Сделай выбор

Вдох. Руслан несуразно качает тяжелой головой, сгорбившись над пыльной, замызганной остатками алкоголя барной стойкой, чуть приподнимая и подвигая давно опустошенную банковскую карту, формируя более ровную белую дорожку. Из носа начинает капать бледная кровь, смешанная со слизью и малюсенькими клетками, в качестве защиты выстилающими орган изнутри. Тушенцов рукавом утирает струйку, шмыгает, собирая и перекатывая языком металлические остатки крови, вперемешку со слюной, по зубам, а после с отвращением сплевывает бесформенное месиво. Вдыхает порошок окончательно, молодой человек, через вторую ноздрю, прикрывая карие глаза с лопнувшими местами капиллярами. Где-то вдалеке плещется вода. Руслан щурится, оборачиваясь: не видно ли Кашина? Не видит ли Кашин? Даниил возвращается наконец, смурной, опасливо упрятавший кисти в карманы толстовки — Руслан знает, как его парень не любит подобные заведения: из-за шума, из-за загрязнения, из-за сброда, что частенько ошивается тут; однако водит его раз за разом с собой. Кашин, скрепя сердце, не отказывается — любовь к Тушенцову, желание лишний раз быть рядом, дабы уберечь, несомненно побеждает переживания за собственное состояние. Руслан криво улыбается, плеск воды раздается над самым ухом, в нем и тонут слова Даниила. Тушенцов хихикает невпопад, хотя видно — Кашину не весело; — хватает его за локоть и сажает на свободный стул рядом, слишком грубо, слишком неожиданно. Кашин вздрагивает. Его светлые, чуть рыжеватые в свете неоновых ламп брови сильнее надламливаются у переносицы. Руслан опирается подбородком на руки и, бездумно уставившись на стеллажи с алкоголем, забывает моргать, пока зрачки расширяются постепенно, занимая собою более половины глаз, выдавливая карюю радужку куда-то за пределы кожи. Даниил взволнованно трет пальцами висок, однако Тушенцов, видно замечая копошение краем глаз, хрипло замечает: — Не боись, не юзал. — Пиздит как дышит. Кашин бы не позволил, явно не экстази. Слишком правильный, слишком боится. Но в самом деле, кто такой Руслан, если после обычного порошка в руках себя не удержит? Данила вздыхает тяжело, но кажется отвлекается, перестает неподвижное тело буравить взглядом. — Ты скажи, когда сможешь..Пойдем. — неуверенно, а потому тихо просит Даниил и Руслан вряд ли слышит его, погрязая в наплывающих на мозг видениях, чересчур реальных, чтобы быть галлюцинациями. Вода. Вода везде. Тушенцов барахтается, пропуская сквозь бледные длинные пальцы озерную воду, наблюдая за преломлением солнечного света. Деревья вокруг, обступив мощными стволами пещаный берег, едва слышно шумят кронами; птички насвистывают непримечательную мелодию, но все разную. Руслан разводит руками и поджимает к тазу ноги — делает от глубины резкий рывок вперед, наконец нащупывая ногами гальку. Резкий звук, словно жужжание бензопилы, не дает покою, как тут понежишься при таком-то раздражающем факторе? Руслан чуть наклоняет голову, подплывая поближе к камню у дна водоема. Замечает, что прямо рядышком, на водной глади, трепыхается на спинке стрекоза. Еще несколько секунд требуется Тушенцову, чтобы заметить: две ее лапки сломаны аккурат в области фаланг. Руслан, почти не раздумывая, подхватывает ладонью бедное насекомое и пересаживает на камень. Жужжание прекращается, стрекоза судорожно дергает крылышками, наверное пытаясь смахнуть с них ненужную и мешающую влагу. Тушенцов с интересом рассматривает насекомое, в моменте восхищаясь ее голубыми глазами, на деле кажущимися золотыми (их глубина, спиральные составляющие, утягивают куда-то внутрь), а затем жалостливо качает головой: «И как тебя так угораздило?»; после чего мягко улыбается и, сделав вперед несколько шагов, ныряет в воду, делая размашистые взмахи руками. На скамеечке на берегу сидит взлохмоченный, немного продрогший, но тепло укутанный пледом Кашин, закинувший ногу на ногу: молодой человек, чуть прикусив губу, читает книгу Ремарка, однако, заслышав характерный вслеск, Даниил приподнимает голову, ловя на себе искрящийся счастьем взгляд Руслана, после чего расплывается в улыбке и посылает ему воздушный поцелуй, стягивая губы милой уточкой. «Не заплывай далеко, кис.» Тушенцов роняет голову на руки, теперь уже слабо свисающие со стойки, его спина болезненно изгибается, пальцы начинают дергаться, ненарочно отстукивая спазмические сигналы по деревянной обивке. Его губы содрогаются, в попытках разойтись в мягкой улыбке: получается звериный оскал, который, благо, не видит никто. И даже Даниил, осторожно водящий ладонью по выпирающим позвонкам своего партнера, при этом упершийся голубыми глазами в экран телефона, в попытках абстрагироваться от пугающего шума. Спустя несколько минут Руслан возвращается на прежнее место и застает неприятную картину: спасенная им стрекоза неестественно выгнула хвост дугой и уперлась его краем и головой в твердь камня. На оставшихся лапках она пытается приподняться, быть может чтобы отползти, быть может, чтобы улететь, но крылья плотно склеились между собой, а сил не хватает, чтобы сдвинуться с места. Тушенцов замирает, сердце затихает. Он молча смотрит на извивающееся животное не в силах понять, что ему сделать.

