Особенности ухаживаний отдельных представителей Потомков Крон

— Привет. Я не уверен, что тебе это нужно, но мне показалось, что тебе они понадобятся.       Не то, чтобы это была чисто его идея. Нет, это была абсолютно чужая и глупая идея, ведь именно так Кинич себя и чувствовал.       Очень глупо.       И целая корзина — между прочим, тоже служившая отдельным подарком — пылающих цветов, которые уже оставили прожжённые следы на ветках, из которых корзина и была сплетена. Даже держать в руке её было неудобно, они лежали и тлели, опаляя руки. Немного радовала мысль, что Ахав, с которого всё и началось, сидя в своём браслете, и вовсе умирал от жары. Раз он решил даже не вылезать, можно было предположить, что он там на последнем издыхании, и тупой ящерице это было только полезно. — Мне? — Итэр удивлённо поморгал, рассматривая корзину, но не забирая её из чужих рук. — Спасибо.       Кинич коротко кивнул — принял к сведению — и оставил корзину на столе. Наверняка такой опытный путешественник, как Итэр, знал, что с ними делать, и они действительно пригодятся. А ещё он всё ещё жил на стадионе, в своей комнате, и это казалось слишком шумным местом после уединения гор. И то, что каменным там было почти всё, оставляло надежду, что стадион не погорит от чужой глупости. — Ого, а где ты их так много взял? — начала тараторить вездесущая Паймон, нарезая круги — полукруги, стол всё же стоял у стены, вокруг корзинки. Даже сунула туда палец, чтобы потыкать один из цветов, и никто её не стал останавливать, давая учиться на своих ошибках. — А-а-а-а! Горячо! — Это пиро-цветы, Паймон, — со смешком напомнил ей Итэр. — И у меня с собой нет туманных цветов, чтобы приложить.       Кинич рассматривал эту сценку с лёгким непониманием. И зачем он держал эту странную летающую девочку, если она даже о себе позаботиться не могла? С другой стороны, Ахав тоже не был пределом мечтаний, но даже от него порой бывала польза. Незначительная.       А порой и вред, как отметил Кинич после такого неудачного подарка. — Надеюсь, тебе они пригодятся, — только и сказал он напоследок, уже подумывая, под каким предлогом покинуть комнату.       Подарок, очевидно, был не к месту. И одно только то, что об него кто-то из близких путешественника смог обжечься, ставил его в список скорее бесполезных, а то и опасных. И стоило подумать ещё о чём-то, что действительно могло привести его в восторг. — Да, большое спасибо, — Итэр светло улыбнулся, копаясь в своём рюкзаке и, кажется, пытаясь найти хоть что-то, что помогло бы от ожога. — Не хочешь остаться на ужин? — Глупые пиро-цветы, — ныла Паймон, обвиняюще смотря то на Кинича, то на корзинку. — Не приноси такое больше никогда! — Нет, спасибо, я сейчас немного занят, — не стал придумывать уж слишком подробную отговорку, сказал Кинич. Но осёкся: — Хотя если тебе сейчас нужна моя помощь, то я могу остаться.       Кажется, Итэр не совсем понимал, что вообще делал Кинич. Собственно, и сам Кинич не знал, что он делает, зачем, и к какому итогу хотел прийти. Как будто стоило согласиться на ужин, но к какой-либо романтике не располагала ноющая феечка, тыкающая пальцами во всё подряд. Возможно, сам подарок был не так уж и плох, если бы подруга путешественника не обожглась, так что стоило ещё раз подумать, что принести в следующий раз. — Ты слишком глупо страдаешь, Кинич! — если кто мог посоревноваться в поспешности суждений и действий с Паймон, то это Ахав. — Это всё потому, что ты жалкий человечишка, который слишком мало прожил! — Я хотя бы не в пещере под землёй большую часть жизни жил, — меланхолично откликнулся Кинич, разбавляя крики Ахава. Они почти не раздражали, в основном став за эти годы фоновым шумом, который очень легко игнорировался. — И ты всего лишь дух, у тебя даже тела нет.       Обычно после таких слов великий и ужасный Кухул Ахав обижался и прятался в браслет, чтобы вернуться только через час-другой. И иногда раздавалось его бормотание, состоящее в основном из угроз и нытья. И в этот раз должно было произойти так же, но, кажется, дракон нашёл себе новое развлечение. — Ты страдаешь по глупцу, который не смог оценить всё моё величие! Вы оба должны были преклонить передо мной колени, чтобы я мог разрешить вам спариться! Нет, даже приказать!       