Золотое Насилие

Залы Нарготронда наполнены весельем из празднующих лордов. Свечи и факелы ярко горят в подсвечниках и держателях, омывая затопленные пространства мерцающим золотом. Тени пляшут в этом золотистом свечении большого обеденного зала, пока его обитатели пируют, танцуют и поют. Гобелены висят на жемчужно-серых стенах, свидетельствуя о земных удовольствиях — о великолепии и ужасе опасностей, о победах и легендах, отраженных на них, память о коих упокоена в угоду времени мира и наслаждения. Сияюще-белые и пылающе-оранжевые ткани свисают со сводчатых потолков, едва ли не касаясь мраморного пола. Витиеватая мелодия вытекает из лиры менестреля, его изящные пальцы зажимают аккорд с безупречной точностью, и дамская компания подстраивает движения под ритм, заданный им. Они крутятся, а после кружатся, хихикают, и посылают поцелуи слугам, достаточно осторожные, чтобы не толкнуть тех, что несут дорогие блюда. Келегорм скучающе вдыхает, осматривая зал. Он натыкается взглядом на жареного поросенка на золотом блюде справа от себя, и находит его еще менее аппетитным, чем полусъеденного перепела, остывающего на его тарелке. Он тычет в него вилкой — тоже золотой — и откладывает ее в сторону. Перегруженные витиеватыми деталями орнаменты, видимые там и тут по залам, действительно начинают напрягать, и тяжелая дымка , висящая посреди комнаты, никак не помогала ему вернуть угасающий аппетит. Он коротко оборачивается и бросает взгляд на юношей, вдыхающих из длинной трубки, передаваемой ими друг другу, и ему становится завидно их веселью. Он снова вздыхает, елозя на месте, складывая локти на золотую скатерть. Келегорму не нравится золото. Если он смотрит на него слишком долго, язык сводит от ощущения наигранной напыщенности. Как если бы он проглотил добрую ложку тошнотворного сиропа, и вовек бы никакой водой не вымыть его вкуса. Теперь ему интересно, а не намеренно ли его драгоценный кузен, великий наблюдатель, подобрал эти ужасные цвета, чтобы испоганить ему настроение. Поздновато, кузен, думается ему, есть кое-кто, кто справляется с этим лучше, чем ты. И правда: Келегорм не в настроении для танцев, или снисхождении до богатого пиршества, или даже утопании в кубках с вином. Что для него нехарактерно. Его дух рухнул, как камень, брошенный в море — что было замечено многими — и не казалось возможным снова поднять его с места, где он затонул. Вздыхая в третий раз подряд, он наконец обернулся на своего племянника. Келебримбор сидит справа от него, кажется, поглощенный легким разговором с Финдуилас, жестикулирующий, пока рассказывает последние сплетни с яростным интересом. Ему очень нужно отвлечься, и все же он находит, что не может прервать их. Келегорм может только порадоваться, что юный эльф не замечает того, из-за чего он так раздражен уже около двух последних часов. Слева от них, во главе большого стола, дуэт, который нельзя описать иначе, кроме как досадный, все продолжает кокетливо поддразнивать друг друга. Их король — ослепительный, очаровательный, золотой — сияет удовольствием, восхитительная корона Нарготронда лежит на его челе. Драгоценные камни, кольцующие его тонкую шею, отражают в себе свет восхитительным спектром цветов каждый раз, когда он говорит, смеётся, или тянется за сладкими угощениями, лежащими перед ним. И его бы присутствие было бы выносимо, считает Келегорм, если бы не его любовник. Облаченный в дорогие одежды из изящнейших лиственно-зеленых шелков и бархата, Куруфин смотрит на Финрода с голодом в глазах и сиятельной лестью на губах. Особенно громкий смешок вырывается из горла Финрода, и, вопреки собственному желанию, он не может не бросить взгляд в их направлении. Келегорм с нарастающим отвращением наблюдает, как рука его младшего брата спускается под стол и сжимается на колене его кузена. Это не невинный жест, Келегорм это знает, и морщится, когда рука Куруфина очевидно начинает двигаться вверх по внутренней стороне бедра Финрода. Финрод ведет плечами, быть может, в неловкой попытке подавить дрожь, его глаза не перестают смотреть в глаза его двоюродного брата. Усугубляя ситуацию, Куруфин льнет ближе к нему, закидывая ногу на ногу, и что-то шепчет Финроду на ухо. Затем Финрод ухмыляется, изгиб его улыбки, молчаливый, но убийственный, — и раздражение ярко разгорается в глубине нутра Келегорма. Он смотрит; в его взгляде столько яда, что он мог бы прожечь череп Финрода — или Куруфина —, будь Келегорм чуть ближе к ним. Рука Куруфина с бесстыдной беззаботностью скользит по бедру Финрода все выше и выше, пока не ложится в месте их схождения. И взгляды, которыми они обмениваются, достаточны, чтобы нутро Келегорма скрутило от отвращения. Так продолжалось весь вечер. Финрод поднял тост в честь их гостей, благороднейшего посольства Синдар, произнося так много, и в тоже время говоря так мало, пока Келегорм брался за еду раньше, чем он заканчивал. Он проигнорировал пинок Куруфина под столом, говоря себе, что это вообще-то неплохое проявление его отточенного самоконтроля. В конце концов, он мог бы просто взять и сказать Финроду, что никому нет дела до этих формальностей. Что он не мог проигнорировать, однако, так это то, что приглашение короля сесть справа от него распространялось только на Куруфина. Он поднимает кубок, подносит к губам и обнаруживает, что он пуст. Ставя его обратно на стол, он наконец замечает, каким унылым выглядит Келебримбор. Прослеживая, на что он смотрит, Келегорм быстро понимает, в чем может быть корень его тревог. — Не обращай на них внимания, малой, — подбадривающе произносит он, а Келебримбор подпрыгивает от удивления, — они, должно быть, выпили достаточно того неплохого вина, которое так любит Фелагунд. Это просто пыл в моменте. Губы Келебримбора дергаются. — Кубок отца все еще наполовину полон, — говорит он, и Келегорм отмечает, что племянник прав, — это не вино движет ими. Тогда на мгновение Келегорм притихает. Нет смысла это отрицать. Не тогда, когда постель Финрода ночь за ночью обогревается теплом тела Куруфина, обнаженного и испревшего, все еще дрожащего впоследствии высвобождения. Двери королевских покоев часто закрыты, стража отпущена, король и его мрачный кузен отсутствуют, и Келегорму не остается ничего, кроме теней и вина, что составляют ему компанию в долгие часы таких ночей. Финрод краснеет от чего-то, что говорит Куруфин, и Келегорм знает, что не он один