Еживичные синяки, маэстро и восемь тысяч часов.

Еживичные синяки, маэстро и восемь тысяч часов. — Tu es belle et stupide, — Джошуа кидает мятую протертую на спине в дыры футболку на край дивана и закатывает глаза. Снова говорит на французском и заставляет Марка опять обижаться. Хотя на Джошуа обижаться обычно долго не выходит. Даже у такого вредины как Марк, любящего шоколадное молоко в детских коробочках и протёртые чужие футболки. Джошуа стоит к нему голой спиной, выбирает новую в куче старого тряпья и тихо мотает головой. А Марк опять на эту спину засматривается. Она медовая, загорелая и волшебно красивая. У него под обеими лопатками по одной растяжке на обеих сторонах и смотрятся они как шрамы. Глеб говорит это из-за того, что когда то у их французского свободолюбивца вырезали крылья, оставив на их месте лишь острые лопатки. Крылья пропали, а шрамы остались, желание летать осталось тоже. Ещё у него волосы темные, насыщенные и густые. Как и глаза. Они все шутят, что Джошуа просто цыган и все прикидывается французом. Но а Марк просто фотограф, и ему, честно, все равно кто Джошуа по национальности, ему не все равно на то как его волосы вьются после дождя и как ему идет его горчичный плащ вместе с кокосовым капучино, как он по выходным сидит над учебником и сильно грустит из-за того, что не получается как надо произнести звук «р», не все равно на то какие мысли приходят к нему в голову, и интересно на каком они языке, все еще на родном или уже на приобретенном. А у самого Марка и правда всего не так много. Пара старых дебильный футболок и вязаных кофт, четыре пары штанов и фотоаппарат, на который он копил с четырнадцати. А все остальное в этой квартире не его. И квартиру они снимают втроём: Джошуа, Марк и Глеб. Но Джошуа не отсюда, об этом говорят деньги, которые ему отправляют из за границы родители и полный одежды шкаф, любовь к кофе и выпечке и непереносимость звука «р». И так вышло, что они все учатся на одном факультете международных отношений. Джошуа опять не знает что ему надеть и Марка за его непарно бедный комплект одежды осуждает. Но зато Марк знает принципы супрематизма и выучил одну лекцию культурологии. Он находится в драматургии кухонной самобытности. Между лекциями по истории и книгой Николаса Спаркса: дневник памяти, которую так отчаянно хочет дочитать. А вокруг все те же его футболки, рассыпанная по столу заветренная апельсиновая цедра, отдающая запахом на всю квартиру и одиноко умерший на подоконнике кактус. Ну ничего, ещё осталась толстянка. Но ее Глеб тоже скоро засушит. — Ты не думаешь, что тебе стоит хотя бы изредка менять вещи в гардеробе? — спрашивает у него Джошуа. У него на спине все ещё шрамы от крыльев и маленькая, расчесанная и больная ранка. И он смотрит в глаза, это небольшая проблема, потому что смотреть в ответ когда он без футболки иногда сложно. Хоть и возможно. На фоне тихо играет cigarettes after sex и пахнет блинами, потому что скоро весна и они худо-бедно справляют масленицу, которую как говорит Глеб, справлять просто обязательно. — А мне кажется, можно обойтись и этим, — Марк делает вид, что задумывается над ответом и смотрит в окно. Просто потому что смотреть на Джошуа сложно, а больше и некуда. — Тебе лишь кажется. — Ты невыносим. — А ты глуп. На этой же неделе Марк ходит по магазину вместе с Глебом и выбирает что покупать к не заканчивающимся блинам: сгущённое молоко или варенье. Джошуа с ними не ходит, он не понимает блинов, хоть ест их не хуже всех остальных. Несмотря на праздник зима с их города пока не уходит. Все так же морозит по утрам и раздражает днём. Но Марк любит больше лето, но вообще то август. С закатным солнцем и ежевичными следами на пальцах, персиковыми пирожными, старыми dvd, камерой nokia 2008, обшарпаной зеленой крышей, божественной комедией и Высоцким в грузовой отцовской машине. Но сейчас он учится на международных отношениях, хранит неделями на теле синяки непонятно откуда, ночует в драных