Для самого Кинича было загадкой, из чего он сделал вывод, что он хочет «спариться» с путешественником. Нет, конечно, это было верно по сути, но хотелось называть это хотя бы немного более романтичным словом. Сам Кинич подумывал, что Ахав просто подслушивал его разговор с Чаской, когда они обсуждали Итэра — и даже не в контексте вероятного любовного интереса, а лишь его деяния в других регионах. — Ну давай, великий Кухул Ахав, — сарказм в его голосе был слышен довольно явно, но то ли дракон не хотел его слышать, то ли плохо разбирался в человеческих тонах. — Расскажи глупому человеку, что он должен делать. — Два сока из какауатля и морковки! — назвал свою цену Ахав, скрещивая свои лапки на груди.       Порой хотелось опустить браслет в один из соков, которые он готовил дракону. Но в своём роде это было валютой обмена, и позволяло иногда заткнуть его на долгое время. В моменты, когда даже ответные оскорбления не помогали, а голова начинала раскалываться, сок казался оптимальной платой за молчание. Долгое — от пятнадцати минут до получаса. — Ты лопнешь, — предупредил Кинич, нехотя вставая с кровати и прикидывая, хватит ли у него вообще моркови на два сока. Стоило наведаться к Оророну с какой-нибудь поделкой из кожи, и набрать у него овощей. Хотя бы на неделю чтобы хватило. — Его Высочество Кухул Ахав может выпить и море сока из моркови! — похвалился дракон, летая вокруг Кинича. Но его зудение хотя бы отвлекало.       Если бросить браслет, может, он утонет в нём? Тем более, выходило всё равно слишком густо. Задаваться вопросом, куда Ахав — почти плоский, состоящий из кубиков, всего лишь проекция бывшего дракона — это пил, но Киничу не хотелось заговаривать с ним лишний раз самостоятельно. В конце концов, в их договоре ни слова не было про общение, и свести его стоило к минимуму. — Давай, рассказывай, — поставив перед маленькой фигуркой два стакана вязкой оранжевой жижи, которую даже пробовать не хотелось. — Мы, драконы, — Ахав икнул, выпивший полтора стакана и на секунду замолчал. — Мы, говорю, драконы, великая раса. В своём величии мы стоим на десяток ступеней выше людей, запомни это, Кинич! — Да-да, на двадцать ступеней, — согласился тот, опираясь о собственную руку и вяло слушая, радуясь, что хотя бы какое-то веселье будет в его доме этим вечером. — Прекрасно, что ты это понимаешь! — восторженно воскликнул Ахав, подлетая на десять сантиметров над столом, а потом опускаясь обратно. Казалось, если его потрясти, в нём будет булькать. — Когда я завладею твоим телом и захвачу этот мир, все люди будут поступать так, как поступали мы, драконы! Потому что умнее придумать невозможно!       Это было второй любимой темой Ахава — восхваление собственной расы. Первой была, конечно, его фантазия о том, каким мир станет, когда он вселится в тело Кинича, и он этот самый мир захватит. В такие моменты следовало поддакивать ему, не особо задумываясь, о чём он вообще говорил. — Да-да, согласен, — кивнул Кинич, подгоняя Ахава. — Так что там с нами, глупцами? — В наших брачных играх всё начинается с ухаживаний, — почти лекторским тоном произнёс Ахав. И Кинич хотел бы возразить, что у людей то же самое, но, может, дракон хоть на нужную мысль натолкнёт. — Чтобы понравится самке, мы преподносим дары. Самым ценным у нас считался жидкий флогистон, внутри окаменевшего, пропитанный элементальной энергией. Он помогает вынашивать потомство, необразованный ты неуч! — М, спасибо, — кивнул Кинич, вновь возвращаясь к изначальной теме размышлений.       Не то, чтобы это было полезным подарком для Итэра. Вряд ли он мог выносить потомство для Ахава, или хотя бы отложить яйцо. Кинич был готов поклясться, если бы мог, то путешественника он бы обходил стороной — подобные особенности скорее пугали, чем привлекали.       Идея с подарками в период ухаживаний ему понравилась. Он, видимо, и сам где-то глубоко в душе был драконом. Очень уж хотелось завоевать личное доверие парня, который ко всем относился одинаково с любовью и желанием помочь. Обменять то, что Кинич умел делать, на его доверие, заплатить за него равнозначную цену.       