заметил эти дешевые поползновения. Ородрет бросает на пару неодобрительный взгляд, прежде чем демонстративно отвести его и сосредоточиться на своей еде. К еще большему отвращению Келегорма, Финрод берет белый виноград с одного из блюд и совершенно бесстыдно прижимает его к губам Куруфина. Они нетерпеоиво раскрываются, принимая угощение. Келебримбор тяжело вздыхает, и Келегорм подавляет порыв сделать то же самое. Такое поведение — не новость. Он уже успел привыкнуть к этому за неимением иного выбора. И все же, оно всегда вызывало недовольство, разочарование и острое ощущение, что его подвели. Поначалу он не придавал этому особого значения. Всего лишь маленькая фигура в большой игре, говорил Куруфин, приятное занятие, чтобы разбавить скуку в унылом царстве их кузена. И, быть может, в итоге это бы могло им принести некоторые выгоды. Потому Келегорм и не думал об этом слишком много. Он не возражал — как он мог бы, если сам приводил других в свою постель? То, что он разделял с Куруфином, никогда не было сковано клятвами верности и благочестия. Оно не могло бы так быть, так что он не видел ничего плохого в том, что следовал желаниям плоти. В конце концов, это в его — их — постель Куруфин приползет обратно, и Келегорм будет знать, что он важнее, чем братовы шлюхи. Он позволил этому случиться, потому что не видел причин ругаться из-за этого. Верно и то, что он никогда не был высокого мнения о Финроде. Он был слишком прилежным на вкус Келегорма и глупым в своем стремлении помочь каждому, кто этой помощи попросит. Он постоянно был занят поэзией и философией, а они не помогут им побеждать в войнах, что подкрадываются к их порогу все ближе и ближе. И все же, он допустил это. Позволил Куруфину развлечься. Это может сыграть им на руку, в конце концов. Финрод был глупеньким лордиком, добровольно позволившим Куруфину нацепить на него ошейник и подчинить. Это ничего не значило И все же— Пока дни шли, превращаясь в недели, Келегорм не мог не заметить внезапный интерес брата к посещению королевских покоев чаще, чем требовала бы просто политическая игра. Он покидал ужин раньше, заплетал волосы в пышные косы, на его тонких пальцах сияли украшения, сочинял предлоги, чтобы уйти. Келегорм смотрел в его удаляющуюся спину, зная, что до самого раннего утра Куруфин не вернется. Он был задумчив такими ночами. И он ждал, как влюбленный щенок, когда вернется его брат, пока сон не поглощал его. Иногда он просыпался от мягкого щелчка двери, когда Куруфин пробирался в окутанные тьмой покои. Иногда он сбрасывал одежды и забирался в свою постель. Но иной раз он залезал в кровать Келегорма, и его рука быстро пробиралась под его ночную рубашку, губы жарко прижимались к его шее. И тогда, беря Куруфина грубо, отчаянно, Келегорм мог все учуять запах сладких духов Финрода на теле брата. Он не раз видел, как обыденно его брат прогуливается со своей новой игрушкой по залам, и, ох, как же Келегорм их ненавидел. Финрод смеялся тем своим мягким раздражающим смехом, а его рука лежала на плече Куруфина, пока они продолжают свои непринужденные заигрывания. Иной раз, когда Келегорм возвращался из конюшен, мышцы все еще ныли от яростной езды, его приветствовал король, и его рука сплеталась с рукой Куруфина, пока они совершали вечернюю прогулку через сады. И Куруфин не удостоил брата большего. Чем одного короткого взгляда, прежде чем продолжить ее и глупый маленький разговор. Недели превращались в месяцы, и первые осколки одиночества действительно начали пронзать Келегорма. Куруфин перестал возвращаться в их покои с рассветом, вместо того предпочитая остаться в постели царственной шлюхи. Его собственная постель оставалась стыть, и Келегорм порой смотрел на неё всю ночь, ощущая, как горечь вгрызается в него. “Вот, что значит для Куруфина верность”, — он размышляет. Непостоянство, ее можно променять на знающий язык между ног? “Семья — единственное, что имеет значение” сказал бы их покойный отец. Теперь слова Феанора ничего не значат? А что же долг? Где честь? Куруфин проводит пальцами через свои волосы, выставляя напоказ изящные украшения на ушах — длинные золотые серьги, спадающие многочисленными крошечными изумрудами и рубинами, соединенными аккуратными петлями и закручивающимися в затейливые спирали. Сверкающие, прекрасные, золотые. Келегорм поднимается. Он ощущает, что несколько неустойчив, голова приятно гудит от вина. Жестом указывая слуге наполнить бокал, он прочищает горло. Множество взглядов устремлено на него, “и хорошо” ,— думает он, — “пусть обратят внимание“. Сам король теперь смотрит на него, выпрямившись в своем кресле. Справа от него Куруфин тоже обращает своё внимание на него, пусть и не озабочивается тем, чтобы сесть как следует. Он все еще льнет к Финроду, до сих пор. — Ваша светлость, — нараспев произносит Келегорм, поднимая вновь наполненный кубок. Его мало заботят формальности, и еще меньше — синдарские отродья, которых Финрод привечает под своей крышей, и все же его голос ровный, когда он говорит с удивительной учтивостью, — не думаю, что я находил время поблагодарить вас за роскошь этих празднеств. Я воистину дивлюсь тому, как вы находите время и силы для подобного. Все мы здесь знаем, как тяжела ноша ваших обязательств. Теперь внимание каждого в зале приковано к нему. Все они смотрят, все они слушают. Он не замечает обеспокоенного взгляда Келебримбора, пока сам бесцельно пялится на печеного поросенка. Финрод кажется неуверенным. Он улыбается , это да, но его брови нахмурены в замешательстве. Его взгляд мечется с Келегорма к Куруфину, и на Келегорма обратно. Куруфин же, в свою очередь, выглядит совершенно бесстрастным. Вся эта ситуация порождает в Келегорме желание кого-нибудь придушить. Он дик, гоним жаждой, безрассуден, и все же очень старается обуздать свои порывы. Он ухмыляется. — Наш обожаемый король, — Келегорм продолжает, отталкивая свой стул подальше назад, — вы заслуживаете всякой похвалы, какой вас осыпают. Такой щедрости становится все меньше и меньше в этих землях. Невозможно не заметить напряжения в теле Финрода : по тому, как он вдыхает и выдыхает, по тому, как он крутит на пальце одно из многочисленных своих колец, молчаливо замерев. — Я благодарю тебя, Келегорм, — улыбается Финрод, и Келегорм закипает, — ты очень добр. Я должен призна- — О, — Келегорм внезапно перебивает его, намереваясь продолжить речь, — но