом. Она остановилась. Замерла, как собака, которую вот-вот пнут. Вскинула глаза — без понимания. Или ждала другого тона — наручников, укола, окрика. Яковлев подошёл ближе, держа зонт между ними — не как защиту, скорее как попытку обозначить границу. — Здесь не театр. Пойдём, — голос был ровный, без раздражения. Кель всё ещё молчала. Посмотрела на зонт, затем на его лицо, медленно, будто опасаясь ловушки. Сделала шаг вперёд. Ни тени вызова, ни смеха — только настороженность. Как будто проверяла, не схватят ли за запястье. Он не торопил. Кабинет врача психиатрического профиля, Яковлева О.В., оформлен в соответствии со всеми стандартами любого медицинского учреждения: обстановка нейтральная, раздражающие факторы отсутствуют. Интерьер функциональный. На рабочем столе — письменные принадлежности, посуда. Визуальные элементы: бесшумные настенные часы, аквариум (в декоративных целях, допустим в качестве фокус-объекта). Освещённость приглушённая. Пациент доставлена в установленные сроки, отклонений от графика не зафиксировано. Вход в помещение — без эксцессов, поведение — контролируемое. Пространственная ориентация — сохранена. Посадка — по указанию, без сопротивления. Поза — статичная, руки на бёдрах, осанка сохранена. Визуальный контакт — избегается. Речевая реакция на обращение — в пределах нормативной. Поведенческих аномалии – отсутствуют. Врач неспешно проговорил вступительный протокол. — Реабилитационный срок: две недели. Возможность продления. Цель — оценка адаптации в полустимулированной среде. Распорядок дня стабилен. Свободное перемещение в пределах учреждения. Комната закреплена. Контакт с персоналом свободный. Один диалог со мной через день. Камер нет. Оценка проводится через наблюдение и разговор. Ответная реакция — формальная. Пациентка проявила понимание. Наблюдалась лёгкая тревожность, вероятно, проекция. Обратила внимание на углы комнаты. Уточнить позже. Затем — легкое нарушение ролевого поведения: «Я очень послушная. Как чемодан. Поставили — стоит». Намёк на аллюзию, возможный защитный механизм в форме иронии. Олег что-то продолжал, а Кель смотрела в аквариум. Сом дышал. Как будто считал. На стене часы без стрелок, или со стрелками? Но они не двигались. — Без эксцессов, — шепнула себе под нос. И снова — тишина. Или это она замолчала, чтобы услышать, как взгляд в левом углу подмигивает. Это так странно — ведь в ее белой комнате ничего подобного не было, да и Оливер молчал. Она моргнула. Сом больше не двигался. Он завис на дне, как муляж. Или он ждёт, пока я первая моргну? Кель выпрямилась чуть больше. Это важно: показать, что всё в порядке, что она проходит проверку, вокруг все статично. – Я очень послушная. Как чемодан. Поставили — стоит. И, спустя мгновение звенящей тишины: Это всё? — спросила она, уже поднимаясь. Голос был ровным, спокойным, как у мертвеца. А они умеют разговаривать? — Да. Сегодня — всё.  