Нефтяной ребёнок ещё с норковых пелёнок

Головная боль, усталость, жажда и боль во всем теле встретили Инхо на утро после дня рождения.  Стакан воды никак не исправил ситуацию, а телефонный звонок только усугубил её. Гон Ю и уцелевшая после бурной ночи часть компании, звучали так, будто вчера вели самый здоровый образ жизни, а вовсе не шатались по клубам, и уж точно не раздражали водителя, перекрикивая песни в лимузине. Смех в динамике стреляет новой вспышкой головной боли, за ним следует шипение и голос: — Инхо, это твой нахуй любимый агент Вербовщик, немедленно вставай с кровати, к тебе вечером один парень приедет. — Какой парень? Я никого не приглашал, — Инхо протирает глаза и пытается понять, о каком парне идет речь. — Ну, он не простой, — в трубке Инхо отчетливо слышит смех, но разобрать чей, он сейчас не в состоянии. — Золотой, что ли? — Он наш подарок. Как только запоздалый мозг обрабатывает последнее слово, Инхо резко распахивает глаза. Зная его друзей, то, что он подумал, со стопроцентной вероятностью правда. — Подожди, Гон Ю, нет... — Да, — голос ровный, будто на другом конце провода Инхо сейчас не начнет биться головой об стену от стыда. — Вы что, заказали мне проститута?! Я не… Гон Ю оглушает первая фраза, но ему это совсем не мешает перебить и, как ни в чем не бывало, продолжить: — Ой, ну хватит орать, мне-то не ври, я твой лучший друг и лучше всех знаю, что ты гей. Наконец-то девственности лишишься! Инхо открывает рот, чтобы возразить, однако Вербовщик на шаг впереди: — Всего хорошего, — на фоне Инхо слышит новый приступ безудержного смеха и чьи-то крики с пожеланием бурной ночи и напутствие: "Пусть он сделает тебя мужчиной!" Инхо накрывает голову подушкой и вымученно стонет. От такого "подарка" похмелье как рукой сняло.  Дикий прилив смущения заставил покраснеть его до кончиков ушей. Как Гон Ю вообще понял? Это что, так заметно? Отменить этот заказ было нельзя, потому что все друзья, которым звонил Инхо, нагло сбрасывали трубку, а Гон Ю вообще отключил телефон. Экран светится, уведомляя о том, что добрый дядя подарил от бизнеса проценты. Это приятно, конечно, но сейчас Инхо был готов отдать эти проценты за то, чтобы никто к нему не приезжал. Просторный особняк в его полном распоряжении еще неделю. А Инхо не может выбрать из многочисленных комнат ту, в которой у него не будет ощущения, что все родственники с семейных фотографий осуждают его. С рождения он знает, что родственные связи его на ноги поставят, уже готово кресло, в которое он сядет, но это не мешает ему теряться от такого "подарка". Только вчера, в будущее глядя через банковскую карту, он слушал в поздравлениях родственников о том, как мальчик подрастёт и станет новым олигархом. Сегодня же не может связать двух слов, чтобы ответить, потому что из головы не выходят мысли о парне на час. Каждый раз, когда Инхо вспоминает, как любимые друзья решили испортить его спокойную жизнь, кровь приливает к лицу, а руки сами тянутся закрыть глаза, чтобы спрятаться от очередного приступа смущения. К несчастью для Инхо, за повседневными делами день пролетает незаметно. И вот он стоит перед зеркалом, пытаясь унять учащенное сердцебиение, но когда слышит звук подъезжающей машины, его чуть не хватает удар. Инхо очень хочет спрятаться, однако любопытство берет верх, поэтому он подкрадывается к панорамному окну и прячется за шторой, будто даже посмотреть на этого человека что-то постыдное. Дверь серебристой машины хлопает, и из нее выходит высокий парень с темными вьющимися волосами, старше самого Инхо на несколько лет. Он улыбается и махает водителю, на что тот кивает, поправляя очки. А потом он оборачивается и случайно замечает Инхо во множестве окон. Парень улыбается так лучезарно, что сердце перестает биться.  Инхо отшатывается назад и не видит, как парень усмехается, подходя к забору. На экране домофона появляется лицо. Он выглядит совсем обычным и даже милым для такой работы, хотя это наверное логично.  