Она все равно умрет.

Руслан тянется к насекомому, но стоит стрекозе нечаянно перевернуться на спину и снова начать барахтаться — Тушенцов дергается, резко отшатывается назад. Где-то внутри просыпается несвойственное и постыдное отвращение, тело передергивает. Еще несколько секунд Руслан не может приблизиться, после будто решается, отходит, начинает плыть в середину озера, не сумев ей повторно протянуть руку помощи. Вода, проходящая сквозь ладони, кажется желтоватой, бурой, словно из под ее толщи звучит сдавленный крик: — Руслан! Тушенцов ныряет, однако голос ускользает прочь — столь знакомый, но и непривычный одновременно: слезливый, надрывистый. Перед глазами берег двоится. Она бы все равно умерла. «Но так она бы погибла в воде, задохнулась, за долю секунды, а ты, ты продлил ее агонию, ужасную жизнь, ты дал ей шанс, которым ей никогда не воспользоваться. Она не взлетит. Ее лапки не залечатся. Она будет медленно умирать здесь от голода и холода, пока снова не упадет в воду. Для чего это было?» — Руслан, блять! Руслан давится водой, закашливается, ощущая, как подступает к горлу тошнота, обмывает водой лицо и руки, будто это может что-то изменить, и плывет к берегу, насильно заставляя себя не смотреть на тот самый камень.. В чувства Тушенцова наконец приводит сильная колючая пощечина. Кожа загорается, из вытаращенных в пустоту глаз брызгают слезинки, Руслан наконец моргает, ощущая, как неприятно зудит правая часть губы и веко. Значит снова было. — Боже, блять, Руся, ты напугал меня. — Кашин, прикрывая рукавом рот, всхлипывает, а Тушенцов, пытаясь сглотнуть вязкую слюну в потрескавшееся от сухости горло, в ответ неожиданно разражается смехом: в глазах напротив кажется не осталось синевы, она вся вылилась на щеки, на подбородок, на колени и на пол этого мерзотного заведения. — Ты дергался так..тики.. Они были снова. Я испугался.. ты.. Ты не реагировал.. — Даниил цепляется за плечи своего парня, притягивает его поближе, утыкая щекой в собственную грудь, прощупывая пульс на его шее. «Жив» — выдыхает лишь одно слово с успокоением, а Руслан скалит зубы, отодвигая от себя Кашина. — Меня тошнит. Пошли. — заплетающимся языком выдавливает из себя не совсем связно Тушенцов, приподнимаясь со стула на дрожащих ногах. Даниил конфузится, но встает следом, закидывает руку Руслана на свое плечо и мягко приобнимает его за талию. Тушенцов направляет в туалет. Некоторые кабинки, как и предполагалось, заняты: Кашин морщит красивое лицо от разного рода похабных, а то и вовсе тошнотворных звуков, доносящихся из-за закрытых дверей, а запах пота, чьих-то дешевых адеколонов, паленой спиртяги и мочи приводит молодого человека в настоящий ужас, но делать теперь особо нечего, знал ведь куда шел. Кашин сжимает губы сильно, скрещивает большой и указательный пальцы, чтобы образовать непрерывный круг в ладонях — будто бы эти сомнительные ритуалы смогут защитить его от неприятных последствий контакта с инфицированными поверхностями и воздухом. Тушенцов пропускает Даниила в свободную и заходит сам, дергая щеколду на себя, чтобы шаткая дверь все-таки захлопнулась. Кашин подходит к Руслану ближе, собираясь придержать его не очень длинные волосы, (он ведь блевать собирался), как вдруг его с силой вжимают в грязную