футболках, завтракает заварным кофе и не имеет ни малейшего понятия каким ветром его сюда занесло. Ведь в свои двадцать у него ничего нет кроме скудных подработок и книг от отца, а еще он совершенно не знает куда себя по жизни деть. Зачем он и кому сдался на этих международных отношениях? Одной лишь вселенной известно. И одна лишь вселенная продолжает мучить его этими загаданными желаниями и невысказанным ответами. А Джошуа курит сигареты с утра пока все спят, таскает на своих плечах звезды и хорошо получается в объективе камеры Марка. И не знает что кому то может казаться очень красивым. Но зато часто говорит сам: — Ты очень-очень красивый, Марк — и делает это так, будто такие фразы ни черта не значат. Их первая встреча случилась на первой вечеринке, в гостях у Марины с потока. Марк помнит совсем плохой его тогдашний русский, нежно-зелёную рубашку с несколькими расстегнутыми верхними пуговицами, звенящий браслет на запястье и апельсиновый сок с водкой. Пили одинаково, накрыло тоже одинаково. В четыре утра лежали на полу кухни. Джошуа глупо улыбался, что то пьяно шептал на французском и лез холодными руками под футболку Марка. У него тогда ещё волосы были длиннее, нежными кудрями сползали на плечи и хорошо сочетались с его паплиновыми рубашками. И пахло от него в тот вечер сладко, соком, алкоголем и цитрусовыми духами. Забыли на утро. Встретились через три недели в кругу друзей, их тогда впервые официально друг другу представили. Это было второе их первое знакомство, но о первом они умолчали перед всеми остальными. И уже два года они знакомы и год снимают вместе жилье, делят квартплату на троих и радуются макаронам по флотски на ужин. Джошуа превиредлив, но даже для него голод не тетка. А Марк, кажется, теперь знает каково это: быть бедным, молодым и нетрадиционно влюбленным. Ему вообще быть почему то даётся сложнее, чем всем остальным, по внутренним ощущениям. Все как то у него туго, все и не то, и не сё, ни у кого и не с кем. Ему за это почему то перед кем то постоянно стыдно, и он понятия не имеет перед кем. Просто все такие счастливые вокруг, все непередаваемо живые и суетливые. А Марк из всего этого только и сможет, что эту жизнь через объектив камеры передавать. Как рассыпанные маковые крошки на подоконнике и цветущие на локтях синяки, оставленные в прихожей забытые всеми роликовые коньки, разбросанные повсюду учебники Джошуа и футболки Глеба, старые просевшие полы, свисающая с гардин гирлянда в кромешной темноте. Восемь тысяч часов чьей то любви. Рассматривая это все, Марк думает, что его можно было собрать как пазл. Из всего что он любил и помнил, создавал, проходил каждый день на улице, о чем печалился и говорил вслух, что он хотел оставить после себя. Ему иногда казалось, что это родное желание оставить что то после себя живёт с ним с самого его рождения. Он поливает эти цветы на побеленных подоконниках и здоровается с тетей Иной в магазине, рассказывает про себя истории малознакомым людям, лишь бы они хоть что то запомнили, фотографирует розовые и нежные закаты, которые видны из окна второго корпуса его вуза на третьем этаже около лестницы. Он все это делает намеренно, чтобы что то от него осталось после. А по итогу он только и делает что из всего этого состоит, как пазл. Но в его жизни есть ещё один удивительный пазл. Джошуа у него любить получается не специально. Просто потому что он не может не. С каждым его ленивым субботним словом, с каждой малой причудой, с разными запахами парфюма, которые он мешает в одно кошмарное нечто, в привычку не стучать перед тем как войти, в сонную размеренность, когда он засыпает на его коленях, с его очаровательным родным языком, от которого нёба крошатся сахаром. Это происходит почти случайно, каждое прикосновение к рукам, худой спине, плечам, загорелым запястьям, его непередаваемым волосам и выточенным щиколоткам. Потому что Джошуа как сосредоточение всех в мире самых ярких звёзд. И не прикасаться к ним тоже не получается.

