Серафит

В пасмурную и дождливую погоду Эленд Ресанде, как и многие, впрочем, погружался в мутные воды уныния и грусти. Под звук насмерть разбивающихся о стекло трамвая капель он предавался размышлениям о жизни. Она казалась Эленду до жути скучной и однообразной. Едва стукнуло семнадцать, он устроился на работу в порт Киртимаса, вопреки всем возражениям престарелых родителей. Каждый день начинался с долгих попыток разлепить веки и побороть сонливость, а заканчивался в попытках не уснуть в ржавой ванной с местами истёршейся краской. Однажды Эленд вскочил, расплескивая воду, из-за жгучей нехватки воздуха в лёгких. День в порту выдался суматошный, и усталость взяла верх, он уснул и ушёл под воду. Нахлебавшись воды и изрядно испугавшись, он решил всё же брать поменьше работы, но страх остаться без монеты в кармане всё так же ворочался в животе. Эленд готов был вытерпеть любые неудобства и тяготы, только бы не возвращаться в то захолустье, откуда он родом. Эленд считался среди портовых трудяг угрюмым молчуном со странностями. Странным было, по их мнению, всё: от редкого в этих краях светлого оттенка волос, до привычки мечтательно вглядываться в горизонт со смотровой вышки, провожая солнце. Любовь к небольшому поселению в глуши, несомненно, жила в его сердце, но жажда большего заставляла всё детство и юность вскарабкиваться на вершины сосен и вглядываться в дали, как он это делал и сейчас. Неуёмной пичугой предчувствие звало его в путь. Часто ему снилась грозовая ночь. Он идёт по тёмному лабиринту, а сверху на него падают ледяные капли, стекая за шиворот. Снилось, как он бежит по лабиринту в поисках выхода и проваливается в бездонную яму. Цепляясь пальцами за мокрую землю, сдирая о коряги кожу и ломая ногти, он каждый раз пробует выбраться, но неизменно падает на дно и просыпается с криком в холодном поту. Таком же холодном, как те капли дождя. С переездом в город сны ненадолго покинули Эленда, но совсем недавно вернулись вновь. Всё то же дождливое чёрное небо, ворчливо рокоча громовыми раскатами, пристально следило за каждым его шагом по лабиринту. Ноги скользили и разъезжались по вязкой грязи, но он упорно продолжал искать выход. Поворот за поворотом, ощупывая в полумраке шершавые камни стен, Эленд шёл вперёд, пока не услышал пробирающий до мурашек густоты животный рык за спиной. Эленд не успел обернуться, как в спину его сильно толкнуло нечто большое, сшибая с ног и роняя лицом в грязь. Открыв глаза, он непроизвольно охнул и прикрыл нос рукой. — Давить надо всю эту пакость синюшную, не будут тогда на рельсах, как на бережках, лежмя лежать, — хрипло ворчал на кучера впереди сидящий мужчина, брезгливо отряхивая плечо, в которое Эленд и влепился носом, когда трамвай резко затормозил. Снаружи раздавалась брань кучера. Он не подбирал приятных слов и пинками прогонял с путей заснувшего прямо на рельсах пьянчугу. Тот едва ли мог держаться на ногах и, вжимая голову в плечи, чтобы защитить от тяжёлого сапога, ползком ретировался к ближайшему дереву. Картина, увы, частая и неприглядная. Пьяно привалившись к стволу и тяжело дыша, мужчина вынул из-за пазухи флягу. Он жадно пил горячительную жидкость, стараясь не пролить слишком много из-за тремора, но желтовато-прозрачная жидкость всё равно стекала по спутанной бороде и смешивалась с каплями дождя, от которого не могла укрыть редкая крона. Эленд не мог этого видеть столь же чётко через заляпанное окно вагона и стену дождя, но живо представил, не раз встретив точно таких же влачителей своего существования в жилых кварталах и, даже, доках. Он различил блеск фляги, когда молния осветила небосвод, и скривился. Всего однажды Эленд пробовал это привезённое из Порт-Хорта пойло и невзлюбил его на всю жизнь. Чуть сладкий, медовый аромат и