стену, заставляя еще и проехаться по ней до боковой стенки кабинки, запачкав толстовку разными микробами и телесными выделениями. Кашин дергается, в попытках отстранить от себя увесистое тело, однако получает лишь сильную затрещину, мозолистой ладонью, прямо по ноющему еще с утра от неудобного наушника на вчерашнем концерте уху. Даниил без особого желания всхлипывает: к яркой вспышке боли добавляется еще одна, поменьше: молодой человек прокусывает губу насквозь, отплевывая капли крови куда-то на закрытый стульчак. — Мразь-ь. — хрипит Тушенцов, проезжаясь руками по плотной ткани, заползая под нее и еще и под футболку, в районе ремня брюк, царапая ногтями до явных краснеющих отметин нежную кожу на животе Даниила. — Кто тебя тогда просил лезть? — дыхание Кашина сбивается от пробуждающегося в груди животного страха: глаза Руслана пустые, черные, в них нет ни намека на пошлую шутку, на хоть какую-нибудь шутку. Зрачки расширены. Юзал. Под веществами люди способны на все, даже на то, о чем никогда не знали. — Руся, солнце, пожалуйста.. — Кашин судорожно сглатывает, хотя кадык едва двигается, осторожно поднимает руки, в тот момент как Тушенцов ощеривается и скалится, как зверь, в ответ на это простое и безопасное действие. Даниил проводит осторожно ладонью по прорезанному морщинками лбу Руслана ладонью, едва сдерживая слишком шумное дыхание. Его сейчас провоцировать нельзя. Нужно попытаться успокоить. — Я тут, слышишь? Все в порядке. Ты перебрал. Поехали домой, пожалуйста.. Еще одна пощечина не дает Кашину договорить. Из его глаз вниз по щекам устремляется несколько соленых струек. — Ты м.меня ви-идно не понял. — Тушенцов говорит с трудом, однако неподдельную злость в его голосе ощутить не сложно, к тому же царапины на груди становятся глубже. На лице молодого человека проявляется моторный тик: дергается верхняя левая губа и веко, а так же изо рта, вперемешку со словами, вылетают непроизвольные звуки. — Ка-ак и тогда.не понял. Я наглотался таблеток не просто так. Я. Хо-от.тел. Блять. Сдохнуть. — Голосовые тики более менее подавить удается, а вот веко и губа продолжают искривляться в разные стороны. Руслан вдавливая телом Кашина в стенку, вынимает неслушающимися руками из шлевок ремень. Им он, прежде присмотревшись, ударяет по уже опухшей щеке, отчего Кашин вскрикивает, пытаясь закрыться руками, которые Тушенцов стискивает до характерного неприятного хруста и сдавливает ремнем, как удавкой. Чтобы не рыпался. — А тут ты-ы. "Промойте ему желудок, дайте антидот." — нехарактерно писклявым голосом злобно передразнивает едва дышащего от полного непонимания ситуации Даниила Руслан, плюя ему под ноги. Закрывающееся веко явно мешает видеть весь, столь необходимый и желанный страх Кашина. — Нахуя мне жизнь после этой аварии? Ты блять въезжаешь, я карьеру проебал. Я музыку проебал. Аудиторию. Все. Все, к чему так долго сука шел. — Пожалуйста..Руслан..хватит.., пожалуйста.. — шепчет, хватая ртом воздух Даниил, не оставляя слабых попыток вырваться из грубых рук, которые к этому моменту уже стянули толстовку и футболку, швырнув их с презрением на пол, и заставили обтереть стену уже голой кожей.

— Пожалуйста, божечки, Руся, выеби меня прямо здесь, ммм.. Как же хорошо, когда ты так.. жестко, и в меня-ах~.