Хотя с пылающим цветком он очевидно сглупил — не столько из-за Паймон, которая обожглась, сколько из-за всей бесполезности такого подарка. Слишком уж редко они могли пригодиться.       В следующий раз он принёс с собой небольшую поделку, на которую потратил половину ночи. Одно время, ещё в детстве, он пытался делать что-то из кожи убитых им кабанов, но каждый раз уходило слишком много времени, а выручка за разного рода кошельки и мешочки была мизерная. Но руки помнили — и удалось сделать что-то вроде подвязки с небольшой сумочкой, размером в ладонь. Такие вещи любили покупать девушки в коротких шортах, цепляя на бедро, складывая в них маленькие памятные безделушки. Сначала думал сделать чехол для ножа — полезная вещь в любой ситуации. Если бы он мог припомнить хоть раз, когда путешественник пользовался ножом, то так бы и сделал, но предпочёл обойтись просто мешочком с завязкой. И это казалось ему отличной идеей, пока он вновь не оказался в комнате у Итэра и не увидел его вновь. Тот носил длинные штаны, доставать из которых что угодно было бы неудобно. — Привет, Кинич! — первой помахала рукой Паймон, вскакивая с кровати и долетая до двери, закрывая весь обзор на Итэра, тоже устроившегося на кровати. — Мы рады тебя видеть! Надеюсь, сегодня ты без этих ужасных цветов? У меня до сих пор ожог на пальце! И высунула его вперёд, демонстрируя, что подушечка пальца до сих пор была покрасневшей. — Привет, Паймон, Итэр, — вежливо сказал он, надеясь, что Ахав от такого количества людей не перевозбудится и не вылезет, чтобы объяснять всем, зачем они тут на самом деле. — Рад тебя видеть, — приветливо кивнул Итэр, вставая следом и протягивая руку, уже для рукопожатия. — Ты что-то хотел? — Да, я… — Кинич осёкся, ещё раз окидывая взглядом штаны парня и вытягивая вперёд руку с подвязкой и мешочком. — Подумал, что вам пригодится. Я иногда такие вещи делаю. Тебе, может, не понадобится, но должна подойти для Паймон. — Ви-и-и! — почти провизжала та, сразу же выхватывая подвязку и кидаясь Киничу на шею. — Паймон так редко дарят подарки! Спасибо-спасибо-спасибо! Ты прощён за те цветы!       Пока что выходило, что подарки Кинич дарил Паймон. Ухаживать за ней в планах не было, но если его щедрость сможет пробудить и что-то в Итэре, то будет тоже неплохой итог. — Пожалуйста, — глядя на путешественника поверх обнимающей его Паймон, произнёс Кинич. — Я так, просто занёс. У вас же всё хорошо? — Спасибо, — Итэр тепло улыбнулся, явно наслаждаясь тем, как Паймон душит их гостя. — Конечно, мы пока что ходим тут и по мелочи помогаем. У некоторых такие проблемы, что даже мне бывает трудновато. — Нам, нам трудновато! — феечка, наконец, отлепилась от Кинича, вертя в руках подвязку и прикладывая к своей ноге. — Эй, тут не хватает дырок!       Конечно, там не хватало дырок для тонкой ножки Паймон. Кинич рассчитывая на ногу путешественника — прикинул, что она должна была быть по обхвату, как его собственная, вряд ли сильно толще или тоньше. И примеривая ремень подвязки на своё бедро, он в красках представлял, как Итэр позволит, может быть, ему самому застегнуть его, и как полоска кожи охватит его ногу. Возможно, именно из-за этого и ушло столько времени на подобную мелочь, почти что обычный ремень, просто маленький. — Давай я ещё парочку сделаю. Не рассчитал немного, — и снова посмотрел на Итэра, оценивая его реакцию.       И тот издал смешок, до ужаса возмутивший Кинича. Почти издевательский. Ведь понял же, для кого он был! Понял, но ничего не сказал, позволил Паймон забрать себе ремешок, предназначенный другому. Это он настолько добр? Или подарок просто не понравился, и поэтому он достался Паймон? Столько вопросов, озвучивать которые не хотелось, но необходимо было получить ответ. — Я могу укоротить и сделать ещё несколько дырок, — доставая из кармана складной нож, предложил Кинич. Шилом вышло бы ровнее, но с собой его не было. — Давай я занесу завтра? У меня ножом выйдет неровно. — Да-да, конечно! Хочу красиво! — закивала Паймон, протягивая ремешок обратно. — Кинич, ты такой добрый, спасибо большое, нет, даже огромное! — Пожалуйста, — кивнул он, забирая ремешок и засовывая его в карман. — Тогда до завтра? — Пока, Кинич! — закивала феечка, на прощание махая рукой. — Пока, Кинич, — повторил за ней Итер, продолжая улыбаться, да так, что выть хотелось от этой нежности в его голосе. И почему он такой красивый?       