согревающее тепло вначале, оно оставляло кислый привкус, горечь и выжженное нёбо напоследок. В тот день Эланд не единожды попрощался с содержимым желудка и выхлебал всю воду, которую натаскал на пару дней. Голова была мутной и страшно кружилась, будто комната его и не комната была, а каюта на бриге, попавшем в ужасной силы шторм. Грудь болела, словно его отпинали десятки сапог, а глаза воспалились, как когда-то давно, впервые накупавшись целый день в море, он не подумал умыться. В похмельной горячке он провалялся ещё день, и самая обычная домашняя работа была для него непосильной. Отвратительное пойло сбивало с ног и отправляло в забытье, которого так жаждали души с самыми искалеченными судьбами. В беспамятстве было всё равно, ураган вокруг разыгрался или пожарище, итог будет одинаков для всех пристрастившихся. Эти воспоминания встали поперёк горла горьким желчным комом, который с трудом удалось сглотнуть. Кучер презрительно плюнул в сторону пьянчуги, ставшего причиной незапланированной остановки, и влез обратно, занимая своё место на площадке. — Порядок! — раздражённо известил он, запыхавшимся от усердия, приложенного к решению проблемы и подъёма в вагон, голосом и утёр ладонью намокшее лицо, сбрызгивая дождевую влагу в сторону. Раздражённо бормоча, он хлёстко подстегнул лошадей, не обращая внимания на их обиженное, как показалось Эленду, ржание. Конка двинулась дальше. Каждый вечер он возвращался домой на скрипучем старом конном трамвае. Доезжая до конечной остановки, Эленд устало брёл вдоль дороги с тремя фонарями, уходящей в недостроенный курортный городок. Когда-то давно здесь хотели открыть бани на источниках и гостиницу на берегу, но шторм вмешался в планы. Половину побережья смыло. Восстановить порт было более важной задачей, чем заново отстраивать гостиницу, поэтому стройку закрыли, а само здание вскоре заняли жители, чьи дома необратимо пострадали. Власти самозахватчиков разгонять не стали, другого жилья предложить им всё равно не могли. Район был не самым безопасным, от чего и цены на собственный угол не были заоблачными, но никого опаснее загулявших пропойц, едва языком ворочающих, он не встречал на своём пути. Не о такой жизни мечтал молодой потомок оставшихся лишь в воспоминаниях мъерилийцев, но усердно работал, чтоб приблизить момент, когда сможет получить документы и уплыть на одном из огромных красивых кораблей, чьи белые с золотым паруса так жадно высматривал на горизонте. Мать с отцом отговаривали и молили Эленда выкинуть из головы сказки о давно выродившемся племенном народе, служившем при дворе, но тот отказывался забывать. В детстве дедушка показывал ему старинные книги их рода с множеством закорючек и россыпью самоцветов на корешке. Он говорил, что мъерилийцы, которым удалось постичь тонкости пути души, могли сотворять чудеса. Им были открыты далёкие миры и целая вселенная. — Деда, а куда они все подевались? — Ушли, сынок, ушли очень далеко. А они вернутся? — Этого я не знаю. Я был чуть старше тебя, когда во дворце поднялся мятеж и сотню придворных магов и оракулов обвинили в измене. Многих тогда схватили и казнили, остальным удалось сбежать и спрятать своих родных. Моя семья, одна из немногих, отказалась уходить со всеми и затерялась среди обычных людей, остальные скрылись в сиянии Северной звезды. — Хватит этой ереси на сегодня, отец. — Но мам, пожалуйста! Я хочу послушать ещё! — Это не кончится ничем хорошим. Не нужно вспоминать этих отступников! — Иданни, это и твои предки. — Тогда почему они не взяли вас с собой? Бабушка рассказывала, как умоляла это магичье отродье взять хотя бы тебя и Салих-Мару, но ей отказали. Почему ты об этом не поведаешь? — Тише, Иданни, не пугай дитя. Эленд сидел в углу возле обеденного стола и крепко держался за дедову грубую