Руслан лыбится. Он не отличает галлюцинации от реальности, от того согласие и просьба Даниила кажутся ему совершенно глупыми. И это в ответ на поток оскорблений! В целом Руслан никогда не сомневался в развратности своего парня, только тот, видно вредничая, а то и вовсе считая себя выше контакта с "ущербным неудачником", редко давал ему, предпочитая, допустим, минету обычную взаимную дрочку, прикрываясь неким расстройством. — Я проебался. У меня почти нет денег, у меня нет внимания. Я стал ничем. — Тушенцов переходит на болезненное сипение, разминая костяшки, которыми проходится по плечевым костям, продавливая из так сильно к лопаткам, что кажется вот-вот они выдавятся из кожи и вылетят прямо на грязный кафель, запачкав все вокруг еще и кровью. — А ты, сука, заставил меня так жить. Конечно, у самого все осталось. Я стал твоей тенью. Ты продлил мне агонию. Ты не убил, ты наслаждался. Ты свел меня с ума. Ты меня подсадил на вещества. Ты стал причиной тому, что я сейчас здесь. Твое самомнение. Твоя удача. Ты. — Руслан заносит руку, в ответ на что Даниил судорожно дергается, вызывая у Тушенцова своей реакцией дикий смех. Руслан набрасывается, впивается зубами в губы напротив и почти рвет их, проталкиваясь языком в рот, ударяясь об зубы, упираясь в щеки, делая поступательные движения, как будто членом. Рукой Тушенцов хватает Кашина за затылок и давит на себя, кажется собираясь выгрызть веснушки с его мягких щек. С вдавленным чпоком отстранившись, Руслан пускает перемешанные слюни, которые стекают к подбородку Даниила, тот дергается, пытаясь стереть мерзкую слизь, но получается это слишком плохо. — Ох, как же хорошо ты выглядишь, как будто только что принял в рот целую струю спермы. — Тушенцов переступает с ноги на ногу, от того, что член подергивается в штанах, на головку начинает немного неприятно давить пуговица, а после ведет пальцем по щеке Кашина, оттягивая его губу, добиваясь того, чтобы новопроявившаяся трещинка-таки лопнула. — Руся, я бы-бы никогда. Я л.л.любл.лю.. теб.бя. Кашин нервно дрожа всем телом, глотает горькие слезы, пытаясь хоть как-нибудь успокоить себя, отвлечь кипящий мозг от мыслей о количестве бактерий в данном помещении; о грязных руках, которые лапают его до крови; об испачканной одежде; о собственном рте, который прямо сейчас лапают.

— Руся, я все время думал, как ты накажешь меня за это~ Без растяжки трахнешь и кончишь в меня на полу в толчке местной забегаловки-и. Трахни меня, Русь, или дай хотя бы отсосать твой большой хуй.

— Ты за меня решил. — выплевывает резкое Руслан, прокусывая нежную кожу где-то на уровне шеи, прежде за волосы запрокидывая голову Кашина насильно, пришибая его затылок об стенку. — Я перестал желать быть с тобой, потому что понял, что от тебя меня ждут лишь насмешки и пользование, стоит мне потерять источник дохода и популярность. Ты собирался подняться на моем страдании. Я разлюбил жизнь. А теперь, после полугода мучений, спровоцированных тобою, я хочу, чтобы и ты понял, какого это, когда за тебя решают. Однако, — Тушенцов расплывается в заговорчишеской улыбке, рукой оттягивая и сильно сжимая сосок Даниила, словно теряясь в попытках оторвать его вдоль по мягким тканям, — я не такая свинья как ты. Выбор я тебе дам. И дам даже то, о чем ты так просишь меня. — из кармана куртки Руслан выуживает пистолет, подводя его прежде ко лбу Даниила, спускаясь вплотную дулом по его коже ко рту, пытаясь даже протолкнуться внутрь, все также насилуя уже второй сосок, еще не покрасневший и не опухший, чего Кашин конечно стерпеть не может, извивается, отплевывается, пытается наклониться к туалету, ощущая, как в горле перекатывается и подползает к корню языка рваный, изрыгающийся ком желчи, вперемешку со спиртом, наверное для того, чтобы, в случае нежелательного проникновения, хоть как-то, местами, очистить ядренной слюной дуло от пороховой крошки, пыли и туалетной микрофлоры. Тушенцов морщится с отвращением и пистолет кладет на бочок унитаза. — Захочешь выжить — убьешь меня. А пока давай, на колени и поживей, раз просил, заебал своим нытьем. Даниил с неверием и непониманием смотрит на Руслана, даже не бросив взгляда на пистолет, мягко касаясь ладонью его руки. — Я понимаю, тебя разносит от дозы, но пожалуйста..Русь, ты пугаешь меня, сильно. Можно мы пойдем? Пожалуйста. Все это я..я..могу..дома. — Кашин дергает вверх связанными руками, в попытках удержать тошноту на уровне груди, но Тушенцов безразлично качает головой, цокая языком.

— Русечка, пистолет?.. А ты войдешь им в мою задницу? Без смазки, полностью дулом до основания, со снятым предохранителе-ем..~ Хотя, Руся, я немножечко побаиваюсь.. Твои размеры, все-таки.. У нас давно не было.