какова в точности причина для такого пира, м? Он оглядывается по сторонам , словно бы ища ответ на свой вопрос. Его взгляд останавливается на небольшой компании синдар и мрачнеет. — Ох, теперь вспомнил. В честь наших благороднейших гостей и договора, который вы обсуждали с ними за закрытыми дверями, не так ли? Какой милый способ облизать каблуки Тингола… Гул бормотаний прокатывается по залу, и Келегорм не чувствует ничего, кроме гордости. Он отрывает внимание от встревоженного лица Финрода и вместо того смотрит на своего брата. Их взгляды встречаются, и Келегорм не может до конца подавить высокомерную ухмылку. Рука Куруфина крепко сжимает подлокотник его кресла. Вид этого поднимает волны необузданной ревности в Келегорме. Кем же возомнил себя Куруфин, чтобы злиться за Финрода? Что он значит для него? Почему так важно то, что он хочет высказать правду во всеуслышание, пусть даже и ценой семьи и репутации их кузена? Это за меня ты должен злиться. И все же, он не может полностью отрицать трепет удовлетворения, когда видит брата настолько напряженным, и оттого его губы изгибаются в злорадной усмешке. Финрод хмурится, и даже издалека Келегорм может видеть, как он старается, когда пытается сохранить хладнокровие. — Ты часто говоришь об осторожности, кузен, — продолжает Келегорм, слегка покачиваясь из-за неустойчивости на ногах, — и все же пустил этих чужеземных ублюдков в наши двери, зная, что их, будь он неладен, король может с нами сделать. Скажи мне, был бы он так же добр к нам в ответ? Что ты пытаешься донести, привечая так щедро тех, кто кожу бы с нас содрал во имя их самопровозглашенной справедливости? Это было смело. Возможно, слишком смело, но Келегорма это не волновало. Не сейчас, когда на него смотрят столько глаз, ненависть, страх и отвращение в них, адреналин кипит в его венах, усиленный алкоголем. Келебримбор, видимо, задержал дыхание, ибо был призрачно неподвижен. Гости беспокойно елозили на сидениях, выплевывая злобные ответы на настолько наглые оскорбления. Ородрет, трус этакий, смотрит на брата, ища помощи. Но Келегорм смотрит на того, кто сам того не зная стал причиной происходящего. Он смотрит на Куруфина с вызовом. Куруфин держит его взгляд, взгляд его глаз темен, колюч и остр. Вдруг Финрод поднимается. К удивлению Келегорма, всякий след беспокойства, кажется, исчез с его лица. Он берет свой кубок, элегантные пальцы ложатся на змею, обнимающую бокал, и поднимает его в направлении Келегорма. — В мои двери, Келегорм, — медленно проговаривает Финрод, позволяя каждому звуку прокатиться на его языке. Келегорм напрягается, точно тетива лука, — не путай меня с эльдар своего дома. Король Тингол не выказывал ко мне ничего, кроме доброты и учтивости во времена нужды. Если так складывается, что тебе не рады у порога его дома, быть может, вина в том на тебе, дорогой кузен. Как же охреневше нагло с его стороны. Келегорм взглядом ищет глаза Куруфина. И не находит, ибо те обращены к Финроду. — Взгляни на собственные ошибки, прежде чем винить других в их настороженности с тобой. В конце концов, у тебя есть солидная репутация. У тебя и твоей родни, но в первую очередь у тебя. Тебя прогоняли и другие раньше, это не ново для тебя. Но не отчаивайся! Все еще остаются те, кто примут тебя, несмотря на все твои прегрешения. Такие, как, например, я. Затем Финрод улыбается сиятельной раздражающей улыбкой, и гнев пузырится в груди Келегорма. Куруфин отводит взгляд. Опустив глаза, он нервно скребет кутикулу, недовольство отражено в чертах его лица — и, быть может, крошечная прожилка обиды тоже в них видна. Келегорм быстро улавливает это, несмотря на лучшие попытки Куруфина скрыть это. Не то, чтобы сейчас это имеет значение. Он не потерпит коварных оскорблений Финрода. Не здесь. Не сейчас. Когда он говорит снова, то надеется больше на внимание Куруфина, чем Финрода. — Твои двери, — бурчит Келегорм, задирая уверенно подбородок, — слухи разлетаются нынче, дорогой Кузен. Не секрет, что нынче наш король правит вовсе не в одиночку. Нет, в равной степени он делит и постель, и власть. Слова аккуратно подобраны. Он мутит воду, он прекрасно знает, но в такие моменты ему на то просто наплевать. Куруфин резко переводит взгляд на Келегорма, и как же Келегорм наслаждается этим. — Дядя… — мягко начинает Келебримбор, но Келегорм не слышит этого. — Да, кузен, не думай, что твои интриги останутся незамеченными, — продолжает Келегорм, еще громче, чем до этого, — твои простыни и трон одинаково согреты кем-то, кто правит за тебя. Как ты ему доверяешь, как хвалишь, и этот кто-то бы за все это смотрел бы, как ты истечешь кровью. Повисает мертвая тишина. Финрод тяжело сглатывает. — Скажите мне, ваша светлость, — богатство квэнья капает с его зубов, — почему же вы изрыгаете клевету о нашем Доме, пока сами с такой готовностью разводите ноги перед самым его честолюбивым представителем? Финрод открывает рот, чтобы заговорить, естественно, дабы упрекнуть его, но вместо этого слышен скрип кресла Куруфина по полу Он плавно оборачивается к их кузену, натянутая улыбка выгравирована на его лице. — Прости моего брата, — слова торопливые, но все же рассчитанные, — думаю, он перебрал с выпивкой сегодня. Она мешает ему следить за языком. Позволь мне проводить его в наши покои. Я прослежу, чтобы он лег в постель, а его опрометчивость пройдет к утру. Финрод задумывается на мгновение, прежде чем коротко кивнуть. Кажется, это единственное одобрение, которое нужно Куруфину, прежде чем он пройдет вдоль стола к брату.Келегорм наблюдает за ним с легким раздражением, мысленно готовясь к неизбежной ругани, что последует за этим. На краткое мгновение Куруфин поднимает взгляд к его глазам, и нагая алая ярость, горящая в нем, заставляет дыхание Келегорма замереть в легких. Что-то трепещет внизу его живота.. Быстрым поворотом запястья Финрод указывает слугам вернуться к их обязанностям, и вскоре музыка снова начинает играть. Рука Куруфина без всякого предупреждения хватает плечо его брата. Келегорм пытается сопротивляться, напрягая мышцы под грубой хваткой, но пальцы Куруфина вцепляются в его плоть. — Иди, — шипит Куруфин. Он толкает Келегорма вперед, заставляя его уронить бокал и расплескать красное вино. — Я не д- — Иди. Сейчас же. Оставленный без выбора, Келегорм следует туда, куда он ведет.