Можно просто не открывать дверь, но с другой стороны, это не вежливо, человек ехал, нужно хотя бы впустить и все объяснить. Минуты тянутся вечностью, а Инхо чувствует, как лицо начинает предательски краснеть. Он сжимает руки в кулаки, пытаясь настроиться на этот смущающий разговор. В дверь стучат,  Инхо открывает, задерживая дыхание. — Привет, я Кихун, — тон оказывается приветливым и приятным. На пару секунд Инхо теряется, разглядывая Кихуна. Вблизи он выглядит еще привлекательней. Однако мысли прерывает вежливый кашель, тогда Инхо наконец-то открывает рот, чтобы промямлить: — Послушай, это… ошибка. — Как ошибка? Адрес вроде тот… Становится совсем неловко в момент, когда Инхо видит, как Кихун тянется к телефону, чтобы проверить адрес. — Нет, не в этом дело. Мне подарили ночь… — Инхо чувствует себя невероятно маленьким под этим внимательным взглядом — с тобой. — И? — Кихун хлопает глазами и пытается найти ответ на лице Инхо, но на нем только румянец и стыд. — Я не хочу этого… так, — Инхо делает неопределенный жест руками, он не хочет обижать этого приятного парня, но по-другому выразиться не может. Кихун молчит, обдумывает слова, прозвучавшие от клиента. Это даже немного обидно. — Оу, извини, но я не могу уехать, пока время не истечет, — Кихун лукаво улыбается, но растерянный и смущенный Инхо не может отличить эту улыбку от виноватой. — Тогда… ты, наверное, можешь остаться… Кихун счастливо улыбается, благодарит Инхо, затем оглядывается по сторонам. Дом изнутри кажется еще больше, чем снаружи. — Давай что ли чай попьем, — Инхо не может отказать, кажется, обворожительная улыбка отлично на него влияет. — Где у тебя кухня? Роскошный особняк словно сошел со страниц архитектурного журнала. Воплощение элегантности и спокойствия.  Белоснежные стены с идеальной венецианской штукатуркой освещаются естественным светом через панорамные окна. Мраморный пол отполирован так, что Кихун видит в нем свое отражение.  Пространство дышит свободой, а каждый элемент интерьера подчеркивает статус и вкус владельца. Столько комнат и коридоров. Они прошли целый лабиринт, чтобы дойти до кухни. — Какой чай ты будешь? — У тебя их много? — У нас есть черничный, малиновый, с женьшенем, с травами, зеленый, зеленый с лимоном, зеленый с лимоном и медом, "больная печень", имбирь и мед, имбирь без меда, ваниль с миндалем, "белый трюфель", черника с ромашкой, ваниль и орехи, "на сон грядущий" и... эрл грей, — отлетает от зубов. Он, что это наизусть выучил? Какие у богатых еще причуды? — На ходу придумал? Кихун сидит на барном стуле из матового черного мрамора, наблюдая, как Инхо копошится у массивной стеклянной витрины с двадцатью сортами чая. — "Больная печень"? — Кихун фыркает, подхватывая пакетик с угрожающей надписью. — Это чтобы гости не задерживались? Инхо не повернулся, но Кихун готов поклясться, что уголки его губ дрогнули. — Ладно, — Кихун показывает пальцем в сторону "белого трюфеля". — Можно этот? Хочу почувствовать себя миллионером. Чайник закипел, а Инхо, кажется, начал потихоньку успокаиваться. Он заварил две чашки того самого "белого трюфеля". Кихун обхватил чашку ладонями, наслаждаясь теплом. Пар от "белого трюфеля" пах странно – дорого и безвкусно одновременно.  Инхо, наконец, перестает мямлить, сосредоточенно размешивая сахар в своей чашке. Румянец на щеках бледнеет, сменяясь обычной бледностью. — Расскажи о себе, — Кихун улыбается и лениво откидывается на спинку стула, поймав взгляд Инхо. — Что тебе нравится? Чем ты занимаешься, когда… не принимаешь сомнительные подарки от друзей? Инхо фыркнул, но в его глазах мелькнуло облегчение. Вопрос был нейтральным, спасительным островком в море неловкости. — Занимаюсь? — пальцы нервно постукивают по холодному мрамору столешницы. — Учусь, в основном. Бизнес-администрирование. Скучно, да? — О, невероятно. Инхо рискнул на слабую улыбку, разглядывая Кихуна над краем собственной чашки.  — Ну что, миллионер? — Стыд отступал, сменяясь странным любопытством. Этот парень был… не таким, как он ожидал. Не навязчивым, не вульгарным. — Боже, это же просто отвратительно! — Кихун сделал глоток и едва не скривился. Чай был ужасен. — Есть что покрепче? Он лукаво подмигнул, и Инхо почувствовал, как тепло разливается по животу. Не только от чая. Особняк молчал, погруженный в вечерние тени, пока Инхо вел Кихуна обратно через лабиринт белых коридоров. — Бар там, – Инхо кивает на скрытую панель в стене, которая плавно отъехала, обнажив ряды бутылок с мудреными этикетками. Кихун, не стесняясь, выбрал что-то янтарное и дорогое на вид. — Виски? Одобряю выбор, – пробормотал Инхо, наливая себе меньше – похмелье хоть и отступило, но память о нем была свежа. — С прошедшим, — Кихун поднимает свой стакан вверх, произнося своеобразный тост, — и за неожиданные подарки! Инхо тихо бормочет благодарность, упоминание "подарка" его в который раз смутило. Кихун рассказывает что-то смешное про своего водителя, а Инхо потихоньку расслабляется и смеется – тихо, сдержанно. Алкоголь делает свое дело. Развязывает язык, притупляет остатки стыда, рисует теплые разводы по телу.  Кихун пьет быстрее, уверенность прибавляется , жесты становятся шире. Так незаметно для Инхо, он подбирается слишком близко к его сердцу.  Пока Инхо, смеясь, ведет "подарок" по мраморному коридору, на сей раз – не на кухню, а в его комнату. Кихун ловит себя на мысли, что ему нравится эта игра. Нравится разгадывать загадки этого странного, застенчивого парня. Комната была просторнее всей квартиры Кихуна, но уютнее других залов: мягкий ковер, дизайнерский диван, огромная кровать, гигантский телевизор и приглушенное освещение. — А потом этот тип, – Кихун заливисто смеется, пытаясь встать за добавкой, — он такой… Он цепляется о край ковра, нелепо махает руками и падает на колени прямо у ног Инхо. Мягкий ковер смягчил падение.  Кихун рассмеялся, но затем замер, запрокинув голову. Темные вьющиеся волосы растрепались, румянец играл на скулах, а глаза, чуть затуманенные виски, смотрели прямо вверх на Инхо. В них читалось что-то неуверенное, почти уязвимое. — Я… я тебе совсем не нравлюсь? — спросил Кихун тихо, его голос вдруг осип. Он не двигается, просто смотрит. И видит, как Инхо замер, как его пальцы сжали край дивана, как кадык резко дернулся. Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. И этот взгляд. Не снизу вверх – это был взгляд снизу вовнутрь. Он пронзил все барьеры, всю робость Инхо. Все его внутренности мгновенно скрутило вихрем возбуждения, горячим и неудержимым. Кровь ударила в виски, в кончики пальцев, в пах. — Нет, – выдохнул Инхо, и его голос звучал хрипло, чужим. Смущение снова настигло. Он отвел взгляд. – Наоборот. Ты… ты мне очень нравишься, Кихун. Кихун не стал ждать, не стал анализировать замешательство, а Инхо не стал разглядывать лукавство в глазах парня на полу. Этот подарок друзей – этот нелепый, смущающий, невероятный подарок, перестал быть проблемой. Он стал возможностью. И Инхо наконец-то решил этой возможностью воспользоваться. По назначению. И когда Кихун поднимается. Медленно, давая время отпрянуть. Инхо лишь прикрывает глаза, когда тень накрывает его, губы сами собой приоткрываются в предвкушении. Расстояние между ними исчезает в один миг, и первое прикосновение было не вопросом, а утверждением. Горячим, влажным, с солоноватым привкусом виски и обещанием того, что ночь только началась. — Отлично, — Кихун первый отрывается от чужих губ, — тогда подожди секунду. Кихун исчезает в дверном проеме, а Инхо чувствует себя обманутым из-за того, каким трезвым звучит чужой голос, и из-за того, что его так просто оставили. Но Кихун быстро возвращается, держа в руках маленький черный чемоданчик. — Это что?! — Инхо снова напрягается и сжимает край дивана. Чутье подсказывает ему, что в этом чемодане может быть целая красная комната. — Тут базовый набор, — звучит спокойно, но это совсем не успокаивает Инхо, он снова краснеет. Кихун оценивает состояние перепуганного и смущенного "нефтяного ребенка" и ставит на стол чемодан так, чтобы он не видел его содержимое. — Наверное, на первый раз не буду травмировать твою психику. Просто смазка и презервативы. Щелчок заклепок.  