штанину, сжавшись в комок, и поглядывал одним глазом исподлобья. Не часто он видел, как мать злится настолько сильно. Её раздражали и выводили из себя разговоры о прошлом. Иданни всем сердцем боялась за свою семью и хотела оградить от гонений и ужасов, о которых в своё время рассказывали ей самой. Жили они обособленно и не выезжали часто в город. Поднимали хозяйство, учили детей ремеслу и животноводству. Если бы она обладала хоть частью магического наследия своей семьи, то, возможно, узрела в потоках эфира, что единственный сын сбежит, как только ему исполнится семнадцать лет. В поисках возможностей для лучшей жизни Эленд пересёк огромные расстояния и поселится? в Киртимасе, в надежде однажды уплыть к большим материкам. Но пока он плыл на волнах дрёмы, раскачиваясь в такт вагона, уперевшись в запотевшее стекло лбом. Киртимас — единственный портовый город на острове Эксилиум, жизнь в нём кипит, но не сказать, что развивается. Уровень жизни чуть выше среднего, как говорят местные, чуть высунув нос из грязи. В основном пробивным торгашам, нечистым на руку и бюрократам. Остальные же жили и трудились на верфи или в доках, тяжким трудом зарабатывая на кусок хлеба, да мешок крупы, в надежде уехать подальше. Уехать мог не каждый, сопроводительные документы, которые давали право въезда на большой материк, подписывали только спустя пять тяжёлых лет работы на благо города. Кроме того, нужно было за это время не посрамить свою честь. Не пересчитать, сколько жизней случайные драки или шумная гульба загубили и навсегда привязали к Киртимасу. Вагон чуть подбросило, вырывая Эленда из сладких объятий дремоты. — Приехали! Дальше конка не идёт, — пробасил кучер, оглядываясь на единственного оставшегося пассажира. Эленд сонно потёр глаза и схватил свою потрёпаную сумку на длинном ремне. Собираясь выходит, он замешкал. Перед ним не было привычной остановки, точнее куска большой бетонной плиты, слегка возвышающегося над землёй и служившего помостом. — Мы точно прибыли, господин? — Ну что там ещё? А! До твоей остановки ещё минут десять пешком или около того. Дальше рельсы ремонтируют, я не смогу развернуть эту рухлядь, - пожал плечами кучер и извлёк из нагрудного кармана небольшую самокрутку. — Вот оно что, - вздохнул Эленд, прикидывая свои шансы не промокнуть до нитки. — Тпрууу! Стоять, бестолковые! — гаркнул на разволновавшихся лошадей кучер, — Не задерживай меня, вали давай! Эленд накинул тонкий капюшон куртки и спрыгнул в лужу, едва не поскользнувшись. Вдалеке не были видны огни единственного большого дома, только серая дождевая завеса. Желтолистная пора в этом обороте пришла рано, но дождей принесла с собой немного, и земля успела покрыться инеем, но вот уж несколько дней солнце пригревало сильнее обычного, а в последний день недели небо закрыли темные грозовые облака. Под ногами чавкала грязь, в ботинки просочилась вода, и пальцы озябли, но он продолжал идти, плотнее кутаясь и закрывая шею. Эленд аккуратно ступал по шпалам, стараясь не поскользнуться. Вскоре куртка промокла вместе с толстым свитером, противно холодила всё тело и тянула вниз, но он старался не обращать внимания и напевал песни, которые выучил ещё в детстве. От них становилось чуть теплее. Его голос, мягкий и лёгкий, звучал чисто и, казалось, мог разогнать тучи, зазвучи чуть громче, но Эленд напевал едва слышно. “Alauda…” - восхищенно заламывала руки бабушка и обращалась к молитвам, когда слышала его напевы. Это слово означало маленькую певчую птичку и было немного созвучно с его именем. Эленд жутко смущался и тут же переставал петь, густо краснея до шеи и ключиц. Он был уверен, что в этой глуши его уж точно никто не услышит и не различит древний язык, на котором поёт, пока не услышал треск ветвей по левую руку за спиной.