Доктор улыбнулся. Ненавязчиво. Он вежлив, зная, что она не одна в своей голове, и ведёт себя соответственно. Она кивнула. И, с полной уверенностью в лице, покинула это злополучное место. Первое, что бросилось в глаза — коридор был слишком спокоен, на фоне оживленного кабинета: тут не было глаз у стен, никто не двигался в тени. Даже воздух был какой-то умиротворенный. Пространство за пределами кабинета казалось замороженным — будто кто-то остановил время, как глупо бы то не звучало. — Аплодисменты? Цветы? Дворецкий с валерианой? — Оливер вернулся из ниоткуда с легкой ухмылкой, — выступила ты прекрасно. Бесспорно! — Откуда ты.. — начала было она, но договорить не дала его дурацкая улыбочка до ушей. И этот взгляд — снисходительный, как у человека, который уже всё понял и слегка разочарован, что ты ещё не понимаешь. Бесит!  А он продолжал: — Добро пожаловать в зону этичного наблюдения. Всё, как обещали, никто не смотрит — просто знают. Скучно будет, но ты держись. Чемодан не жалуется, да? Шаг за шагом, дальше и дальше, мимо одинаковых дверей и серых ламп, Кель дошла таки до своей двери с номером “Тридцать семь”. И на стикере, криво висящем под номером кто-то выписал кривым почерком: “Кёлинаро”. Та лишь сорвала эту нелепицу.  Внутри — всё новое. Опрятно, удобно настолько, чтобы не было повода жаловаться. Кровать, шкаф, письменный стол, часы, лампа. Окно, кстати даже без решетки. Ну в принципе уже неплохо. На стене у стола было еще расписание: всякие там процедуры, завтрак, обед, ужин. И самое смешное в этом списке было, внимание: “Прогулка (в сопровождении)”. Прогулка “в сопровождении”? Я что — собака, которую нужно ВЫГУЛИВАТЬ? Кель так и представила себя на улице, на четвереньках, косыми веселыми глазами, да языком наружу. Зрелище — отвратительное. А на двери была моя кличка? Девушка взглянула на бумажку, что уже была в ее руки. Вновь прочитала своё имя, косо глянула на Оливера и громко, демонстративно хлопнула дверью, продолжив уже рассуждать вслух: — Выгуливать?! — истерично взвизгнула и прошла по комнате, проверяя, где здесь миска с водой и лежанка. — Может, ещё намордник? Или брелочек, если вдруг потеряюсь?! Оливер, разумеется, не удержался. — Брелочек — отличная идея. «Если найдёте — не кормить. Может заговорить». Он сидел на подоконнике, сложив ноги по-турецки, будто бы так и был частью интерьера.  — Хотя, знаешь, если ты действительно начнёшь лаять, у них появится повод пересмотреть диагноз и предпринять соответствующие меры. Кель пробежалась по комнате взглядом еще раз, желая найти что-то, чем можно было бы кинуть. Однако, к счастью для окна, тут буквально было нечего кидать. Оставалось лишь в бессильной злобе упасть на кровать и уставиться в потолок. Он был белым. Без пятен, без трещин, без лиц и глаз. Даже немного скучно. Он наклонился к ней чуть ближе, шепотом: — А если будешь хорошей девочкой, может, получишь право выходить без поводка! — Господи, да заткнись! — Кель резко зажмурилась, вцепилась в подушку и накрыла ею лицо. — Это невыносимо! Тишина. Почти. Только мягкое, будто бы удовлетворённое хихиканье, где-то на грани воображения. Из наблюдательного журнала врача-психиатра Яковлева О.В. Поступление произведено в соответствии с установленной процедурой. Нарушений протокола при первичном контакте не зафиксировано. Реакция на стандартный инструктаж — формально нормативная. Поведение — контролируемое. Пространственная и ситуативная ориентация — сохранены. Визуальные и вербальные проявления в период до размещения в палате — сдержанные. После выхода из кабинета, был зафиксирован эпизод вербальной аффективной разрядки. Реакция окружения — отсутствует, персонал проинструктирован.