Кихун оказывается совсем близко с названными вещами в руках. Он приближается, а Инхо отодвигается, в конечном итоге вжимаясь в угол дивана. — Для тебя это заказ, а для меня... — Инхо не может продолжить. Он наверное так глупо сейчас выглядит. Кихун так и остается нависать над Инхо, одной рукой упираясь в спинку дивана, сосредоточенно разбирает эмоции на лице напротив: — Я мог сразу уехать. — Почему ты сказал, что не можешь? — Инхо в своем смущенном положении не совсем понимает, зачем ему сейчас эта информация. — Ты мне понравился. Инхо замирает и наконец-то поднимает глаза. Признание Кихуна не сняло напряжение, а лишь добавило новый, головокружительный виток.  Он нравился этому человеку. Этому красивому, уверенному парню. Не как клиент, а как... Инхо? Кихун смотрел на него – на этого нелепого, перепуганного наследника империи, вжавшегося в угол дивана. В глазах мелькнуло что-то сложное: не раздражение, не похоть, а скорее… понимание? И та самая нежность, что так смутила Инхо. — Все равно это так… — из-за ощущения кома в горле трудно говорить, — смущает… — Все равно смущает? — Кихун повторил его слова, голос тихий, почти шепот. Он не двигался, все так же нависая над ним. — Хорошо. Тогда давай… медленно. Очень медленно. Кихун отодвигается, не убирая руки, но давая пространство. Он аккуратно кладет тюбик смазки и презерватив на край дивана, рядом с Инхо. Не навязывая.   — Видишь? Просто лежат, — он улыбнулся, уголки глаз прищурились. — Никто никого не трогает. Пока. Инхо невольно скользнул взглядом по предметам. Они казались такими маленькими и незначительными, но в тоже время от них исходила волна невероятной, пугающей значимости. Кихун протянул руку и убрал челку, спадающую на лоб. Прикосновение было легким, теплым, почти невесомым, в нем было столько неожиданной заботы. Инхо вздрогнул всем телом, будто его ударили током, из него само вырвалось: — Ты чего? — Ничего, красивый ты, — улыбка Кихуна немного успокоила Инхо, но в мыслях все же пронеслось: "Ох, ёб твою мать". Под этим прикосновением смущение странным образом начало смешиваться с чем-то другим. С острым, жгучим любопытством. С дрожью предвкушения, которая пробежала по коже вслед за пальцами Кихуна, теперь скользившими по линии скулы к углу челюсти. – Ты такой напряженный, – заметил Кихун, его дыхание стало чуть слышным, теплым на щеке Инхо. – Дыши. Просто дыши. Вдох получился прерывистым, выдох – дрожащим. Кихун наклонился ближе. Их лбы почти соприкоснулись.  Инхо зажмурился, ожидая поцелуя, но вместо этого Кихун лишь прошептал ему в губы: — Только если хочешь. Этот вопрос, этот выбор – он стал ключом. Неловкость не исчезла, но она отступила на шаг, освобождая место для чего-то нового, более мощного. Инхо потянулся сам, едва заметно, не открывая глаз. Их губы встретились снова. Не утверждением, как в первый раз, а исследованием. Вкус виски, теплота, влажность.  Инхо почувствовал, как его собственные губы начинают отвечать, двигаться навстречу, как будто сами по себе.  Рука Кихуна легла ему на шею, большой палец нежно поглаживал кожу под ухом. Ощущение было настолько приятным, настолько новым, что Инхо издал тихий, непроизвольный стон. Волна тепла накатила снизу, сконцентрировавшись в паху, заставив Инхо бессознательно выгнуться навстречу Кихуну. Тот почувствовал движение, его рука скользнула с шеи вниз, по грудной клетке, через тонкую ткань. Достигнув живота, ладонь остановилась, разогревая кожу сквозь рубашку. Каждое прикосновение было медленным, намеренным, как будто Кихун составлял карту его тела.  Инхо открыл глаза. Он смотрел на Кихуна в сантиметре от своего лица. Этот человек, этот "подарок", был здесь, с ним, и делал все это с ним. Мысль была одновременно невероятной и невыносимо возбуждающей.  