Silence between us

      Так или иначе, Рона всегда окружал шум.       Будь то механический гул моторов, или визг металла о металл. Да и помещения общежития никогда не славились тишиной. Помнится, раньше они (Рон собственной персоной и пара работников, чьи имена были похоронены в памяти) любили собираться вместе, сдвигая кровати, создавая что-то вроде уютного гнезда. И уже там, среди мусора и рассыпанных пепельниц, раскладывать пасьянс, играть в дурака или сундучок. Это скрашивало серые будни, пусть и начальство за такое по головке не гладило. Но кому какое дело? В своих обязанностях Рон никогда за халтурством не замечался. Работа в его исполнении всегда была чистой и слаженной.        Идеальный сотрудник, если так подумать. Никогда не ерничал, не стремался запачкать руки. Просто знал, что делает, и выполнял приказы с отдачей, достойной уважения. Поэтому в своей сфере о нём всегда ходила добрая молва. Как в коллективе, так и среди вышестоящих руководителей. Но сейчас это едва ли имело значение.        Одинаково серые, но по-домашнему уютные коридоры общежития давно сменились обшарпанными казармами и видавшими виды халупы. Говорливые коллеги — на молчаливых солдат и тех немногих выживших, что время от времени пополняли строй порядевшей армии.             Подумать только, что военная инфраструктура, так тщательно выстроенная по камешку, канет в Лету всего спустя два месяца.       Никаких больше строгих нормативов или медецинских требований. Нынче сгребали всех: инженеров, учёных, разнорабочих и всяких прочих за компанию. Теперь плевать, кто ты и кем был до. Умеешь держать оружие? Умничка! Давай, шуруй на передовую. А уж на статус так и подавно забили хер. Теперь, перед ликом смерти, сравнялись все. Власть потеряла свою значимость, а выжившие вынуждены грызть глотки самой судьбе, чтобы прожить ещё один долгий, наполненный неизвестностью день.       Рон много раз задавался вопросом, а почему они вообще продолжают бороться.       Ленни сказал, что это отголоски древних инстинктов, идущие ещё со времён существования людей. — " Живое должно жить, так или иначе. " Жизнь. А там где жизнь, неизменно будет и смерть. И с точностью сказать Рон не мог, боится он смерти, или всё же нет.        Первый раз, на то и первый — там всегда страшно. Запах металла, свежих потрохов и давящая на мозг тишина.        Второй он не помнил, ибо сгорал от лихорадки и брызжал пеной изо рта. Но Уайт сказал, что это было грязно. Наверное, думает Рон, это достаточно точное описание.       А третий? Третьим можно назвать каждый день. Каждую вылазку или битву, в которой ему приходилось участвовать.        На деле- — Перестань ворочаться и спи уже.       Хриплый голос вывел Рона из раздумий. Пару раз моргнув, он скривился, словно Уайт подсунул ему под нос какую-то гадость. — Я не ворочаюсь.       Шумно выдохнув через нос, Рон продолжал отрицать очевидное. Мысли вновь унесло не в ту сторону, заставив его погрузиться в омут самобичевания и философских размышлений, на деле не имеющих никакого смысла.       Уайт на это лишь тактично промолчал, позволяя Рону оставить последнее слово за собой. — ... Мне завести часы? Тишина. — ... Да, пожалуйста.        Монотонный звук поворачивающихся шестерёнок заполнило густую тишину, повисшую в комнате. Уайту он не мешал, а Рона это ужасно занимало.       Было приятно сосредоточиться на чем-то, кроме собственной головы. Уложить снующие мысли, притоптать их и прислушаться к равномерному звуку. Тишина заставляла голову работать.        Или думать о том, что безмолвие вдруг прервется громким скрежетом бензопилы. — ... Ты слишком много думаешь       В голосе Уайта не было раздражения или насмешки. Только усталость.       И Рон почему-то внезапно ощутил себя непривычно обнаженным. Уайт, конечно же, знал его, как облупленного. Каждое действие, искажение мимики, вдох — он всё это знал. И, на самом деле, порой даже больше, чем сам Рон.       Оно и неудивительно. С момента встречи на станции прошло достаточно времени. Достаточно настолько, насколько это может быть в нынешних реалиях.        И горести были, и радости тоже. И они были. Вместе. Как единый организм, неотъемлемые компоненты слаженного механизма, понимающие друг друга по одному лишь взгляду.        Были ли они любовниками? Может быть. Рон, как и Уайт, никогда не придавал таким вещам значения. Им не нужно было называть себя, чтобы чувствовать. Быть рядом, защищать и заботиться.        Потому что кто ещё будет так бережно укутывать его в дырявое одеяло, словно холод мог разбить то немного, что осталось в нём? Заводить шумные часы или, если нет возможности, болтать безумолку, пока тревожный сон не заберёт их обоих?        Рон вновь заворочился, сминая простыни, всё пытаясь улечься плотнее к чужому телу. Как, оказывается, удобно делить постель с кем-то. Тепло, безопасно, хоть порой и отхватываешь порцию ночных пинков. Но эй, это малая плата за пару часов относительного спокойствия.       Нет, думает Рон, это не любовь. Любовь — это когда бабочки в животе, и пальцы дрожат. Глупый смех без причины и имя в тетрадке, бережно обведенное в сердечко. Когда мысли заняты объектом обожания день и ночь.       Они с Уайтом были другими. Сухими, чёрствыми. С притупленными моральными ориентирами и затравленные жизнью. Делющие последний кусок хлеба и продолжающие плестись, даже если цель и надежда давно покинула их. Никакой романтикой тут и не пахло. — спи, придурок. Утром рано в путь.       Но, может быть, оно и к лучшему. Хорошо, что это не любовь. Любовь имеет свойство заканчиваться. Иметь последствия. А верность нет. Никогда.        Поэтому сегодня он позволит себе отдохнуть. Под цикличное тиканье часов, тепло тела под боком и непривычно живого стука сердца. Пусть заботы завтрашнего дня останутся на это самое завтра. А пока? Он просто будет слушать.       Потому что, так или иначе, Рона всегда окружал шум.