Неровной походкой он ставит одну ногу перед другой, и скоро они исчезают за большими дверями в тусклых коридорах. Ноги кажутся ему тяжелыми, а кончики пальцев покалывает. Упиться до бессознательности сейчас хотелось бы более, чем когда-либо, самонадеянность все еще стучит в его венах. Но рука Куруфина тверда, словно сталь, сжимающая его бицепс, и даже если это не больно в действительности, не сильно, неудобство пронизывает его. Слуги отходят с их пути, рассматривая с интересом пару, относящуюся вверх по узкой лестнице, на которой Келегорм почти теряет равновесие. По правде сказать, Келегорм не вполне понимает, а в чем проблема-то. Это была просто шутка — очень хорошая, он бы сказал. Недобрые намерения, может, и подтолкнули его, но не в этом же суть дела. Гнев и негодование, как бы ни приятно за ними наблюдать, все же были не единственными реакциями, которые заслуживает его ораторский талант. Вопреки собственной воле, он посмеивается. — Почему мы так рано покинули праздник, брат? Спешность шагов Куруфина должна бы насторожить. Келегорм знает, знает, нрав своего брата слишком хорошо — как опасно пресекать ему дорогу, и как хитер он в мести. Несмотря на опасность, клокочущую под этим, Келегорм находит удовольствие в перспективе столкнуться с таким вызовом. — Мы торопимся? — спрашивает он, тон его голоса издевательски смиренный, — конечно ты торопишься. Ты же не хочешь заставить Ингольдо ждать. Он пообещал тебе, что будет ждать тебя с раздви— ай! Вдруг Куруфин поворачивает за угол, дергая Келегорма за руку практически злобно. Келегорм слабо сопротивляется, однако, безуспешно. Лицо Куруфина отвернуто от него, прикрытое темными волнами его волос. — Я ведь прав, да? — хихикает Келегорм, — ты собираешься уйти в его покои, рука об руку с ним, чтоб потом раздвинуть ему ноги и забраться на него- — Помолчи! — рычит на него Куруфин, крепче сжимая хватку, которой держит брата, — о, так тебе смешно, да? Ты никогда не думаешь о том, какие будут последствия у твоих действий. Ты делаешь что тебе вздумается, топча всякое чувство ответственности и порядочности, беззаботный в собственной тупости, и мне постоянно нужно разгребать за тобой беспорядок. Это мне оттирать дочиста нашу репутацию после того, как ты запятнал ее свой… своей— Келегорм не понимал, что они добрались до их общих покоев, пока Куруфин не открыл дверь и не толкнул его торопливо внутрь. Он чуть ли не падает, споткнувшись, ухватившись за край письменного стола, чтобы удержать равновесие. — Своей пошлостью, — гневный голос Куруфина продолжает. Обвинение никак не трогает Келегорма. Окутанный плотной темнотой комнаты, Куруфин двигается подобно призраку. Келегорму непросто различить его лицо и выражение на нем. — Твое безрассудство будет стоить нам куда больше, чем просто милости Фелагунда, — говорит Куруфин, сокращая расстояние между ними. “. — О да, — с насмешкой говорит Келегорм, скрещивая руки на груди, — милость Фелагунда. Я бы не слишком беспокоился об этом. Твой зад обеспечивает нам достаточное количество этих милостей. Куруфин сомневается едва ли дольше секунды. Пощечина, когда до нее доходит, безжалостная, прямо в лицо. Его от нее почти шатает, голову отворачивает в сторону. На мгновение он раздумывает о том, чтобы ответить тем же — развлекает себя мыслью о том чтобы прижать Куруфина к полу, испить глубинного неприкрытого страха в его глазах, пока он безжалостно бьет его. Что-то скручивается в его животе, и оно не так уж совсем неприятно. — Грязный неблагодарный идиот! — он инстинктивно дергается, когда Куруфин нащупывает ворот его рубахи, и все же не пытается сопротивляться, — да как ты смеешь? Ты, не делающий ничего, кроме как напивающийся, сующий свой член в дешевых блудниц и уезжающий пожить среди дикарей и собак, пока я тут делаю все, чтобы убедиться, что нам тут рады, доверяют и мы в безопасности. Яд сочится с зубов Куруфина, и Келегорм понимает, что пересек черту. — Все, что я сделал, — выплевывает Куруфин ему в лицо, — было ради нас. А ты ноешь, как обидчивый ребенок, мешая всем моим планам, всем моим- — Хах! — гавкает Келегорм, звук настолько внезапный, что Куруфин резко прерывает свою речь, — думаешь, ты такой хитрый, да? Ты веришь, что ты мудр и умен, идеальный сыночек атьи. Быть ручным песиком Фелагунда — тоже часть твоего великого плана? Куруфин прокручивает руку, держащую рубашку Келегорма, и звук рвущейся ткани режет слух. — Я не— — О, разве нет? — Келегорм ухмыляется, сверкая острым клыком, — ты ходишь за ним хвостиком, будто юная девица. Всегда в его постели, всегда в его распоряжении, всегда рядом с ним. Он командует, а ты слушаешься. Он требует, а ты предлагаешь. Он берет, а ты позволяешь это. Я всегда думал, что твои стремления и преданность лежат глубже, чем в пошлости и дурацкой сентиментальности, но, возможно, я ошибался в этом Куруфин пышет злобой. Келегорм видит это в горечи в его глазах, чувствует в болезненной дрожи его рук, все еще держащихся за смятую одежду, сжатые в кулаки. — Как мило, Курво. Ты даже позволил этой блондинистой суке нарядить тебя… Его взгляд пробегает по телу Куруфина с головы до ног, и отвращение снова закипает в его нутре, когда он замечает отвратительные цвета одежд брата. Куруфин с рыком разжимает хватку. Прежде чем он сможет замахнуться и снова ударить его, Келегорм хватает оба его запястья, сжимая их болезненно крепко. Пропуская мимо ушей протесты Куруфина, он тянет его ближе, их носы почти соприкасаются. Зависть, восторг и еще мириады других безымянных ощущений рвутся из нутра Келегорма, пока он наслаждается руганью, обещанием насилия. — С каких пор ты предпочитаешь эти ужасные пастельные тона нашего кузена? Это ты так выказываешь свою любовь? Слово обжигает его язык. — Ах, — ухмыляется Куруфин, и что-то сверкает в его глазах, — так дело в твоих задетых чувствах. Ты так сильно скорбишь, пёсик? Воешь, пока меня нет? Настолько зависимым от меня ты стал? Они смотрят друг на друга, оба непреклонные, оба неспокойные. Келегорм может чувствовать дыхание, слышит, как он пытается на сухую сглотнуть, когда склоняется ближе практически бессознательно. Когда их губы встречаются, это не нежно. Келегорм вжимается в рот брата, заставляя его резко вдохнуть. Он целует Куруфина со страстью, удивляющей даже его самого, его язык быстро пробирается внутрь рта брата. Он рычит, когда губы Куруфина раскрываются, принимая его, рычит низким глубинным звуком, который вне всяких сомнений