На самом деле подрезать ремешок и сделать пару дырок действительно было плёвым делом. Он управился за десяток минут, вряд ли больше, и мог ещё быстрее, если бы под ухом не зудел вездесущий Ахав. Он лез с непрошенными советами, бубнел, что Кинич делал всё неправильно, и в один момент эту удавку хотелось накинуть на его маленькую шею.       Днём и вовсе повернулся заказ на бешеного иктомизавра. Вернее даже не бешеного — на него обычно собирались целой толпой, чтобы не клюнул никого случайно — а просто агрессивного. Ещё и Ифа подлетел, играя в защитника животных, но по итогу тоже признал, что у того совсем поехала голова, и вряд ли его возможно вылечить. Но признаков заражения чем угодно выявлено не было, так что это скорее оказалось плюсом. Завриан был красивым. Если большинство из них были иссиня-чёрного цвета, и их пух изредка на груди уходил немного в фиолетовый, то этот был, видимо, отщепенцем от других иктомизавров. Он был почти весь сине-фиолетовым, очень необычной окраски, будто его матушка согрешила с кукузавром и ему немного досталось красного. И с чистой совестью уже с мёртвой туши Кинич выдернул несколько перьев из самых кончиков крыльев, где они были самыми длинными. Невероятное везение, такие окрасы он встречал редко, и то, что прямо перед встречей с путешественником, казалось хорошим знаком. — Привет, Итэр, Паймон, — чувствуя себя идиотом, поздоровался он, заходя в комнату и прикрывая за собой дверь, чтобы немного урезать внешний шум. — Держи, — он протянул Паймон её подвязку, и она вновь счастливо взвизгнула, меря её по ноге. — А мне ты что-то принёс? — со смешком уточнил Итэр, рассматривая Кинича и гадая, где же он прятал очередной подарок. — Конечно! — вылез из браслета со своим мнением Ахав. — Он только и говорил: а вот это понравится? Или это? А я ему говорю, глупый Кинич, флогистон...       С щелчком закрылось крышка браслета, пряча там дракона. Это помогало слабо, разве что Ахав становился злее, но голос стал приглушённее. Хотя всё ещё был слышен. — …Лучший брачный подарок, на моменте ухаживания надо сразу, понимаешь, парень, дать понять, что твои намерения серьезны, и ты сможешь оплодотворить... — Да заткнись ты уже, — прошипел Кинич, накрывая рукой браслет, так, чтобы звук стал совсем неразборчивым. И выпалил, чувствуя, что лицо обдало огнём: — Он просто идиот.       Вряд ли это помогло. Потому что Итэр начал улыбаться ещё шире, даже прикрыв ладонью губы, чтобы это как-то скрыть. И всё равно было видно по взгляду, что ему было слишком смешно от ситуации. — Извините за него, — чувствуя что-то безнадёжное, попытался сказать Кинич, внутри же совсем сникнув. — Он сам не знает, о чём болтает. — У него милые идеи, — ответил Итэр, убирая руку ото рта и рассматривая Кинича. — Мне кажется, идея «брачного подарка» это как-то… Немного старомодно, но… — Всё! Стоять! — излишне громко подала голос феечка, успевшая нацепить на ногу подвязку. — Паймон не хочет знать! Паймон знает, что ей это знать не нужно! Дайте Паймон уйти, а не опять вот это всё!       «Опять?» — совсем удивлённо подумал Кинич, не успев отойти ещё от того, что, кажется, Итэру показалась милой идея брачных подарков. Немного расстраивало, что, кажется, Паймон уже принимала участие в подобном диалоге и знала, чем он может кончиться. И оба варианта, пришедшие в голову, Киничу не нравились. Потому что его либо прямо сейчас отошьют, несомненно, очень вежливо и мило, ведь в этом был весь Итэр, либо… Либо у того в каждом регионе случалась подобная короткая интрижка. — Паймон иногда немного похожа на Ахава, — чуть виновато улыбнулся Итэр, садясь на кровать и подзывая рукой к себе Кинича. — Сядешь? — Ага, — совсем коротко кивнул тот, устраиваясь на другом крае кровати. — Слушай, если идея глупая, просто так и скажи. Проигнорируй и я перестану.       