***

Они сидят в ванной. Джошуа на голой выкрашенной табуретке, подтянув к себе ногу, уложив подбородок на коленке. На плечах черная футболка, волосы страшные, как говорит сам Марк. Но на самом деле вовсе нет. Просто мокрые и гораздо светлее чем раньше, уже не черные и мягкие как раньше, сейчас точно каштановые. Джошуа взялся за идею покраситься. В мятный. Из черного. И это сулит часы проведенные в ванной, тон волос, что каждый раз будет все светлее, пока совсем не выбелиться, а потом вдруг не станет сладким, как мятные леденцы на языке. Марк стоит у окна и размешивает краску, рассматривает все подряд, думает опять о чем то. Наверное о волосах Джошуа, которые скоро станут сахарными и уже слишком отросли. Марку нравится как отрастают его волосы. Их хочется забрать за уши или накупить кучу разноцветных заколок, нацепить их на Джошуа и наслаждаться видом. Милым, и безобразно с этим не согласным. Но Джошуа сидит рядом на табуретке, вдруг очень задумчивый. Он проводит рукой по мокрым волосам, как заворожённый всматривается в вечерние улицы за окном и не очень громко вдруг говорит: — Марк. А Марк смотрит на него. На его худые сутулые плечи сгорбившиеся под тканью черной старой футболки, на идеально прямой нос и босые ступни. Глаза темные, как густые и насыщенные краски, только с живыми отблесками, натуральными. И это завораживает по-другому, по-своему. Потому что именно в такие моменты начинает думаться, что Джошуа действительно тут, что он не вырезанная откуда то картинка и не фантазия художника с диким вкусом на изящество перемешанное с тоскливой бедностью молодости. Но Марк уверен, что молодость красива в любой ее форме, стоит лишь посмотреть под правильным ракурсом. Но так вышло, что на Джошуа смотреть можно под любым, потому что он будет красивым в любом виде. Завораживающий, живущий, выразительный, увлекательный, прекрасный. Такой как все остальные и совершенно на остальных не похожий. Наверное, так со всеми людьми? Марк не слишком уверен, он на остальных столько не смотрит. —М? — Ты веришь в чудо? — Вдруг тихо спрашивает Джошуа. Марк тихо на это удивляется, но даже не поворачивает головы, смешивает краску и уточняет: — Что для тебя чудо? — А что чудо для тебя, cheri? — Для меня? Джо, я первый спросил… Но вообще то... я не знаю. Ну то есть.., — Марк тяжеловато вздыхает и пытается сплести все мысли в кучу, у него мало когда получается, он слишком о многом думает, и слишком мало об этом говорит. — Я имею ввиду, что если задуматься, можно же все считать чудом, верно? Всех людей, все их проявления, весь мир, самого себя можно считать чудом. — Ты говоришь про человеколюбие? — Произносит Джошуа. Поворачивает голову на своих сложенных руках в сторону Марка и внимательно в него вглядывается. Своими темными глазами хочет что то в нем найти. Марку страшно что Джошуа ничего в нем не найдет. — Ты про это? — Человеколюбие? Это что то от Иисуса, разве нет? — Иисус проповедовал, да, — соглашается Джошуа, кивает сам себе. — Но если для тебя чудо – это все от человека и в человеке, это же человеколюбие? И ты в этом уверен? Ты просто так мил или просто неопытен, soleil? — Ты говоришь так будто старше меня на тысячу лет. И перестань, я почти не понимаю по французски. Джошуа смешон. Он назло марку начинает говорить на чистом родном: — Tu es tellement stupide, mon soleil. Nous pourrions partir, mais vous ne le voudrez pas. Tu es belle comme la mer et mignonne comme un chat. Марк его не понимает, но в груди отчего то все равно свербит. Наверное, от взгляда, который Джошуа посылает ему, говоря эти слова. Если бы их значение можно было понять только через глаза, Марк бы смог. Ведь глаза и правда умеют говорить, чуть больше чем слова, а иногда и противоречить друг другу. Поэтому: — Ты такой глупый, — Марк говорит именно это, хотя знает, что в его взгляде нет ни единого намека на это. А что там есть? Там есть Джошуа на старой табуретке с мокрыми каштановыми волосами, с темными глазами, зачем то наполненными красным и сладким, вином, может. Любовью, вообще то.