Его руки наконец сдвинулись с места. Одна поднялась, коснулась бока Кихуна, почувствовала напряжение мышц. Другая нащупала край рубашки. – Можно… – начал Инхо, голос хриплый от желания и смущения. – Можно… снять? Кихун усмехнулся, и эта усмешка была теплой: – Только если снимешь и свою, – он ловко расстегнул одну пуговицу на рубашке Инхо. – Честный обмен. Дальше все происходило как в тумане – смесь смущения и жадного любопытства. Рубашки слетели на белоснежный ковер. Прикосновения стали смелее, горячее.  Ладони Кихуна скользили по ребрам, животу, заставляя мурашки бежать вниз, к тому месту, где брюки стали тесны. Инхо, с опаской и восторгом, исследовал неожиданно тонкую талию Кихуна. Инхо не помнил, как они оказались на кровати. Он чувствовал себя невероятно обнаженным, уязвимым под этим изучающим, но лишенным осуждения взглядом. И одновременно желанным. Очень желанным. Пальцы, теплые и умелые, коснулись пояса брюк Инхо. Не спеша, почти невесомо. Кихун смотрел Инхо в глаза, ища разрешения.  Инхо кивнул, коротко, резко, глотая воздух. Замок расстегнулся, молния опустилась. Дрожь пробежала по телу, когда прохладный воздух комнаты коснулся кожи. Кихун взял маленькую упаковку. Звук вскрытия казался громким в тишине. Он аккуратно извлек тонкий прозрачный материал. Движения были точными, профессиональными. — Дай, — Инхо вдруг выдохнул, его голос звучал хрипло, но тверже, чем прежде. Желание пересилило робость. Он хотел сам. — Я сам… пожалуйста… В глазах Кихуна мелькнуло одобрение, легкая улыбка тронула уголки губ. Он не стал комментировать, просто протянул презерватив. Их пальцы коснулись – вызвав новый электрический разряд. Инхо взял скользкий материал. Руки дрожали. Он чувствовал взгляд Кихуна на себе, но тот не торопил, не подсказывал – просто ждал, дыша ровно и спокойно. — Так... — пробормотал Инхо себе под нос, сосредоточившись, как над сложной задачей. Он натянул презерватив, движения были неуклюжими, пальцы путались. Жар стыда снова залил щеки. Он чувствовал, как Кихун следит за каждым его движением, и от этого становилось еще хуже. — Давай я, — мягко предложил Кихун, видя его борьбу. Его пальцы легли поверх пальцев Инхо – не отбирая инициативу, а лишь направляя, помогая расправить упрямый материал, убедиться, что все на месте, надежно. Его прикосновения были уверенными, быстрыми, решающими проблему за секунды. — Готово. Идеально. Их взгляды встретились. В глазах Кихуна не было насмешки, только теплое одобрение и... предвкушение? Стыд притупился. Инхо наконец-то распаковывал свой неожиданный, но такой желанный подарок. Инхо плавится от накатывающих ощущений и тесноты внутри. Кожа под пальцами была горячей, упругой. Он ощущал напряжение, пульсацию. Его собственное тело отвечало волной жара, сосредоточенной внизу живота. — Да, вот так, — Кихун отвечает стоном, руки обхватывают запястья Инхо. Инхо почувствовал, как тело под ним выгнулось, как стон Кихуна, вибрирующий, прошел сквозь него самого, отозвавшись эхом внизу живота. Запястья, схваченные крепкими пальцами, горели. — Вот так... — прошептал Инхо, больше себе, подтверждение. Его собственный голос был чужим, хриплым от напряжения и невероятной концентрации. Он двинулся снова, медленно, ища, чувствуя. Каждое микроскопическое смещение рождало новые волны – теснота, жар, почти болезненное трение, растворяющееся в нарастающем давлении где-то в самой глубине.  Инхо видел, как веки Кихуна сомкнулись, как губы приоткрылись на следующем стоне, как напряглись мышцы шеи. Руки, лежавшие на бедрах Кихуна, дрожали. Инхо не знал, куда их деть, как прикасаться. Смущение накатило снова, но на этот раз его смыло волной чистейшего, оголенного ощущения, когда он нашел тот угол, и Кихун резко вдохнул, его пальцы впились в запястья Инхо почти больно. — Там?.. — вырвалось у Инхо, вопрос, наполненный трепетом и внезапным изумлением. — Да, — Кихун открыл глаза. Взгляд был затуманенным, но полным наслаждения. — Сделай так еще раз. Инхо повиновался. Толчок был чуть увереннее, целенаправленнее. Он услышал, как громче застонал Кихун, как ноги непроизвольно обвили его бедра, притягивая глубже.  