Очень проворно — он весь был какой-то гибкий, и от этого сердце пропускало удар — Итэр оказался стоящим на кровати на четвереньках и подполз поближе, заглядывая снизу вверх в глаза Киничу. И сердце снова ухнуло куда-то, это выглядело столь очаровательно-развратно, что в голове уже были тысячи мыслей, что можно сделать с путешественником, когда он так стоял. И он всё приближался и приближался, разгибая руки, на которые опирался, незаметно приближаясь к его лицу. — А если мне не хочется, чтобы ты переставал? — совсем близко, в паре сантиметров от губ, прошептал он.       Но не делал совершенно ничего. Не поцеловал, просто находился близко, будто давая право Киничу самому решить, как всё пройдёт. И безумно хотелось решать каждую мелочь, делать всё так, как приходило в голову. Давать право Итэру соглашаться или отказываться, но всё равно самостоятельно касаться, трогать, подавать идеи. Выглядел таким податливым, как глина, а в руках должен был ощущаться и вовсе как расплавленное железо, жидкое, из которого можно было сделать что угодно.       И Кинич — сам себя чувствуя неумелым идиотом — неловко ткнулся ему в губы, сжимая его запястье своей рукой. Хотелось завалить его на себя, ощутить тяжесть чужого тела на своём, вжаться в него, но приходилось медлить. Только из неопытности, неясно было, куда деть руки, и он только потянул на себя, давая лёгкий намёк на большую близость.       И Итэр послушался, чутко уловил его настроение, переползая на колени, чувствуясь так легко и правильно на его теле. Целуя уже сам, всё так же, лишь касаясь чужих губ в великолепной нежности первого — уже второго, точно, второго — поцелуя. — Не хочу быть временным вариантом, — ощущая, как перетягивает от болезненной искренности горло, сказал Кинич, вместе с этим понимая, как же тесно стало в штанах от того, что Итэр на нём елозил. — Паймон сказала, что уже было такое. — Я скоро отправляюсь в Нод-Край, — честно ответил Итэр уже шее Кинича, встречаясь с ней в таком же невинном, как и поцелуи, касании. И отпрянул, глядя прямо в глаза, с лёгким отчаянием во взгляде. — Не знаю, месяц или позже. Я не могу остаться.       В голове у Кинича промелькнули самые разные мысли. Начиная от той, что, кажется, он был готов уже на всё, так хотелось ощутить настоящую близость другого человека, Итэра, на себе, возможно, в себе, где угодно. И заканчивая тем, что плевать он хотел на этот Натлан, на Потомков Крон, на всё вообще, кинуться вслед за путешественником в длинную дорогу. — Плевать, — выдохнул Кинич, противореча сам себе, готовый поступиться даже не принципами — раньше такого выбора перед ним не стояло — каким-то своим ощущением правильности. — Просто не бросай сразу, ладно? — Обещаю, — кивнул Итэр, вновь припадая к шее Кинича в нежном поцелуе, переросшем в слабый укус.       Он точно чувствовал, что его коснулись зубами лишь едва, но от этого пошла такая волна, будто коснулся электро-слайма. Один раз такое было, по всему телу тогда ударил такой разряд, что он запомнил на всю жизнь, и в этот раз ощущение было настолько схожим, что, по старой памяти, он сжал зубы, не давая ни единому звуку вырваться наружу. — Расслабься, — шепнул Итэр, влажно и широко проведя по шее языком, завершая это ещё одним таким же укусом. — Тут столько людей, что никто не услышит. — Можно я тебя раздену? — сглотнув, попросил Кинич, скользя руками по оголённым бокам.       Кажется, именно голая кожа живота Итэра захватила все его мысли раньше, чем он понял, что Киничу нравилось в нём вообще всё. И нежная улыбка, совсем незаметная, но от того не менее ценная, такая, что каждый раз дыхание замирало. И мягкие волосы, про которые он вспомнил только когда они начали щекотать его щёку, в которые он запустил пальцы, совсем немного сжимая их. И всё же оттягивая за них Итэра от себя, чтобы ещё одним глупым невинным поцелуем ткнуться в них. — Ты же никогда…? — уточнил Итэр, облизнув губы после этого. В его глазах плясал огонь не хуже того, что сиял на стадионе, в который входили воины Натлана. — Ни разу. Неважно, — мотнул головой Кинич, сцеловывая невысказанные слова с губ Итэра.       