заставляет пробежать мурашки по позвоночнику другого эльфа. Это беспорядочно и мокро — их губы расстаются и снова соединяются чуть ли не с жестокостью, и влажные звуки их сплетающихся языков заставляют возбуждение закипеть в венах Келегорма. Куруфин нетерпелив и распутен, Келегорм знает это, и все же он все еще пытается сопротивляться этому. Он нерешительно пытается оттолкнуть Келегорма от себя, и Келегорм не знает, делает ли он это от стыда, вины или обиды. Он не собирается спрашивать. Столь много ночей бессмысленного ожидания, тоски, и только для того, чтобы раз за разом быть отвергнутым в угоду дешевого траха. Горькая обида росла и росла, пока не осталось места для чего-либо другого. Куруфин упирается руками в его грудь, пытается оттолкнуть Келегорма, но у него не выходит. Слишком поспешным кажется еще один отказ, слишком болезненной кажется перспектива очередной холодной ночи в одиночестве. Что-то пульсирует в его груди, горячее, болезненное и живое. Тогда Келегорм вспоминает, что у него есть руки. С низким яростным гортанным звуком Келегорм зарывается рукой в волосы Куруфина, хватается яростно за темные пряди, царапая ногтями при том кожу головы брата. Наверняка это больно, если верить всхлипу, который испускает горло Куруфина. Другая его рука ложится на талию Куруфина, и она кажется такой маленькой, такой тонкой под его пальцами. Притягивая его все ближе и ближе, Келегорм игнорирует выражаемые Куруфином неуверенные протесты. И только почувствовав привкус металла во рту, только тогда он дает Куруфину вдохнуть. Красное блестит на его губах, когда он дергает Куруфина за волосы у самых корней, и какой же восторг пронзает его, когда он видит нескрываемое желание во взгляде брата. Но то только взгляд, и Келегорм подозревает, что он может снова ударить. — Прекрати, — говорит Куруфин с куда менее язвительно, чем можно было бы ожидать, и Келегорм знает, что победил, — Ты отвратителен. Ты противен мне. — Не настолько сильно, насколько ты противен мне, братец, — отвечает Келегорм, — не настолько, насколько ты противен для всех вокруг. Келегорм двигается, заставляет Куруфина отступать шаг за шагом, перемещая их к кровати. Силой ли, по привычке ли, или Куруфином движет что-то еще, заставляя слушаться, Келегорм не уверен. — Мы с тобой, — медленно шепчет Келегорм, — не такие уж и разные. Если ты встанешь на колени перед тем, кого обожают его подданные, они не полюбят тебя больше. Они не станут доверять тебе, не будут рады. Он знает это, и его это не заботит, а если ты считаешь иначе, то ты еще глупее его. Его семя не смоет твои грехи. Тогда Куруфин действительно взбрыкивает. Он бьет руками по груди Келегорма, не очень-то нежно, его лицо морщится. — Изверг! — рычит Куруфин, вырываясь из хватки Келегорма, — отстань от меня, ты мерзок. Один только твой вид заставляет мое нутро вывернуться, я- Его речь обрывается, когда Келегорм отпускает его и с силой толкает на кровать. Едва ли не быстрее, чем взгляд успеет уследить, он забирается на брата, прижимает его собой. Куруфин сопротивляется и плюется оскорблениями, цепляясь за руки Келегорма, пытающиеся его усмирить. Это не настоящая борьба. Куруфин массой не ровня Келегорму, и вскоре младший начинает задыхаться в попытках сопротивляться. — Я мерзкий, говоришь?, — усмехается Келегорм, — это отвращение загоняет тебя ко мне в постель, когда наш дорогой кузен занят чем-то другим? Оседлав бедра брата, Келегорм вжимает его руки в матрас, и он уверен, что к утру на запястьях Куруфина зацветут синяки. — Для тебя так отвратительно то, что я скрашиваю твое одиночество, когда твой любовник ищет тепла других тел? Это ты омерзение ощущаешь, когда обхватываешь меня своими хорошенькими ножками и вздыхаешь, и умоляешь, и стонешь- — Не надо! — цедит Куруфин сквозь стиснутые зубы, напрягаясь в хватке Келегорма, — не говори мне таких грязных вещей. “Грязных” — задумывается Келегорм. Он давно это принял. Прямо как и Куруфин. Губы изгибаются в знающей полуулыбке, Келегорм наклоняется ближе. Возвышаясь над братом, он позволяет своему винному дыханию щекотать лицо Куруфина, и он обнаруживает до болезненного сложным удержаться от того, чтобы истерзать губы Куруфина. Келегорм никогда не умел давать — имущество, людей, слова, утешение. Он не щедр духом, первородная жадность, унаследованная всеми членами его семьи, давало о себе знать. Более всего он жаждет брать и обладать. Несмотря на это, почему-то в этот раз он обнаруживает, что отчаянно хочет дать. — Если ты правда обижен на меня, — тянет Келегорм, — скажи мне уйти. И я уйду. Куруфин хмуро смотрит на него в легком замешательстве, и, быть может, неуверенностью, но прежде, чем он успевает что-то сказать, — прежде чем он сможет приказать Келегорму уйти — горячие, вымазанные кровью губы находят его собственные. Келегорм целует его медленно, размеренно, позволяет себе заново узнать вкус рта Куруфина. Его руки все еще крепко сжимают запястья брата- Не отталкивай меня. Не сейчас. Никогда. Если я отпущу, ты оттолкнешь меня. Позволь мне остаться. -и он перемещается на Куруфине, соединяя их пахи в идеальном совпадении. Внезапное соприкосновение заставляет их обоих вздохнуть, и как же он рад проглотить шум удовольствия Куруфина, когда он начинает тереться об него. Он пытается отстраниться, чтобы посмеяться, как он это часто делает, или чтобы сказать что-то глупое и раздражающее. Удивление оставляет его бессловесными, когда Куруфин приподнимает голову и крадет у брата еще один яростный поцелуй. Куруфин дрожит под ним. Влажные губы прижимаются к его с чем-то, что почти ощущается, как любовь. Желание сгущается в его животе, оно щекочет его конечности, заставляет член дернуться в штанах, и он стонет в рот Куруфина, проводя своим языком по его. Руки Келегорма соскальзывают с запястий его брата и ложатся на щеки Куруфина, держат его лицо с нежностью, которая, он не подозревал, что осталась в нем. От его рук разит кровью, ярко-алая она стекает по ним, вина пропитывает его, и он знает, что в нем кроме насилия осталось не так уж и много. Даже сейчас оно, кажется, бьется об прутья своей клетки, пытается вырваться на свободу и попортить, поглотить. Куруфин, кажется, не против. “Он не против” — одичавше думает Келегорм. Его брат принимает это, наслаждается этим, и кто Келегорм такой, чтобы не дать Куруфину такого удовольствия? Рык грохочет в его