Глава 2. Актриса пустых лож

В тускло освещённом холле жизнь текла спокойно и размеренно. Настолько спокойно, что хотелось кричать. Или зевнуть. Или выцарапать ногтем на стене хоть какую-нибудь глупость, чтобы была реакция: «она сошла с ума!» Какая прелесть, правда? Сойти с ума вовремя, правильно, по форме №13-б. Чтобы медсестра посмотрела с лёгкой тревогой, а не разочарованием. Кель сидела на сером диванчике в углу — ровно в том месте, где не было людей. Отсюда хорошо было видно всех: Пациенты двигались по коридору без желания жить. Или с ним, но в законсервированном виде. Кто-то улыбался — вежливо, механически, как кукла. Все — в пределах нормы. — Доброе утро, Кёлинаро. Как вы себя чувствуете? Кель подняла глаза на старшего ассистента с вежливой, глуповатой улыбочкой. Как кошка, решившая поиграть с мышкой, а не сожрать сразу. — Чудесно. Я вчера разговаривала с Оливером. Он говорит, я прогрессирую. Ассистент кивнул, не мигая. Кажется, он знал, кто такой Оливер? Или делал вид. Или... тоже разговаривал с ним по ночам? — Это хорошо, — ответил с профессиональной теплотой. Он был из той породы людей, которых создают в лаборатории с пометкой «надежный персонал»: взгляд пустой, улыбка стандартная, интонации отмерены по инструкции. Даже его дыхание звучало как «оставайтесь спокойны, не вовлекайтесь», — Продолжайте в том же духе, — и ушёл. Тихо, беззвучно, двигаясь так, будто боялся потревожить декорации.  Кель обняла себя за плечи. В холле снова наступила безмятежность. Вон там — женщина, складывающая оригами из бумажных салфеток. Один и тот же журавлик. По расписанию. Безупречные. А я — сбой в декорациях. А женщина продолжала — раз, два, три... новый журавлик. Все с одного сгиба начинались. Как будто кто-то заранее отмерил и запрограммировал. Кель считала: уже восьмой за утро. Или девятый? — Ты тоже это видишь, Кель, — прошептал Оливер, почти с удовольствием. — Симметрия, порядок, повторение. Всё слишком... ровно. А где порядок — там замысел. Где замысел — там наблюдатель. Она встала. Плавно, не привлекая внимания. Журавлики. Женщина. Идеальные сгибы, ни разу не ошиблась. Ни разу не бросила неудачную салфетку в урну. — А если я дам ей другую салфетку? — спросила Кель у собственного носа. Оливер промолчал, но в этом молчании чувствовался интерес. — Можно я попробую? Вернее, вы. У вас так хорошо получается. Прямо заводской конвейер по производству душевного равновесия! – подошла она, достав из своего халата какую-то мятую бумажку, чуть погрызанную временем по краям. Женщина улыбнулась. Всё та же доброжелательная пустота во взгляде. Она приняла салфетку, не моргнув. И... начала складывать. С той же механической точностью. Один сгиб, второй… Но бумага — не та: мятая, упрямая. Один угол не ложится, как нужно, центр уходит. Линия съехала, кончик крылышка вывернулся наружу. Среди идеальных — как сбой, как шрам. Женщина поставила кривого журавлика рядом с другими — так, будто не заметила разницы. — Ну вот, — тихо сказала с нервной усмешкой. — Весь мир дал трещину. Поздравляю, – Она усмехнулась, но усмешка вышла нервной. Только что ты доказала, что умеешь ошибаться. Кель резко обернулась к женщине и закричала: — Это ловушка, да?! Вы хотите, чтобы я думала, что ошибаюсь!  Она уже не видела ни холла, ни людей — только кривого журавлика. Может, если она унесёт его, спрячется с ним в палате — найдёт ключ. Может, он... выведет. На свободу. — Келинаро, что ты делаешь? — Мягкий, чуть уставший голос Олега влез в этот мир. — Я... — Кель сжала пальцы и едва оскалилась, — Хочу выйти, понимаешь? На улицу, без журавликов. Без фальшивых лиц. Олег подошёл ближе, без резких движений. Опустился на уровень её глаз: — Иногда мы так сильно хотим сбежать, что начинаем сами строить клетки из паранойи или салфеток, — аккуратно забрал мятого журавлика с её ладони. — Но ты не в клетке, Кель, — И обнял её. Не по инструкции. Не как врач. Просто — как человек, которому не всё равно.  