Тот лишь обхватил его голову руками, фиксируя на одном месте, вновь целуя, но уже совсем по-другому. Теоретически Кинич знал, как это, что надо открыть рот, а потом делать что-то языком. Но это было очень расплывчатое знание, увиденное где-то далеко, когда-то давно. Оказалось совсем не так — по крайней мере, по ощущениям, потому что языком Итэр творил нечто невообразимое, неописуемое, он то толкался им внутрь, водил им во рту, то отступал, позволяя целовать себя, будто обучая, давая повторить на себе. И Кинич делал так же, стараясь поспеть за бешеным темпом, сделать так же, как с ним. Руки, казалось, и вовсе делали всё сами. Он каждую волну возбуждения немного сжимал Итэра где придётся, руки скользили вверх-вниз по талии и до его бёдер. И когда новый горячий поток ощущался по всему телу, простреливая горячим возбуждением, ладони сами сжимали чужую кожу или ткань одежды. И каждый такой раз Итэр вжимался в него сильнее, приятно напрягая мышцы, становясь твёрже во всех местах. — Секунду, — пробормотал Итэр, отпустив его губы. И тут же поправился: — Две секунды.       На одежде путешественника было столько мелких деталей, отвечающих явно не за практичность, а только за внешний вид. Отстёгивались они все по одной, ужасно медленно — или Итэр решил устроить из раздевания шоу. И у него получалось. Когда с него слетела лишь одна длинная лента, приколотая на круглую брошь, у Кинича вновь перехватило горло, сжало так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть не выходило, и от взгляда на оголённую шею хотелось затащить его обратно на колени. Целовать, кусать эту шею, повторять языком то же, что Итэр делал у него во рту.       Вдохнуть и вовсе удалось лишь когда первая перчатка слетела с руки, и удалось перевести взгляд на неё с шеи. — Я умру, если ты будешь так же медленно всё делать, — честно предупредил его Кинич, понимая, что ещё одного приступа удушья он и правда не пережил бы.       Итэр его услышал, потому что скинул с себя лишь штаны вместе с бельём. Даже рассмотреть как следует не удалось, взгляд успел зацепиться только за тёмные — он же блондин? — волосы на лобке. И то, что Итэр зачем-то завернул к другому углу кровати, и лишь потом вернулся на колени. При этом проходясь задом по члену Кинича, дразня тем самым ещё сильнее. Рядом что-то упало — он не обратил внимания, если бы руки не коснулось что-то ледяное и стеклянное, и он отдёрнул её, вновь вжимая в себя, трогая везде, где только можно, уже исключительно по голой коже. — Хочу быстрее, — приказал Итэр, сдёргивая вместе с этим повязку с головы Кинича.       И он понял, что просчитался. Парень казался столь мягким, столь нежным, и казалось, что в постели он будет таким же. Но слушаться его хотелось беспрекословно, отдаться на волю его рук, на волю его голоса, просто сделать всё, что ему скажут, научиться по-настоящему. Рукой, повинуясь одному лишь голосу, послушно обхватил член Итэра, намереваясь подрочить, как можно быстрее, как и сказали. Но на его запястье легла чужая ладонь, крепко держа и не давая двигаться. — Возьми смазку и намажь на меня. Сзади. И на пальцы, — отводя руку Кинича в сторону, к той бутылочке, проговорил Итэр, двинув бёдрами, потираясь о его живот членом. — И побыстрее, ладно?       Он вложил смазку ему в руку, крепко сжимая кулак напоследок, и вжался уже всем телом. На плечах Итэра оставалась его кофта, как последний неаккуратный мазок чем-то чёрным по идеальной светлой коже. Стоило поспешить, никаких нервов не хватало вечно терпеть цепкие укусы на коже, глубокие поцелуи, в которые раздавались тихие стоны, одни на двоих. Едва хватило сил даже открыть бутылочку дрожащими руками, опуская в неё трясущиеся пальцы, размазывая по Итэру, пачкая его всего. Не только сфинктер, но и ягодицы, немного бёдра, чувствуя жирность и вязкость смазки, какого-то масла.       Пугающе легко одна фаланга пальца скользнула внутрь, и теснота Итэра сначала поразила его, мышцы крепко обхватывали даже палец. Столь крепко, что поначалу показалось, что войти в него будет невозможно, но почти сразу Кинич почувствовал, что его будто пропускает глубже. Он так неспешно расслаблялся, позволяя двигаться внутри, расслабляясь. — Давай сразу два, — протянул в шею Итэр, подгоняя ещё одним укусом, уже резким, болезненным. Как обещание, что если Кинич не продолжит, его искусают сильнее, грубее. Он словно показывал коготки, но не раня, а лишь обещая, что будет за непослушание.       