горле, когда знающие пальцы Куруфина зарываются в его бледные волосы, тянут его вниз, ближе. Между ними не осталось пространства, и все еще кажется, что это недостаточно близко. Келегорм углубляет поцелуй, если то вообще еще возможно, ведя руками вниз по груди Куруфина. Келегорм быстро заключает, что между ними уж слишком много одежды. Он решает исправить эту оплошность Слои ткани расходятся под его ловкими пальцами: верхняя мантия Куруфина снята, и Келегорм быстро сбрасывает и первый слой собственных одежд. Откинувшись на пятки, он улучает мгновение полюбоваться Куруфином. Щеки алеют, губы приоткрыты, распухшие от поцелуев, и гнев все еще пылает в его взгляде — Куруфин представляет собой само воплощение красоты. С низким рыком Келегорм склоняется и задирает рубашку Куруфина, обнажая подтянутые мышцы его живота. Звучит резкий вздох, когда его касается его рот, и рука запутывается в его волосах мгновением позже. Страсть кричит в нем, когда он созвездием оставляет мокрые поцелуи вниз по животу брата, обжигает изнутри, когда он чувствует дразнящее подрагивание мышц под языком. — Подожди, — внезапно говорит Куруфин, заставляя его остановиться. Он поднимает взгляд и замечает, как Куруфин беспокойно осматривает комнату, — Ты же- ты же запер двери?“ Келегорм посмеивается. — Курво, это ты закрывал за нами дверь. — Ох, — выдыхает Куруфин, отчего-то смущенно, — верно. Я не- Мог бы ты- — Никто не зайдет проверить, как мы тут, я тебя уверяю. И кроме того… — добавляет он, чуть погодя, — с каких это пор тебе есть дело до уединения? Ты выглядел так, словно готов упасть на колени и дать Фелагунду воспользоваться твоим- ой, ну тише ты. Не обращая внимание на тянущую боль от того, как Куруфин сжал его волосы, и оскорбление-другое, Келегорм продолжает свои ласки. Он расшнуровывает штаны брата, и едва ли сдерживает победную ухмылку, когда Куруфин приподнимает бедра, чтобы помочь ему стащить их с его ног. — Я убью тебя, — угрожает Куруфин. — Уверен, так и будет. Как только член Куруфина оказывается освобожден, Келегорм неплотно обхватывает его. Куруфин втягивает воздух, видимая дрожь пробегает по нему, когда Келегорм начинает гладить его. Медленно, так медленно, он помогает брату полностью затвердеть, и лишь только благодаря колоссальной доле самоконтроля Келегорм сопротивляется порыву перевернуть его и грубо взять. Он томно водит рукой вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз, довольствуясь видом того, как Куруфин старается сохранить самообладание. Унижение окрашивает его щеки, пригоняет кровь к лицу, и Келегорм наблюдает за ним с интересом. Соблазнительно, чувственно он опускает голову, чтобы лизнуть одной длиной, горячей линией по члену Куруфина, и надломленный стон разбивает тишину. Келегорм самодовольно улыбается, его собственная эрекция болит и пульсирует между его ног, и он обводит языком кончик. Твердо. — Ох, — Куруфин хнычет, разводя ноги в бессловесной мольбе о большем. Влага сияет на щели его уретры, и Келегорм тут как тут, чтобы попробовать ее на вкус Придерживая член за основание, Келегорм раскрывает губы, и слюна сверкает, словно алмазы, на них, когда он берет первые дюймы Куруфина в рот. Куруфину не нужно много времени, чтобы потерять себя. Долгие годы Келегорм оттачивал свои техники, исследовал и раскрывал, что Куруфину нравится и не нравится. Это необходимость, когда сталкиваешься с настолько непредсказуемым нравом и высокими требованиями. Это необходимость, если не хочет оказаться покинутым, когда брат устанет от него. Ему всегда нравилось быть обожаемым, считаться куда более важным, чем остальные, и есть ли способ убедиться, что так и будет, чем воспользоваться слабостями. Он находит трещины лучше, чем кто бы то ни было, неважно, насколько хорошо они скрыты. И, равно тому, как он запоминает тайные тропы в охотничьих угодьях, он запоминает и как найти их, и как расширить прорехи. Несмотря на всю скрытность и непроницаемость фасада Куруфина, Келегорм знает его. Возможно, лучше, чем кто-либо другой, он знает своего брата. Потому ему и не доставляет труда заставить Куруфина трепетать и содрогаться под ним. Он кружит языком соблазнительно, страстно, втягивает щеки вокруг ствола Куруфина. Он проводит по внутренним сторонам гладких бедер Куруфина только для того, чтобы почувствовать, как они подрагивают. Толстые нити слюны покрывают член Куруфина, когда Келегорм выпускает его, делая представление из облизывания набухших вен, окаймляющих длину его брата. Несмотря на распутный стон, слетающий с его губ, Куруфин оказывается недоволен внезапной потерей прикосновения. — Не останавливайся, — шипит он, приподнимаясь на локтях и глядя вниз, на брата. Требование остается неудовлетворенным: тепло языка его брата все еще лижет этот несерьезный путь по его длине; Куруфин раздраженно рычит — Презренное ты создание, — голос Куруфина переполнен ненавистью, или, возможно, только ее дешевой имитацией. И все же, Келегорм и не дрогнул. Келегорм не вполне понимает, откуда это у его брата взялись силы говорить ровно, — закончи то, что начал, если только не хочешь остаться хныкать в одиночестве в холодной постели. Келегорм смеется в ответ на это. Мягко, насмешливо, на мгновение заставая Куруфина врасплох. Он выпускает твердый член и садится, выпрямляясь. Слова Куруфина достигли цели, это верно, и он не настолько высокомерен, чтобы это отрицать. Ум его брата остр и быстро нацеливается на чужие слабости. Но Келегорм всегда считал себя лучшим лучником. — Так вот, что ты делаешь, когда дорогой Ингольдо отсылает тебя? После того, как ты так глупо удовлетворил его прихоти, как хорошенький мальчик для траха, он отсылает тебя, шлепнув по заднице и снисходительно похвалив? Куда более искусным лучником, чем Куруфин. Куруфин открывает рот чтобы заговорить, возразить, но Келегорм быстрее. — Ты сворачиваешься клубочком в одиночестве в своей постели, когда он захлопывает за тобой двери? Дрожащими пальцами — от удовольствия, страха, восторга? — он возится с собственными штанами, расстегивая их. Что-то поднимается во взгляде Куруфина. Что-то вроде неверия, ужаса. С кислым выражением лица Келегорм отмечает, что пугает Куруфина не то, что он видит, но то, что он слышит. — Больно ли знать, что он не испытывает к тебе ничего, кроме отвращения, когда он прикрывает твое тело? Его эреция тяжело покачивается между его бедер, когда он