***

И Джошуа вдруг заболевает. Медленно тянет воздух заложенным носом, спит, раскинувшись на диване со свешанной на пол рукой, гремит костями из больной грудины и пропускает пары. Марк тоскает ему конспекты и чай с шиповником. Он наблюдает как больной Джошуа постоянно щупает свои горячие красные от температуры щеки и по-настоящему страдает. Нет, не от того, что не может получать знания, наслаждаться образованием и грызть гранит наук. Его печалит одиночество, которым он теперь награжден. Марк старается приходить домой быстрее, но Джошуа всегда все равно им недоволен. — mon coeur, почему ты так долго? — Спрашивает он, выходя в коридор на звук открывающейся двери. Марк думает, что Джошуа как кот. Ленный, недовольный, но всегда встречающий. Он должен быть черным, но он покрасился совсем недавно, поэтому он мятный. Существуют ли мятные коты из Франции? Следить за цветом у Джошуа не очень получается, даже если он относительно свежий, он уже вымывается на концах и слегка отрос у корней. Правда лишь в том, что теперь волосы после стольких осветлений куда жестче. Его это удручает, он почти пожалел, что решился. Марк не жалеет. Ему все в Джошуа нравится. Не имеет значения, будут ли его волосы мягкими или нет, они все равно будут ему нравится. Марк уже успел сделать несколько фотографий. Две из них в моменте и одна сценическая. На первых двух Джошуа стоит на балконе, перекинув одно запястье за открытую форточку. Холодный дождь, что принесет ему позже болезнь, бьёт по его руке. Вытянутая коричневая футболка порвана с краю, за этот край зацепился Глеб, когда они по-дурацки боролись за последний наггетс, и порвал. И он, Джошуа, вдруг стоит с поразительной задумчивостью. Его не волнует холод на балконе, мокрые пальцы, тлеющая в них сигарета. Его волнует что то внутри него, что то, что не получится увидеть ни в его глазах, ни на фотографии, ни в голосе. Марк не может это, что бы оно ни было, разгадать. Никогда не мог. Джошуа улыбается всегда, это правда, но иногда в нем селится странная вдумчивость и рассеянность. Но он никому никогда об этом не рассказывает. И волосы у него теперь мятные, сладкие на вид. Как любимые конфеты Марка. Торчащие во все стороны, жесткие, кричащие и своего хозяина ненавидящие. Но Марк любит их тоже. Он часто теперь эту фотографию пересматривает. Как маленькое солнышко. Смог бы – поставил бы на обои телефона или ещё куда. Но нельзя, вряд ли Марк сможет оправдать это обычной любовью к искусству и фотографиям.

***

А это происходит в один из дней, когда весна разбрасывает свои извинения по улицам и площадям, когда Глеб влюбляется в незнакомую девушку, которая варит ему капучино в кофейне напротив их вуза, когда соседский кот запрыгивает на их распахнутое окно и садится греться в теплых мягких лучах. Когда приближается студвесна и у Марка заканчиваются деньги слишком быстро, потому что он очень много тратит на непонятно что. Когда он перебирает свой гардероб, далеко убирая пуховики и шапки, шерстяные ботинки с шарфами, и наконец достает легкие плащи и свитера поверх рубашек. У него до сих пор не так много разнообразной одежды, но он в последнее время много потратил на ее приобретение, поэтому сейчас все не так уж страшно. Когда Джошуа вдруг начинает говорить тише, чем обычно. Его слова «mon tresor» « mon garçon» «ma vie», которые он раньше говорил Марку не громко, но значимо, вдруг стали тише. Когда они оба находятся на кухне. Марк стоит у плиты и помешивает деревянной, старой ложкой греющийся в кастрюльке суп. Джошуа без рубашки, он сидит на обшарпанном кухонном гарнитуре рядом с Марком. Его нога в желтых мягких штанах касается бедра Марка, а завязки на талии ослабли, поэтому эти бедные штаны с него спадают. Обнажают худые и острые тазобедренные косточки. (У Джошуа все кости в организме худые и острые, его черты лица длинные и высокие, совсем не мягкие, его позвоночник как одна ломаная