Пришлось приложить небольшое усилие, надавить, чтобы в Итэра вошло сразу два. И они замерли, так одновременно и синхронно — Кинич от испуга, что сделал что-то не то, когда затих Итэр. Даже побоялся как-то двигаться, наблюдая за тем, как тот поморщился она секунду, а потом двинул бёдрами, призывая вставить пальцы поглубже. Шевелить ими казалось сложным, будто каждое мягкое движение могло сделать больно. И поэтому лишь немного вытаскивал их, боясь продвинуться дальше фаланги. — Я не сахарный, ладно? — коротко, невесомо поцеловав его в губы ещё раз, улыбнулся Итэр, вновь двигая бёдрами, пытаясь поглубже насадиться. — Чуть глубже и потом третий, хорошо? — Не больно? — в ответ спросил Кинич, всё же, не дожидаясь ответа, вводя пальцы глубже. От этого Итэр немного дёрнулся, быстро успокаиваясь, вновь губами хватая его кожу на шее. — Нет, отлично, — пробормотал он. — Третий нужно.       По ощущениям шея Кинича была уже разукрашена всеми оттенками цветов от красного и до фиолетового, цвета того самого пера, которое он держал в широком кармане, постоянно опасаясь сломать. Цвета Бездны и вместе с этим алого цвета первого опыта, так казалось самому Киничу, когда его щёки уже перестали наливаться красным. И добавил третий палец, уже смелее, но всё равно замирая, двигая ими так плавно, как только мог, пальцами, привыкшими к грубой работе, а не к подобным ласкам.       Чужие руки пробежались сверху вниз по безрукавке, от выреза на шее и до самого паха, где была обвязана кофта. И потянули ткань наверх, освобождая, вынуждая вынуть пальцы. Слишком рано, как думал Кинич, слишком тесно внутри. Он не обманывался, Итэр был самым сильным человеком на его памяти, и действительно не из сахара — о, он наверняка знал, что и когда делать, он был опытнее словно на десятки, на сотни занятий сексом, и это тоже смущало. Сколько их было, таких же Киничей, которым он терпеливо говорил, как нужно делать, как вставлять пальцы в него и когда? И сколько ещё будет после самого Кинича? — Привстань, — потребовал Итэр, рывком сдёргивая с него штаны, хотя бы пытаясь снять их по-нормальному. — И помоги.       Он же сам поднялся, встал на колени, и его член прижался к обнажённой груди, оставляя следы смазки, резко холодящие разгорячённую кожу. Захотелось провести по нему языком, взять в рот, попробовать его на вкус. Пришлось резко себя одернуть, напомнить, что это не последний раз, когда они вместе так. Итэр же обещал?       Удалось подняться совсем немного, лишь для того, чтобы удалось стянуть штаны немногим ниже колен, оставляя их путаться в ногах. Кинич забрался глубже на кровать, упираясь спиной в жёсткую стену, и Итэр подобрался ближе, вновь устраиваясь на коленях, самостоятельно обхватывая чужой член, направляя его в себя. — Не дёргайся только, — предупредил он, сам расставляя ноги шире, опускаясь ниже.       Это казалось тяжело. В первые пару раз головка и вовсе проскользнула мимо, заставляя Кинича рвано вздохнуть, придерживая Итэра за бёдра, крепко сжимая его пальцами. Его хотелось опустить ниже, насадить на свой член, войти сразу и глубоко. Но он послушно давал время Итэру справиться с этим самостоятельно, с трудом садясь на Кинича сверху. И он физически ощущал, как туго внутри, как парень сложно расслаблялся, медленно-медленно опускаясь всё ниже. И какое невыносимое желание было всё же дёрнуться, вопреки приказу, толкнуться бёдрами, двинуть ими хотя бы несколько раз. Но терпел, чувствуя, как в голове мутнело от невыносимого желания, боясь навредить. — Какой ты молодец, — выдохнул Итэр, приподнимаясь совсем немного и снова садясь, вместе с тихим стоном.       Таким, что Кинич на секунду сжал пальцы на его бёдрах ещё сильнее, пытаясь остановить. Казалось, что тому и правда больно, но эта мысль сама развеялась от яркого удовольствия, когда Итэр начал не без удовольствия двигаться быстрее, вверх и вниз, закатывая глаза и постанывая. Сдерживать себя получалось уже совсем плохо, и он подкидывал бёдра, так, что они с громкими шлепками — точно громче, чем стонал Итэр — сталкивались с его ягодицами.       