Она сначала замерла в ожидании, что это ловушка, а потом тяжело выдохнула, уткнувшись лбом ему в плечо. — Я устала, я больше не могу, — прошептала с легкой ноткой отвращения к себе и жизни. В мечтах, когда пациентка Келинаро покинет клинику — все станет другим, правильным. Не таким, но правильным! — Я знаю, — тихо ответил он, — Пойдём в палату, тишина тебе не помешает. Он не торопил. Просто шёл рядом, не размыкая рук. Где-то позади, в холле, мягко шуршала бумага в пальцах. Только они подошли к её двери, Кель остановилась. Взгляд уткнулся в табличку с её номером, как в стену. — Это всё ещё ловушка? — прошептала больше себе. — Это просто палата. А она была все той же: белые стены, аккуратная, по протоколу. Кель осмотрелась, прищурившись, будто искала подвох: в тени под кроватью, в швах обоев, в скуке воздуха. — Безупречно! — пробормотала, криво усмехнувшись. Олег ничего не сказал, только мягко прикрыл за ними дверь. После такой сцены можно даже не притворяться. Зачем? Все равно обратно отправят. Только теперь с галочкой в графе «нестабильна». Возможно, даже с новой дозой — внимания, диагноза, соли под язык. Кель прошлась по палате: знакомо, пусто, холодно. Села на кровать, глядя в потолок. — Я пыталась. Честно! Даже социальное взаимодействие изображала. Не царапалась и не дралась! А в ответ — всё та же обивка. Спасибо, что не жужжащие стены. Хотя… — склонила голову, прислушиваясь. — Я устала, — призналась, уже не с усмешкой. — Не от людей. От себя. Потом тут же фыркнула, словно оттолкнув сама себя: — Фу, какая приторная реплика! Запиши, Олег: “пациентка склонна к драматизму”. Надеюсь, у тебя графа под это есть. Олег не возразил. Он вообще редко перебивал — и, возможно, именно поэтому его иногда хотелось ударить сильнее всего. Молчаливое присутствие раздражало хуже любого окрика. Словно он знал, что всё пройдёт само. Или, хуже того, не собирался спорить с её сумасшествием. Кель поёрзала, натянула одеяло до пояса, уткнулась взглядом в свои колени. — Я же должна “научиться различать реальность”, да? Как будто её кто-то мне предварительно показал. — Она хмыкнула. — Могли бы хотя бы брошюрку дать. С картинками. Где нарисовано: вот это мир, а это — ты. Когда речевая активность пациентки достигла логического плато, позволяющего перейти к стадии вербального отклика со стороны терапевта, Олег заговорил: — Это не спектакль, и не приговор. Это... усталость, да. Может быть — боль, может — страх. Ты не обязана быть идеальной. Не обязана "вылечиться", как это тут называют. Достаточно научиться быть — с собой. Не разрушаясь. — С остальным… — он чуть замялся, — с остальным я помогу. Если позволишь.

Наблюдение. Клинический отчёт 3.1 Пациентка: Кёлинаро Фиксирующее лицо: ассистент терапевта Олег

Среда: стабильна, стимулов — минимум, пациенты — в рутинной активности, эмоциональный фон подавлен. Поведение пациентки: локализована у выхода; саркастический ответ на контакт, упоминание Оливера как неидентифицированного субъекта. Симптомы: выраженная тревожность, подозрительность к симметрии и «идеальности»; бредоподобная интерпретация среды. Инцидент: попытка вмешательства в чужую рутину → когнитивный сбой при нарушении шаблона (кривой журавль) → резкий рост параноидальной реакции. Эскалация: вербализация тревожных убеждений, желание покинуть учреждение. Ответ: мягкая физическая деэскалация (объятие), привела к кратковременному снижению напряжения. Возврат: в палату — по инициативе персонала. У пациентки наблюдается усталое самораскрытие и ироничное самокомментирование. Вывод: когнитивная активность высока, критика частичная. Ведущие темы — поиск «трещины в реальности», недоверие, дефицит опоры. Рекомендации: продолжение наблюдения, работа с границами реальности, телесная фиксация как якорь. Примечание: контакт с ассистентом Олегом терапевтически перспективен при осторожной работе с оппозиционной моделью взаимодействия.