— Слабак, стонешь как баба. — рычит Тушенцов, пошло улыбаясь, видно от того, что уже представил Даниила со стволом внутри, принимающего его до рукояти с удовольствием на перекошенном лице и грязно простанывающего имя своего хозяина на эту ночь. Это выглядело бы очень сочно — Руслан уверен, что смог бы кончить за пару минут. — Да ты и выбора-то недостоен, хотя, с другой стороны, захочется — выхватишь. — после чего Руслан подхватывает пистолет снова и наконец осознанно давит дулом Кашину в лоб. — Я сказал, на колени. Даниил не двигается, понимает, для него подобное почти приговор — джинсы, хоть и закрыты на уровне колен, а все-таки наверняка микрочастички грязи пропустят, а тем более пол.. Пол, хуже чем стены и воздух, вместе взятые. Подобного напора со стороны грязи Кашин просто не выдержит. В соседней кабинке звучит чрезмерно пошлый стон, после чего девушка визжит, а затем начинаются все нарастающие шлепки тел друг о друга. Руслан облизывает губы, взводя курок и одну руку приподнимает к щеке, в обхватывающем движении, приоткрывая рот и толкаясь ею, как будто член в щеку упирает и сосет. — Не заставляй ждать, блядь. — Тело Даниила напрягается, и он все-таки склоняется над унитазом — его тошнит от слов, от Руслана, от обстановки, изо рта выходит желчь и совсем немного употребленного вечером алкоголя. В попытках провести анализ, мозг молодого человека совершенно отключается, не желая работать в столь напряженной ситуации, от того Кашин, хоть и думает прежде, а все-таки отказывается от идеи убежать — пока откроет треклятую щеколду, из его черепа вышибут мозги. Руслан может. Руслан под алкоголем уже убивал, а что под наркотой? И не такое может. «Да ведь это же Руслан. Руся!» — напоминает навязчивый внутренний голос. «Он не может быть опасен. Он перебрал просто. Побесится и пройдет. Нужно быть с ним рядом, чтобы не дать совершить ошибок в таком уязвимом состоянии.» Даниил, утерев рукой рот, то и дело прерываясь на надрывистые рыдания, медленно опускается на колени, которые моментально от напряжения пробивает нудящей болью, не переставая сбивчиво просить: — Пожалуйста, перестань.. Я не хочу. Я боюсь тебя. Не хочу. — Тушенцов, совершенно парня не слушая, да и не слыша, расстегивает дрожащими руками пуговицу на джинсах и ширинку вслед за ней, придерживая тремя пальцами пистолет, не сводя его с головы своего парня. — Бери, блять, шлюха, хули как стеклянный застыл? — рычит Руслан, высвобождая из боксеров изнывающий от желания член, тычась напряженной краснеющей головкой Даниилу в пухловатые, закусанные и истерзанные губы, мажа по ним предэякулятом. Мелькающее где-то на периферии зрения дуло пистолета, спустя несколько минут угроз и последовавшего за ними щелчка предохранителя, вынуждает Кашина позорно послушаться, открыть рот, не забывая о тоскливо-заглушенном шепоте о пощаде. Тушенцов довольно быстро вторгается внутрь, опуская руку вниз к рыжим волосам, проникая в них пальцами и тут же сильно сжимая, надавливая на затылок, прижимая к себе ближе. — И нехуй жалеть-ох-себя. Принимай в горло. Как же ты блять течешь, сука. — Руслан довольно рычит, оттягивая голову Даниила от себя, полностью выходя членом из его рта, а после снова входит до упора, вбиваясь головкой в глотку, отчего Кашин закашливается, ощущая, как горло сжимается в рвотном рефлексе и безуспешно пытается выдавить из себя инородное тело. — Я твой поганый рот вытрахаю, будешь знать, как на концертах пищать, пока мне херово, сученыш. — Даниил, чувствуя, что член во рту не дает ему и вдоха сделать, пытается судорожно отстраниться, связанными до сих пор и от того чрезмерно ноющими, покрасневшими руками давя на бедра Тушенцова и скуля нечленораздельно «Хватит», но тот лишь сильнее сдавливает в пальцах волосы парня, ускоряя темп. По щекам Кашина к подбородку слекают слезы, уже там они мешаются с вытекающей изо рта слюной: звуки заглатываний, подташнивания и вбивающейся плоти будоражат сознание Руслана, он запрокидывает голову, закатывая глаза, и довольно стонет, прижимая Кашина носом к своему лобку, вдавливая гортань куда-то в кожу своим