отбрасывает штаны, и ничего, кроме добела раскаленного вожделения не остается разрастаться в его грудной клетке, когда он крепко хватает Куруфина за бедра. — Прекрати- — О, думаешь, раскрыть его ноги — то же самое, что раскрыть его сердце? Ты был достаточно глуп, чтобы поверить, что сможешь купить прощение за то, что ты сделал, доведя его до оргазма? — Перестань! Когда Куруфин пытается подняться, Келегорм крепче хватает его за бедра. И затем плавным движением, больше подходящим для поля боя, чем постели, Келегорм пользуется возможностью и переворачивает их положение. Он затаскивает силой Куруфина себе на колени, и несмотря на все попытки вывернуться, Куруфин вскоре оказывается в ловушке. — Пусти-! Он давится стоном, когда Келегорм хватает его за ягодицы, заставляя его как следует оседлать его колени. Абсолютная близость этого оседает тяжело в костях Келегорма. Она зарывается в них, заставляет его хотеть смеяться и плакать и болеть от того, как это невероятно. Он так давно не чувствовал этого. Слишком давно. Его руки змеятся вверх и вниз по телу Куруфина; он хочет касаться, хочет чувствовать, пробовать на вкус. “Не надо” — Куруфин рычит ему на ухо, когда он прижимается ртом к подставленной шее брата, — “Прекрати сейчас же, я серьезно” — голос Куруфина дрожит, когда он всасывает его кожу до ярко-красных синяков. — Тьелкормо, — говорит Куруфин, и Келегорм думает, что его имя никогда не звучало слаще, — Тьелко… — Я хочу тебя, — он слышит, как сам говорит это, с долей удивления, слова приглушены мягкостью плоти Куруфина. Брат ерзает в его руках — или расслабляется, Келегорм не понимает — и ему все сложнее сдерживать нарастающий стук-стук-стук под грудиной. Его руки смещаются, они оседают снова на талии Куруфина, сподвигают Куруфина двигаться. Такая страсть взвывает в Келегорме, когда он чувствует, что Куруфин отвечает, их стволы прижаты друг к другу, когда его брат ищет больше соприкосновения. Теперь в поцелуях Келегорма есть намеки на укусы — он игриво поддевает чувствительную кожу, он помечает Куруфина, словно драгоценную собственность. И хотя неуверенность присутствует в движениях Куруфина, в его словах, становится слишком очевидно, что извращенное удовольствие в них тоже есть. Из уретры Куруфина вытекает смазка, оставляя четкий след на собственном члене Келегорма. Слишком много, слишком рано. Его ногти впиваются в кожу Куруфина, когда он пытается остановить его движения. Стоит только возражению начать формироваться на губах Куруфина, Келегорм прижимает ладонь к ним, без особых усилий затыкая его. — Не ной, — бурчит он, — у меня для тебя есть кое-что получше, дорогой. Куруфин хмурится, когда Келегорм тянется в сторону, к маленькой тумбочке. Его растерянность быстро сменяется желанием, когда он замечает небольшой сосудик с маслом, которую достает Келегорм, небольшой звук заглушен ладонью Келегорма. Келегорм не тратит времени впустую: он откупоривает сосуд зубами и выливает щедрое количество масла себе на свободную ладонь, смазывает им свой член. И затем, с дерзкой ухмылкой: — Ты сделаешь это, мой милый. Если бы ему пришлось описывать красный цвет тому, кто никогда его раньше не видел, он бы долго говорил о стыдливом румянце, расцветающем на лице его брата. От этого вида у него закипает кровь, и он убирает руку от лица Куруфина. Он хочет увидеть его полностью. — Что ты- — Засунь мой член в себя. Красиво и медленно, как я тебя учил. Куруфин сомневается. Он нерешительно покачивается на его коленях. Келегорм достаточно терпелив, он подождет. Он слишком хорошо знает, как бешено нужда пронзает Куруфина. Ему не придется долго ждать. Куруфин приподнимается почти застенчиво, совсем немного, его рука тянется назад и обхватывает основание Келегорма, направляя кончик его члена к своему входу. Келегорм может почувствовать дрожь, пробегающую по руке его брата, может видеть маленькие капли пота, появляющиеся у него над ключицей. Медленно, осторожно Куруфин опускается, вздрагивает, пытаясь приспособиться к растяжению. На мгновение есть сжатое сопротивление, оказываемое плотным кольцом мышц вторжению, прежде чем оно исчезает. Ничего, кроме сжатых мяукающих звуков не покидает рта Куруфина, когда он принимает первые дюймы Келегорма, и Келегорм сопротивляется желанию удержать его на месте и врезаться в него снова и снова. — Блять, Курво, — шепчет Келегорм, мычит, довольный горячим теплом брата, — ты так хорошо справляешься, ты так хорошо меня принимаешь. “Словно тут мое место”, — он думает, но не говорит. Куруфин не находит в себе сил ответить. Его лоб утыкается в плечо Келегорма, пока он раскрывается, разводит себя шире. Он качает бедрами маленькими движениями, потихоньку, пока Келегорм не оказывается в нем по самое основание. Понимание этого заставляет Келегорма вздрогнуть, тепло плещется в его животе. Он мнет бедра брата заверяюще, подбадривающе. Зарывается носом в шелковые волосы куруфина, прежде чем оставить поцелуй на оголенной округлости его плеча. — Ну давай, — бормочет Келегорм, — двигайся. И Куруфин подчиняется. Пробно, почти застенчиво, он покачивает бедрами. Тихие стоны истекают в тишину комнаты, сопровождаемые случайными скрипами кровати. Келегорм позволяет ему задать свой темп, не торопит, даже когда горит желанием. Вожделение раскрывается в нем, яркое и горячее, заставляет сердце колотиться в грудной клетке. Он позволяет Куруфину продолжать так, как он хочет, на некоторое время. Дает его достаточно, чтобы приспособиться, чтобы не сделать больно. Дыхание Куруфина становится тяжелее, его щека прижата к плечу Келегорма, и его ритм сбивается. Это его попытка двинуться быстрее, Келегорм знает, потому что Куруфин так и не освоил искусство верховой езды. Он благосклонно предлагает свою помощь. — Тише, — говорит он, словно усмиряя дикого зверя. Он направляет бедра Куруфина, превращая его резкие толчки в плавные покачивания. Куруфин стонет пронзительно, похотливо, податливый в руках Келегорма. Он следует новому ритму, установленному его братом, позволяет придать себе форму, его самообладание рассыпается как песок сквозь пальцы. Он даже не пытается вернуть его. Член Келегорма пульсирует, его возбуждение взрывное и едкое, источающее тщеславие. Подталкивая Куруфина ускориться, он чувствует, как его свободная рука обхватывает его плечо для поддержки, и странное чувство вдруг зарывается в нем. Схожее с привязанностью, быть