линия) Марк на него не смотрит. Точнее до ужаса старается. Ведь если посмотрит мир этого не выдержит. Он, на самом деле, не знает, что станет с миром, если он хоть раз на Джошуа такого взглянет. Но ему кажется, что все тут же закончится, взорвется и исчезнет с лица земли. Он боится на него такого смотреть. Джошуа постоянно что то говорит, не замолкает. Рассказывает что с ним сегодня было в универе, что ему на улице девушка вручила один розовый тюльпан, что кот дяди Юры наконец начал к нему подходить и узнавать его. Марк не замечает того как сильно он старается. Очень пытается привлечь его внимание, завладеть его взглядом хотя бы на секунду. Но Марк слишком занят, он так напряжён, что не смотрит никуда, кроме булькающего в кастрюле супа. Джошуа не перестает задевать его бедро, и он (это правда!) не хочет этого чувствовать, потому что от этого неправильного прикосновения все сводит в животе тягучим клубком. Джошуа чаще повторяет что то на французском, но Марк не уверен, что вообще слышит его. Он не пытается это переводить, он просто каким то шестым чувством осознает, что Джошуа говорит тише, чем мог раньше. Часть его хочет спросить у него, что же не так. С тобой что то случилось? У тебя что то стряслось? Ты не расстроен? Но он не спрашивает, даже не смотрит, боится наткнуться на солнечную теплоту, медовость чужой кожи и острые ключицы. На шею, вид которой тут же заставляет что то нетерпеливо дрожать внутри. Он боится наткнуться на россыпь темных веснушек и родинок, которые не различаются на загорелой коже Джошуа. Боиться пропустить удар сердца при взгляде на сладость чужих милых волос. Но больше всего он боиться взглянуть Джошуа в глаза. Ведь именно тогда его мир пойдёт ко дну. Если быть точнее, то весь его мир не исчезнет полностью, но он точно уже будет другим. Ведь большая его часть друг потеряет смысл и обретет его в чужих темных миндалевидных глазах. В ласковом обращении «mon amur», которое выходит у Джошуа слаще, чем чай с восемью ложками сахара. А Джошуа расстроен. Он опечален, ему горько. Ему тоскливо на Марка смотреть и не добиваться от него ничего. Он ещё не знает причины чужого отстраненного поведения, но оно его бесконечно расстраивает. Марк не отвечает на его вопросы и кажется вообще его не слушает. Он ведь даже на него не смотрит. А именно это вынести бывает сложнее, чем все остальное. Он сидит так ещё пару мгновений, качает ногой, не отрываясь, вглядывается в профиль Марка. А потом делает то, что он запомнит на долгое время вперед. Наклоняется ближе, совсем-совсем рядом. Хватается за края столешницы крепче, чтобы с нее не свалиться. Его лицо оказывается в кратчайших сантиметрах от лица Марка. Он горячим шепотом произносит ему в губы: — Марк. И Марк не может сдержаться. Он поворачивает голову, тут же встречаясь со взглядом черных озорных глаз. Джошуа чувствует как его сердце стучит за ребрами, кровь ударяется с шумом в виски, на запястьях, чувствуется даже на шее. Он смотрит в зелёные глаза напротив и как бы он не старался, у него не выходит сдержаться. Поэтому в один из дней, когда они сидят на кухне, Джошуа наклоняется чуть вперед и целует марка. Тихо, невесомо, совсем коротко. Такие поцелуи обычно не доставляют ему удовольствия, но не с ним, не с Марком. Все что он может это тихо наслаждаться, пока его не оттолкнули. А он уверен: его оттолкнут сразу же. Но этого не происходит. Его не отталкивают, но и не отвечают. Потому что сейчас под ним тихо умирают. Дотлевают тихонечко, рассеянно, очень-очень нежно. С разливающейся по телу негой, с золотом в крови, с сахаром в волосах, с закатом в глазах, с музыкой от Ланы Дель Рей, так громко, потрясающе звучащей по утрам в их бедной квартирке, со всем-всем что есть в нем. В нем, правда, не так много всего, и все оно какое то лишь наполовину, но зато там много важного (лишь для Джошуа, если по честному). И с этого начинается новая вселенная, новая жизнь.