органом, замечая даже, вызванный им, на шее молодого человека чуть ниже линии волос едва заметный бугорок. — Наконец нашли тебе должное применение. И как я раньше не узнал, какой ты оказывается хороший делаешь горловой. Потаскуха ебанная. А мне об этом не говорил. Небось другим сосал за бабки. У меня ведь их не осталось, я стал ненужен ни тебе, ни людям. Я перестал заслуживать простой человеческой радости. Руслан вытаскивает член изо рта Даниила, и бьет Кашина им по щекам. — Язык высунь, блять. — после этого Тушенцов пару раз проводит ладонью по всей длине своего члена и, довольно содрогнувшись всем телом, столь разгоряченным от подобных манипуляций, кончает Кашину на лицо, забрызгивая белым семенем веснушчатые щеки. Сверху звучит характерный звоночек, как будто нажимается значок камеры и производится фото. Даниил подползает к унитазу на коленях и снова склоняется над ним, выблевывая остатки слюны и частички спермы, пытаясь кажется извергнуть из себя желудок. — Скорчил тоже мне рожу, не так уж и противно. Ты обычно принимал с удовольствием. — (Руслан просто не знает, как тщательно после каждого минета Даня вымывал рот с мылом, пил слабительные, чтобы вывести остатки из желудка, едва сдерживаясь, чтобы не залить внутрь кислоту, дабы полностью пищевод и всю кровеносную систему вычистить, не оставив и части от грязной внутренней оболочки.) — Руслан хихикает, после чего откладывает снова пистолет на бочок унитаза, возвращает телефон в карман, облапав прежде его заляпанными кровью и слюнями руками, затем хватает Кашина за плечи и грубо тянет наверх, упирая его лицом и грудью в стену, обязательно щекой, чтобы был больший контакт с загрязненной поверхностью. — Рус.слан.. — Даниил закашливается, подергиваясь всем телом, едва не сползает снова на пол, от того, что отказываются держать ноги, — прошу, не надо. Очнись. Пожалуйста. — Но Тушенцов всем весом вдавливает его в стенку туалета, не позволяя даже сдвинуться. — Завали ебало. Я не хочу тебя слышать. Лучше пососи еще. Это почти единственное, что хорошо у тебя получается. — Руслан давит пальцами на нервно и от того плотно сомкнутый рот Даниила, заставляя разомкнуть губы, после чего заползает внутрь двумя, нащупывая корень языка и надавливая на него. — Чем меньше обсосешь, тем больнее тебе будет. Кашин давится слюной, не делая ни единого движения, однако Тушенцова и это мало волнует, он чуть чуть двигает пальцами в нужном себе темпе, и, не получив желаемой отдачи, вынимает их, другой рукой в это время уже стянув с практически переставшего сопротивляться, а начавшего неконтролируемо плакать, смеяться и дрожать тела Даниила — джинсы с боксерами. Руслан больно ударяет Кашина по ягодице, впиваясь ногтями в спину, наклоняясь и наконец позволяя себе со всей накопленной яростью вцепиться зубами в шею, недалеко от плеча, до кровавых следов на бледной коже. Даниил в ответ на это лишь сильнее начинает смеяться, не имея возможности закрыть себе рот, и лишь от безостановочно текущих слез лицо перекашивает судорогой. Тушенцов спускается чуть ниже, вгрызаясь зубами в молочную плоть, в то время как пальцами он без предупреждения нагло и резко входит в анальный сфинктер, сразу двумя, чтобы сильнее задеть болью. — Ах, блять! — Кашин, к собственному стыду, не может удержаться, вскрикивает, но совсем не от наслаждения, а от тупого ощущения разрывов нежных стеночек изнутри. Тут же парень понимает, что долбежка в горло извела его голосовые связки — крик походит на визг — сиплый и хрупкий. — Нравится тебе-е, шлю-юшка. — Руслан едко протягивает звуки, больно шлепая Даниила по одной из ягодиц, оставляя несколько красноватых отпечатков, пальцами начиная двигаться на манер ножниц, ища по стеночкам прямой кишки простату. — Давай, стони громче, быть может тебя кто-то услышит, кому тут не похуй. А может ты наконец своими воплями заебешь меня окончательно и я разряжу пистолет тебе в бошку. — Тушенцов нагибается и зверски впивается зубами в кожу на плече, засасывая, слизывая частички адеколона и пота, оставляя налитую кровью гематому, в то же время, чуть согнув пальцы, он