Всё казалось смазанным, слишком быстрым. Хотелось ухватить поцелуй, вновь впустить себе в рот язык, целоваться так развязно и пошло, чтобы слюна была и на губах, и подбородке, чтобы кусаться в этих поцелуях и оставлять укусы вообще везде. Разукрасить чужую шею точно так же, какой была его собственная, он чувствовал, что всё там в синяках и следах зубов, по-настоящему попробовать Итэра на вкус, тоже везде, облизать каждую часть его тела.       И слишком быстро настало всепоглощающее чувство удовольствия, от которого разум, казалось, отключился с концами, а ногти неосознанно впились под кожу на бёдрах. Кажется, он даже немного расцарапал её, потом он обязательно найдёт следы крови под ногтями. А Итэр продолжил — ещё несколько раз двинулся на нём, вместе с этим обхватив рукой свой член, насаживаясь до самого конца и награждая Кинича, который уже не чувствовал ничего, последним поцелуем. Только для того, чтобы уже в нём кончить самому, изливаясь на их животы, пачкая немного грудь.       Отдышаться вообще не выходило. Ни у одного, ни у другого. Душный воздух Натлана неохотно пробирался в легкие и совсем не насыщал. Итэр и вовсе упал где-то рядом, отполз, перекинув через колени Кинича свои ноги, немного подрагивающие в нервном напряжении. — В следующий раз повторишь всё сам, м? — очень довольно, совсем расслабленно спросил Итэр, когда удалось немного отдышаться. Неосознанно водя пальцами по своему животу, размазывая сперму по животу, пачкая только ещё сильнее. — Да, конечно, — серьёзно как только мог ответил Кинич, перехватывая запястье парня и из чувства искреннего интереса поднёс его пальцы к своим губам. В резком чувстве брезгливости отстранился от запаха, но пересилил себя и всё же лизнул. На вкус оказалось так же, как и на запах, и Кинич не удержался и поморщился. — Что, совсем невкусно? — со смешком спросил Итэр. От этого вопроса Кинич потупился, отводя взгляд, но одним этим давая ответ на вопрос. Должно было понравиться, так он думал. — Мне тоже не нравится, расслабься. — Ага, ладно, — непонимающе — видимо, правда не стоило этого делать — ответил он, целуя пальцы выше, в костяшки, где они были не перепачканы. — Всё равно извини. — Слушай, — Итэр перевернулся на живот, разворачиваясь, переползая на колени уже грудью, рассматривая лицо Кинича. И снова блеснул той же самой хитрой улыбкой. — А про что Ахав там говорил? Что мне должно понравиться?       Двигаться совсем не хотелось, даже ради такой важной вещи, как подарок. Хотя стадия ухаживания прошла успешно, все предыдущие подношения были приняты, пусть и с оговорками, и Кинич получил то, к чему стремился. Сделка, правда, приобрела долгосрочный характер, но так было даже лучше. Но кто сказал, что стадия ухаживания должна была закончиться после секса? Поэтому пришлось себя пересилить, дотянуться до штанов, лежащих на полу, и вынуть несколько перьев из кармана, чтобы сунуть их в руку Итэру. — Мне они показались красивыми, — пробурчал Кинич, чувствуя себя совсем глупо, вспоминая, как бормотал себе под нос особенности каждого пёрышка.       Одно было длинным, но мало чем отличалось по цвету от окраса остальных ихтиозавров. Разве что к кончику уходило в фиолетовый, но едва-едва заметно. Хотя у других и такого не было. Второе перо было заметно короче, но у него был такой чудесный перелив цвета из тёмно-синего, почти чёрного, в яркий фиолетовый, что можно было залюбоваться. А третье, самое маленькое, и вовсе было фиолетовым целиком, почти без градиента, но необычный окрас компенсировал его размер. — Они и правда красивые, — серьёзно ответил Итэр, ведя пальцами по тому, которое понравилось самому Киничу — второе, с ярким переходом из одного цвета в другой. — Как думаешь, можно его на серёжку повесить? — Я… — Кинич даже потерял голос, чувствуя себя от такой глупости безмерно счастливым. — Это большая честь для меня.       Хотелось застыть в этом мгновении, запомнить его навсегда, раствориться в нём. Серьёзно, он был уверен: лучше никогда уже не будет, это — пик удовольствия его жизни. — Нет, подождите, всё должно быть не так! — донеслось приглушённое из браслета. — Как вы без флогистона будете яйца высиживать?!