***

Глеб активно строит свои отношения. Покупает своей бариста скромные алые букеты, встречает ее после работы и очень много о ней рассказывает. Марк по этому поводу слегка переживает. Все потому что у них дома постоянная свалка и три комнаты, а когда к ним переедет, Марк уверен, это случится, эта очаровавшая Глеба девушка, нужно будет что то делать. Вообще то, жить в одной квартире, будучи таким молодым и, наверное, свободным парнем с такой же молодой и красивой девушкой, даже если она чужая, выглядит странным. По крайней мере, его тетка, сказала бы, что это неприемлемо, жить одной девушке с тремя парнями. Но Марк по этому поводу уже не переживает. Ему бы нравились такие: красивые, хорошие, добрые и очаровательные, но ему нравится другой. Высокий, вредный, упрямый, до жути красивый. Джошуа. Теперь, вроде как, его Джошуа. Но это тоже все не точно. После того вечера их отношения превратились в очень непонятное, странное между. Между дружбой и между отношениями. Никто об этом не говорил, не заявлял какие то новые, чуждые им обоими до этого права, они это ни разу не пытались обсуждать. И можно было бы думать, что все как прежде, Глеб наверное так и думал, но Марк как никто на всей этой огромной земле знал, что все теперь по-другому. Джошуа теперь стал ближе. Ближе на фотографиях, когда можно приближать фотоаппарат к самому его носу, а он лишь улыбнется по кошачье и не скажет ничего против. Когда можно брать его парфюм, он не будет против, и мыться его гелем для душа. Теперь можно было не бояться на него смотреть, смотреть было теперь нужно, и очень много, потому что от открывающейся ногой откровенности очень хотелось просто это все видеть. Теперь хотелось иногда плакать, смеяться, смотреть и видеть, получать, трогать, прикасаться, фотографировать, расчесывать его сладкие мятные волосы пальцами, носить его запах на себе, обводить пальцами его вырезанные крылья на спине, брать его тетради на пары по международной этике и рисовать на полях каких нибудь необычных животных разноцветными ручками. И хотелось называть Джошуа своим. Джошуа позволял. Джошуа теперь позволял Марку почти все. Сфотографировать его почти обнаженного на старом белом подоконнике под взглядом лучистого мондаринового восходящего солнца? Да, только побыстрее, он не хочет нахватать себе заноз. Взять его новую рубашку? Да хоть забирай, только носи почаще. Переночевать у Джошуа сегодня? Mon tresor, я никогда не запрещал. Но вообще то, все обычно было наоборот. Это Джошуа, сам приходил к Марку в комнату. Ночью, в одних спадающих штанах, с влажными после душа ментоловыми волосами, громко бренчал своим французским влюбленным сердцем. Марк своим бренчал очень неуклюже, по-русски, как обычно бывает. Джошуа садился на край его стола, опираясь руками по обе стороны и молчал. Долго смотрел в упор. Его хотелось всего себе, как человека, как целую доверящуюся душу, как произведение искусства, как воспоминание, когда ему будет лет сорок и он будет пересматривать старые фотографии и вдруг обнаружит на них удивительного бескрылого ангела, забредшего в его темную и тесную комнату. В этой комнате двоим места мало, а за спиной Джошуа ещё и виднелись потерянные, огромной красоты крылья. Но эта теснота не была вредной, не была колючей и больной, как с остальными, она была мягкой. Нежной, пахла ментоловым холодом. Этот ангел ждал всегда терпеливо, немного смущенно. Хватался пальцами за край стола, подворачивал нервно штанину и, изредка поднимая свои глаза, касался не приглашенных волос. Его такого бесконечно хотелось видеть. Знать, чувствовать, ощущать нутром, каким то древне инстинктивным чувством, касаться. А Джошуа позволял Марку почти всё, это нужно учесть. Поэтому Марк в те длинные ночи, когда Глеб не приходил домой, становился ангелопознователем. Прикасался к нему не спеша, аккуратно подносил ладонь к его красивому лицу, заправляя влажные лединцовые