Глава 4. Ты видишь, но чему ты веришь?

Кель с головой укуталась в одеяло и тяжело выдохнула — этот дурацкий день, наконец, окончен. — Знаешь, — раздался откуда-то снаружи бархатно-насмешливый голос Оливера, — он тебя не отправил обратно. — Знаю, знаю, спасибо! Может, сразу скажешь, что я сумасшедшая?! — Она вынырнула из-под одеяла и метнула в сторону своего невидимого собеседника гневный взгляд. — А то, знаешь ли, я за все эти годы как-то не догадалась! — Театрально развела руками, будто обращаясь к потолку в поисках справедливости. Ответа не последовало — и она столь же театрально закатила глаза, положив тыльную сторону ладони на лоб. — И за что мне всё это? — Тихо буркнула себе под нос. — За то, что.. — Было начал ее собеседник. — Заткнись. Это был риторический вопрос, — пробормотала она сквозь зубы и уставилась в потолок. Её когда-то учили, что так снимают напряжение. Дышать. Считать овец. Только вот... кто, чёрт возьми, эти «овцы»? Где они вообще пасутся? Из воспоминаний она как-то пыталась вытащить образ, но все прошлое словно утонуло в мутном болоте. Лишь луна всегда светила ярко и четко. Всегда. В прошлом, далеком прошлом и сейчас. Интересно, а можно посчитать луны вместо овец? Ее даже представлять не надо было. Вот она висит, тут. Девушка не спеша вылезла из-под одеяла и осторожно подошла к окну. Луна, без решетки на ней, казалась очаровательной, можно было прикоснуться! Ну почти. В лунных фазах Кель, конечно, не разбиралась, но хорошо запомнила: она белеет слева направо, всегда. Интересно, кто это придумал? Для разнообразия можно было бы иногда и чередовать. Ну и сейчас она была белой справа, значит скоро ее будет больше. А если урвать кусочек себе? — мелькнуло. Кель хмыкнула и осклабилась. Теперь-то никто не остановит, она вольна выйти. Территория — хоть за забором, но и не клетка. Ночью гулять не запрещено, да и лето было теплым, так что и форма подходила: ночная рубашка, поверх — неизменный белый халат, свисающий почти до пола, выглядел, как дозволение гулять — но с напоминанием, что свобода здесь под надзором. — Ну и куда ты собралась? — скептично поинтересовался Оливер, нарисовавшийся позади. — Не твоё дело, неупокоенный, — тихо шикнула с ядом. Было очень тяжело смириться с мыслью о том, что слышит его буквально один человек, и при всём желании призрак не разбудит других. Бесшумно, словно мышь, выскочила в коридор и прошла к выходу. И вот, последняя дверь: свобода! Ночное небо, по которому ползли редкие облачка вокруг серпа луны: так странно было видеть его вот тут, перед собой. Девушка протянула руку к небу, словно пытаясь ухватиться за белевшее печенье, которое было близко! Очень близко! Если я её достану, может, всё встанет на свои места. Может, я пойму, что не сошла с ума. Луна же настоящая, да? Выскочила на улицу. Первое, что бросилось в глаза — всё слишком… правильно, тихо. Прошла несколько шагов, тщетно пытаясь приблизиться к желаемому, но к сожалению, она издевалась. С каждым шагом расстояние не уменьшалось, и эта погоня могла длиться целую вечность, но только вот с каждым шагом что-то вокруг менялось — чуть-чуть, едва заметно. Посреди небольшой полянки перед домом цвела яблоня. Цвела днем. Только теперь она была иной: ни единого листочка или цветочка, лишь крючковатые сучки, сухая, да осыпающаяся серая кора. Казалось, стоит подождать еще пару мгновений — и дерево рассыплется окончательно. Но нет, оно не рассыпалось. Пепел сыпался, как черные