может, но острее, коварнее. Оно клыкастое, и Келегорм не уверен, кого оно ранит в первую очередь. — В тебе восхитительно, — тянет он, подталкивая ноги Куруфина чуть шире, — продолжай, не останавливайся. Эру, вот так ты идеален. Протяжные стоны слетают с раскрытых губ Куруфина, окунают его в стыд, но он и не пытается сопротивляться ласке Келегорма. Его бедра дрожат в попытках утолить ненасытный аппетит Келегорма до большего, его руки бесплодно дергаются на плечах Келегорма. Когда Куруфин становится мягким и податливым в его объятиях, Келегорм решает, что пора дать ему стимул. Он обхватывает ладонью член Куруфина, и как же Куруфин желает Келегорма. Бездумно, бесстыдно он разводит ноги шире, и Келегорм удовлетворяет его желание. Порочными движениями запястья, он доводит его до болезненной твердости, заставляет дрожать и умолять. — Т…Тьел…Ах, — Куруфин слабо хнычет, и этот звук ударяет ему прямо в пах. Влага капает ему на плечо, Келегорм замечает не сразу с уколом гордости. Слюна Куруфина теплая, и он не возражает. Он обводит большим пальцем гиперчувствительную головку, зная, что мог бы так заставить Куруфина кончить. Он чувствует, как она истекает смазкой, и позволяет жидкости течь. Куруфин сам начинает двигаться быстрее. Поднимаясь почти полностью с члена Келегорма, он резко опускает вниз, углубляя касание, заставляя их обоих застонать. — Ох блять, — отчаянно скулит он, тем извлекая из Келегорма непроизвольный рык, — блять, Тьелко, так хорошо, прошу- Головка члена Келегорма трется об этот изысканный узел нервов, что заставляет страсть в нем кричать, он скачет на Келегорме с безрассудной самоотдачей. Келегорму больше не нужно направлять его, решает он, когда Куруфин сам насаживается на его член — вверх и вниз, вверх и вниз. Он объезжает его так, словно завтра не наступит, и в эти долгие минуты Келегорм так уверен, что ничего на свете не любил сильнее. Его рука непрерывно покачивается между ног Куруфина, и он поднимает таз, чтобы встретить жадные движения Куруфина. Он чувствует, как Куруфин напрягается, его мышцы сжимаются, и он знает, что он так восхитительно близко - Келегорм прижимает Куруфина к себе, его сильные руки обхватывают гибкое тело его брата, когда он начинает толкаться. Куруфин задыхается и умоляет — умоляет его остановиться, умоляет продолжать, его слова — спутанный, неразборчивый бред, сводящий Келегорма с ума. Он вбивается в него без остановки, без пощады, и внезапно, отчаянно, Куруфин кончает. Пронзительный стон дрожит на его губах, когда он изливается семенем на пальцы Келегорма. Он дрожит почти жалко, сжимаясь вокруг Келегорма в ритмичных сокращениях, что только подливает масла в огонь нужды Келегорма. Он трахает Куруфина через его оргазм, толкаясь глубже, грубее, не заботясь о безопасности или комфорте. Куруфин всхлипывает, от удовольствия ли, или стыда — Келегорм не знает. Да это и не важно. Его мир сжался до влажного тепла тела его брата, того, как хорошо в нем. Неважно, что он делает, что говорит, или как много боли причинит, он знает, что этого недостаточно для того, чтобы исцелить калечащее одиночество, гнездящееся в его теле, недостаток— — Хватит… — слабо вздыхает Куруфин, начиная отстраняться. Но Келегорм с ним еще не закончил, нет. Насколько же ужасно эгоистичным должен быть его брат, чтобы оставить его вот таким — возбужденным, неудовлетворенным, жаждущим чего-то, чему он не может найти названия. Он не примет очередного отказа. Он переворачивает Куруфина, прижимая его спиной к мягкому матрасу, и удивление выбивает и дыхание, и возражения из легких его брата. Перемещаясь, Келегорм входит в него одним долгим толчком, и когда начинает двигаться, беспрепятственно, как и хотел, мир, кажется, задерживает дыхание вместе с ним. Он не знает, что делать со своими руками: он трогает Куруфина, его ноги, живот, соски, он поклоняется ему языком, и этого недостаточно. Он толкается во всю длину внутрь, снова и снова, и он видит, как слезы наворачиваются на глаза Куруфина, или думает, что видит. Дрожащие пальцы его брата сжимаются в простынях и вокруг его шеи, и он не знает, обожает ли Куруфин его в этот момент, или презирает. “Ты делаешь ему больно”, — говорит голос на грани его сознания. “Ну и хорошо” — парирует он. Ресницы Куруфина блестят от слез, и Келегорм чувствует странное желание прикоснуться к ним. Он наблюдает за братом со зловещим интересом, жестоко впечатываясь тазом в его с мокрым звуком. Настолько поглощенный всем этим, он почти пропускает то, как Куруфин зажмуривает глаза, прикусывая нижнюю губу так сильно, чтобы она закровоточила, пойманный где-то между пыткой и упоением. Он почти пропускает неожиданное и бесполезное излияние семени. Его собственный пик застает его врасплох. Он обжигающ, и когда он ударяет, он утыкается лицом в изгиб шеи Куруфин. Он безмолвен. Или почти безмолвен. Он рычит достаточно громко, чтобы Куруфин мог услышать. Почти по секрету, что ли. Он обрушивается на Куруфина, пытаясь научиться снова дышать. Они остаются в таком положении… Келегорм не знает, на сколько. Это могли быть минуты, могли быть часы. В конце концов, нет никакой разницы. И все же, он позволяет себе мечтать: здесь, прижатый так близко к тому, что дороже всех его седцу, слушая биение пульса на его шее, Келегорм представляет, как бы выглядела его жизнь, будь они кем-то другим. В жизни, в которой алчность, злость, мелочная зависть и рок не вбили бы между ними клин, быть может, они бы обрели что-то похожее на счастье. Он скатывается с брата со вздохом. Куруфин стонет, когда он вынимает, и надолго остается тихим, пока Келегорм поднимается на неустойчивые ноги и молча одевается. Нет смысла говорить об этом, он знает. Нет причин предложить ему утешение, потому что Куруфин просто оттолкнет его еще дальше. Его привязанность нежеланна и явно не взаимна. Эта рана может никогда не затянуться, но Келегорм найдет способ ухаживать за ней. Иногда она прекращает кровоточить. И иногда- Он направляется к двери, но голос Куруфина останавливает его. — Тьелкормо, — зовет он из постели. Келегорм оглядывается. Это не так уродливо, как он думал — последствия его деяний. Кажется, Куруфин не истекает кровью, и те синяки, что он оставил, можно скрыть высокими воротниками и длинными рукавами. — Тьелко, — снова говорит Куруфин, и каким-то образом это звучит иначе, — не уходи. Останься. И Келегорм подчиняется.