волосы за краснеющее ухо. Обводил пальцами его загорелые скулы, выцеловывал взглядом губы, проводил по линии его густых темных бровей, застревал на изящном носу с высокой, гордой переносицей и тонул, тонул в тягучей наваристой карамели глаз. Потом целовал, по-настоящему, не взглядом, не мыслями, не в фантазиях, не на фотографии, в живую. Замирая, чувствуя тепло и обветренность его милых губ. Уже позже он угадывал биение чужого сердца под тонкой кожей на крепкой шее. И почти задыхался, наконец притрагиваясь к чужому телу, горячему, по-живому трепыхающемуся в его ослабевших в миг руках. Обводил ладонями обнаженную спину и грудь, целовал такие любимые ключицы, умирал от всего сразу. Его Джошуа, кажется, умирал тоже. Загнанно, тяжело дышал Марку куда то в шею, в волосы, целовал его руки, вдруг покусывая косточки запястий, всё пытался до всего Марка дотянуться сразу. Обнимал его двумя руками за шею, путаясь пальцами в волосах, сползая с края стола, теснясь к Марку все ближе, и ближе, и ближе. Своей разгоряченной кожей к его, своим затуманенным разумом, своим бешено бьющимся сердцем. Они соприкасались телами, обхватывали лица друг друга руками, чтобы целовать, не прекращая. Желтые домашние штаны Джошуа медленно сползали на пол и там и оставались, позволяя Марку увидеть его открытым, доверющемся. Джошуа без одежды очень, очень, красивый. Такой, что не хватает слов. Но Марк и в обычное время не знаток красноречия, что же говорить было тогда, когда он сидел уже без футболки на своей полуторной, такой сладостно тесной для них двоих кровати, видя перед собой его Джошуа. Его обычно загорелые скулы и щеки покрылись темно-красными пятнами собственных чувств, волосы спутались и забились космами в щели между подушкой и матрацом. И он все ещё тянул к Марку руки, свои божественные ладони, притрагиваясь кончиками пальцев к его распаленным щекам, неожиданно даря прохладу. Марк целовал его руки, каждую фалангу, пытаясь согреть. Джошуа стягивал с него одежду, дрожащей, свободной от чужих поцелуев рукой комкал и отбрасывал на пол подальше. Потом все не переставал гладить плечи Марка, оглаживать его подбородок и смотрел на него снизу вверх. Любовно. С теплом и нежностью. — Ma vie, — шептал он ослабшим голосом, глядя в глаза, перебирая чужие волосы в своих руках. А потом кончалась неторопливость и милая нежность. Начиналось что то безумное, горячее. Марк терял голову, забирая себе каждый сантиметр любимого тела, вдыхал запах привычного парфюма перемешанного с истинным запахом кожи, и снова, и снова сходил с ума. Как безумец не переставая, целовал, брал, цеплялся, запутывался в ногах и мятных прядях волос. Джошуа позволял. Джошуа горел на чужих развороченных простынях. Задыхался, цеплялся тоже. Откидывал свою голову к изголовью кровати, сдавленно хрипел и всхлипывал. А потом оканчательно сошел с ума. Как умалишенный шептал всё на французском: — …mon coeur…Je t'aime…Je t'aime…Je ne peux pas vivre sans toi...mon chéri...mon trésor...Je t'aime follement… И обнимал, цеплялся, плакал…

***

А после они встречали рассвет все на том же белом подоконнике, завёрнутые вдвоем в один огромный плед. Джошуа сидел, опираясь спиной о грудь Марка, держал в исцелованных руках кружку с чаем, не свою, Марка, и смотрел вдаль. На одинокие, проснувшиеся крыши Петербурга, облитые со всех сторон таким редким блистательным солнцем. Марк смотрел на него и не видел ничего, кроме мечты, обретшей физическую и телесную оболочку. Но он снова не мог знать о чем думает его мечта, загадочно заглядывающая вдаль. Он знал, что это начало, не знал, будет ли конец. Он ничего не мог знать и, очень честно, не хотел. В его мире, в этом чужом для него городе, нашелся человек совсем чужой для этой страны, вдруг оказавшийся ему таким родным. И Марк мог поклясться, что даже если крылья его Джошуа вырезали, он, находясь за ним, мог бы стать для него новыми крыльями.