снежинки, бесконечно, равномерно. А под ногами, где днем зеленела трава и цеплялись за жизнь одуванчики — теперь стелился гнилой, вязкий покров. Ни травы, ни цветов — только безликое ничто, мертвое болото. Что, очередной дурман? Да-да, никогда такого не видела. Щас выпью какую нибудь фиолетовую дрянь и все пройдет. Похлопала себя по поясу, где могла бы висеть небольшая сумочка, но зачем Кель было тащить ее сюда. Подобные редикюльчики тащат с собой лишь для дела, а не просто так. Хорошо, это сон. Дыши спокойно, и все пройдет. И эти попытки подышать были бесполезными. — Что ты делаешь? — Поинтересовался паренек, облокотившийся об обратную сторону гнилого деревца. Одет он был незамысловат: бежевая рубаха с коротким рукавом да темные клетчатые штаны. Самый типичный образ, который могло бы нарисовать больное воображение. — Пытаюсь избавиться от ночного кошмара, — Сделала очередной глубокий вдох и шагнула ближе к дереву. — Кошмара? — Он усмехнулся и спрыгнул с ветки дерева. Высота была метра два, но его это ни капельки не смутило, а болото пепла под босыми ногами лишь глухо проскрипело. — Конечно, кошмара. Я вас не боюсь, — наконец они поравнялись, и она смогла рассмотреть его. Он был того же роста, лицо казалось до боли знакомым, но в то же время чужим, нечеловеческим. Кожа похожа на плотную белую ткань. На лице — черные нитками стянутые дыры. Были ли это дыры? Или просто декорация больного воображения? — Нас? А кто мы? — Кошмары! — Ты видишь, но чему ты веришь? — он наклонил голову на бок, сверкая глазами-бусинками. — Здравому смыслу, — негромко процедила, не размыкая зубы. По правде говоря, это начинало немножко бесить. Обычно кошмар не разговаривает с тобой какими-то высокопарными загадками. — Я лишь сон? — он протянул руку к щеке девушки. Она была омерзительно холодной, как будто кто-то гладит тебя куском льда. — Сон! — отмахнулась от этого прикосновения и сделала шаг назад. — А мне казалось, мы брат и сестра, — губы едва приоткрылись в оскале и открыли взору зубы, только вот уже настоящие. Как будто кто-то сшил плоть человеку? — Брат и сестра? — она покачала головой, пытаясь прогнать эти мысли. Взгляд скользнул на его шею, где красовался уродливый шрам. — Да, — самодовольно улыбнулся, отмечая, что сестренка наконец увидела то, что должна была. Выглядело это, как кто-то долго и неумело вскрывал ему горло, а потом пытался спрятать следы, прошивая кожу толстыми чёрными нитками. — Нет, — непоколебимость Кель тихо хрустнула внутри. — Да. — Это не может быть правдой! — Наконец воскликнула она, пытаясь в этом убедить скорее себя. — А кошмар может сделать вот так? — ледяная рука прошла сквозь плоть и сжала сердце. — Кошмар, — едва выдавила, ощущая, как слёзы катятся по щекам. Мороз, будто мириады иголок, впился в грудь и сковал дыхание. — А вот так? — дёрнул рукой. Что-то внутри рванулось, а на месте сердца осталась зияющая чёрная дыра. — Нет, нет! — Сдавленно всхлипнула и руками потянулась к тому, что у нее только что отняли. Как не хотелось в это верить, но холод был настоящим: он быстро расползался ядом, парализуя все тело. — Да, — Он показал Келинаро то, что она тщетно пыталась вернуть. И сжал. Она уже не могла ответить: мороз добрался до губ. Всё ощущалось так, будто кто-то тупым ножом ковыряет тебя заживо. Не в силах больше стоять, она рухнула в гниль и громко застонала, заливаясь слезами. А потом — только боль, пустота, холод. И тишина. Слёзы, холод, боль и пустота... Так вот ты какая — моя смерть?