нащупывает комочек нервов и давит на него, отчего все тело Даниила как струна напрягается, дыхание учащается, даже член, все это время не на миллиметр не поднявшийся от мерзких унижений и давления обсессивных мыслей на сдавшийся давно мозг, слабо подергивается. Инстинкты, само собой. — Сейчас мы и повеселимся. — ухмыляется Руслан, вынимая пальцы, обтирая их об поясницу Кашина, выбивая из его легких болезненный стон отвращения, а затем парень, немного поводив ладонью по своему влажному после хорошего отсоса члену ладонью, входит в анал сначала розовой головкой, а потом и всем стволом, создавая между телами звук шлепка и потираний кожи о кожу. Даниил снова громко всхлипывает, пытаясь безуспешно свести ноги в коленях или хотя бы вытащить руки из плена ремня, чтобы оттолкнуть Тушенцова или закрыть себе лицо и не видеть этого позора. — И даже теперь не убьешь? Не поверю, что ты слабее чем я. Даже без рук. Захотел бы — зубами порвал. — Тушенцов хмыкает, расцарапывая бедра Кашина пальцами, раздвигая их все сильнее, обнажая пульсирующую, вдавленную дырочку, стискивая до фиолетовых синяков нежную область, отколупывая частички кожи. — Шл.люха ты, Кашин. Нра-авится тебе. — довольно скалится Руслан, — А еще отнекивался от секса со мной. Пиздабол ебанный. Мечтал ведь, чтобы я так смачно и грубо из тебя дурость вытрахал. — Тушенцов, не дожидаясь ответа, выходит до середины и входит снова, слыша, как лопаются и раздираются от столь резкого проникновения нежные стеночки прямой кишки, мыча удовлетворённо от стягивающей органы узости, от нахождения члена в теплом нутре, которое даже не собирается больше сопротивляться. — Еблан ты, Руслан. — на удивление похолодевшим, но очевидно осипшим, полностью сорванным голосом говорит Даниил, ощущая, как от постоянного трения и давления сдирается кожа на щеке, упирающейся в стенку до крови. Тушенцов не жалует подобное: глаза его стекленеют, рука с размаху бьет по ягодице, а тело — ускоряет темп вбивания — по сути Руслан дрочит себе телом Кашина, ведь при желании можно даже ощутить пальцами бугорок в самом низу живота, куда вбивается красная головка. — Заткни пасть. — и опять наклоняется, к другому плечу, не понятно как еще не откусив кусок плоти, но все-таки сжимает зубы слишком сильно, снова пускает по спине напротив слабые ручейки крови, в то время как в задницу вбивается членом до самой мошонки, давя на простату, вырывая из приоткрывшегося рта Кашина отрывистые стоны болезненного подташнивания. Толчок. Еще толчок. Руслан запрокидывает голову, чуть прикусывая собственные губы, мурча под нос нечто нечленораздельное и, удерживая сильно Кашина за бедра, кончает внутрь. — Все, сука, хватило былых нежностей, когда я пользовал презерватив и спускал в свою руку. Пусть внутри тебя навсегда останется самая грязная часть меня, чтобы ты помнил, где и с кем на самом деле твое место. Надо бы на концертах вместо баннера с названиями песен вывесить экраны, где будет транслироваться видео с твоим измазанным соплями и слюнями ебалом, на котором ты принимаешь в рот мой дергающийся член, а потом семя выплескивается на тебя, хороня остатки самоуважения. Ты от меня теперь никуда блять не денешься. Сдохну — за мной пойдешь. Прикажу — на концерте разденешься, толчок оближешь, будешь извиваться на чужом члене. Ты весь мой, у тебя нет ничего, ты — попользованная оболочка, биомусор, которым я могу крутить, как захочу. — Кашин ощущает в ушах надвигающееся сердцебиение, прорывающее своей интенсивностью барабанные перепонки — в груди крутит узлом ужасный страх, сдавливая легкие, заставляя показательно сглотнуть недвигающимся кадыком, чтобы не задохнуться. — И несмотря на твою поганость, я сжалился, показал неумехе, что значит давать выбор. Я знаю, ты не хотел, ты такого боялся, как и боялся своей жизни я, в которую ты меня окунул без моего дозволения, даже меня не спросив. Мы квиты. Я показал, как я себя тогда чувствовал, узнав, что выжил, и как хотел чтобы ощущал себя ты: использованной, вытраханной мразью, жизнь которой контролирует другой человек. Даниил упирается лбом в стенку, роняя новые соленые слезы на пол, ощущая, как дергается нижняя губа: а хватит ли сил на это хоть что-то ответить? Или позорно разрыдается? Хотя куда позорнее. Его отымели без согласия в грязном туалете, с наибольшим количеством разных жидкостей, с рвотой в туалете, с болящими коленками и грязным полом. Отымели в рот. Воспользовались, как резиновой куклой. А ведь именно Руслан клялся и божился, что никогда, никогда своему мальчику не сделает больно, что не посмеет его даже тронуть без согласия, ведь Кашина один раз уже насиловали и Руслан был единственным человеком, кому Даниил рассказал об этом, доверился, как потом выяснится не только в этой ситуации. И уж конечно, зная о болезни, Руслан никогда не требовал минета, тем более глотать сперму, и никогда не кончал внутрь, берегя состояние своего партнера. А теперь? Наркотики? Не оправдание. Если бы Кашин хоть немного был Руслану важен, тот бы так не поступил бы. Кашин ведь, даже в алкогольном опьянении, не бросается на Тушенцова и не начинает его бить или сосаться с ним. Не поступил бы?— А ты, ебучее ссыкло. — протягивает Руслан, полностью, с мерзким хлюпом, выходя из задницы Даниила, обмазав спермой и эякулятом его поясницу и копчик, с удовольствием подмечая, как нервно сокращаются истерзанные стеночки, нехотя выпуская из себя семя, пока развязывает ремень на его забитых руках. — Неужели правда так меня любишь, что и убить не смог? Или твоя болезнь была отговоркой? Ты просто не хотел ебаться со мной, считая меня ущербным? А другим давал и в рот и в жопу, и колени перед ними протирал, как сейчас, как последняя шлюха. Кашин разворачивается, едва справившись с боксерами и джинсами, пока еще не застегнув ширинку и не поправив ремень на боку, где он съехал и чуть выбился из шлевок. — Любил. — отрезает Даниил, и, чуть приведя руки в приличный вид, размяв мышцы и пальцы, изловчившись, наконец поднимает с бочка дрожащими от напряжения руками, которые от зуда безумно хотелось расчесать, заряженный пистолет. — Но теперь ты за все это мне ответишь. Конечно же Даниил понимает, что не выстрелит, даже в руку или ногу — незачем, да и не сможет, не сможет потом спокойно уйти, будет корить себя. Как минимум, от выплеснувшейся крови, начнет тошнить, а еще она запачкает собою и без того изнывающие руки, покрытые вероятно всеми возможными микробами, и торс, на котором, казалось бы, появляются уже небольшие язвочки (а если еще и нет, так Кашин, выйдя отсюда, расчешет все до кровавых разводов, до бурых бляшек). Кашин, удерживая в ладонях пистолет, с силой вдавливая палец в курок, но не настолько, чтобы спустить его, тяжело дыша отодвигает Руслана от себя — тот, не понимая, что собирается сделать Кашин, с довольной ухмылочкой немного отодвигается к стеночке. Затем Даниил дергает защелку — в самом деле на это требуется несколько движений, ввиду ее несмазанности и ржавости. Дверь открывается, а Руслан не бросается вперед, только лыбится, припираясь грудью к дулу, хватая при этом Даниила за руку. — Боишься, сучка? Беги. Далеко не убежишь. Если посмеешь съебать от меня, я разрушу тебе жизнь, как разрушил мне ее ты. — Тушенцов заползает пальцами в карман, поддевая ногтями окровавленный телефон, после чего тыкает несколько кнопочек и светит экраном Кашину в лицо, не настолько близко, чтобы парень смог выхватить его или разбить. — Съебешь — и эта фотка окажется у всех твоих друзей. У родителей. У продюсеров. От тебя отвернутся все, станешь как я, никому ненужным чмом. Сдохнешь в подворотне на помойке. Хотя, мне наплевать, я рад лишь мыслям о том, как хорошо мне будет на нее дрочить. И на тебя. На твои слезки, на твое личико, в твои голубые глазки. Весь будешь моим, никогда не позволю тебе свалить. Будешь служить для меня разрядкой. А захочешь дернуться — тебе и твоей жизни пизда. Я только начал. — Руслан прячет устройство, сильно пальцами стискивая кисть испуганно всхлипнувшего Даниила, оглаживая проступающие венки. — У тебя лишь один вариант спасти свою жопу — убить меня, доставить наслаждение мне, за что я, так уж и быть, тебя оставлю в покое. Решайся. Выдох.