Это движение, лишило Инхо последних остатков мысли. Он наклонился, теряя равновесие, губы нашли шею Кихуна. Инхо дышал прерывисто, двигаясь теперь не раздумывая, подчиняясь ритму, который диктовали их сплетенные тела. Его руки наконец сдвинулись. Одна скользнула вверх по напряженному животу Кихуна, к груди, ощущая бешеный стук сердца под ребрами. Другая робко, а потом жадно, обхватила бок, впиваясь пальцами в горячую кожу, пытаясь удержать что-то невероятно ускользающее – контроль, землю под ногами, самого себя. Кихун выгнулся еще сильнее, его голова запрокинулась на подушку, обнажая шею. Хриплый стон сорвался с губ, когда Инхо, потеряв всякую осторожность, двинулся резче, глубже, на грани того, что казалось возможным. Руки отпустили запястья Инхо и впились ему в спину, в плечи, притягивая, требуя, направляя. — Инхо... — имя, произнесенное на выдохе, обожгло сильнее любого прикосновения. Это был не вопрос, не просьба – это было признание, сдача, граница, перейденная вместе. Инхо почувствовал, как все внутри него сжимается, как напряжение, копившееся с первого взгляда, с первого неловкого вопроса, с этого нелепого подарка, достигает критической точки. Оно рвануло изнутри, волной огня, сметающей стыд, сомнения, саму мысль.  Инхо вскрикнул, глухо, его тело судорожно сжалось, толкаясь в последнем, бесконечном рывке. Под ним Кихун напрягся всем телом, его пальцы впились в спину Инхо, ноги сжали его бедра в тиски. Тихий, прерывистый стон, больше похожий на всхлип, вырвался из груди, когда волна накрыла его, заставив выгнуться дугой. Тишина наступила внезапно. Глубокая, звенящая, нарушаемая только прерывистыми, хриплыми вздохами.  Инхо обмяк, его вес всей тяжестью лег на Кихуна. Грудь быстро вздымалась. Руки, еще секунду назад впивающиеся в спину Инхо, теперь лежали на ней почти безвольно. Инхо не мог пошевелиться. Не хотел. Все тело было ватным, пульсирующим остаточными толчками наслаждения. Стыд, тревога, вопросы – все отступило куда-то далеко, затуманенное физиологическим шоком завершения.  Он чувствовал тепло другого тела под собой, стук чужого сердца, липкость. И странное, почти невыносимое чувство близости, которое было сильнее всего остального. Кихун первым нарушил тишину. Глубокий вдох, выдох. Его рука медленно поднялась, пальцы запутались в мокрых волосах на затылке Инхо. — Ты такой хороший, — его голос был хриплым, но в нем снова появилась знакомая, насмешливая нотка. — Я горжусь тобой.  Инхо неожиданно для себя фыркнул. Эта своеобразная похвала растеклась чем-то теплым в груди. Уши покраснели, и он уткнулся в изгиб шеи Кихуна, вызвав тихий смех и легкие поглаживания по голове. Утро ворвалось в комнату через щель между шторами – золотой луч уперся прямо в лицо Инхо. Он зажмурился, пытаясь вспомнить, где он и почему каждая мышца ноет приятной усталостью, а в груди – странное, теплое чувство, похожее на… счастье? Потом он повернул голову. И застыл. Кихун спал рядом. Небрежно, раскинув руку поверх мягкого одеяла. Темные ресницы дрожали, вьющиеся волосы слиплись на лбу. Губы – чуть приоткрытые. Синеватый след любовного укуса отчетливо виднелся у ключицы.  Инхо резко задержал дыхание. Это не сон. Память накрыла волной: шепот в полумраке, жадные прикосновения, как мраморный пол холодил босые ступни, когда они, сплетясь, шли в душ, громкий стук собственного сердца в ушах, когда Кихун, задыхаясь, просил… Уже привычный румянец заиграл на щеках, Инхо осторожно приподнялся на локте.  Безумие. Абсолютное безумие. Он – Инхо, чья жизнь расписана по протоколу – провел ночь с… "подарком" от друзей. И это было… Невероятно. Совсем скоро они сидели на кухне, допивая остатки "белого трюфеля". Инхо смотрел сквозь дымящуюся чашку на усталую искренность, которую излучал Кихун. Это ощущалось так правильно. Просто стоять и наблюдать за ним, сонным и домашним. Кихун и вправду чувствовал себя как дома, несмотря на то, что пространство все еще казалось огромным, потолки слишком высокими, а стены холодными. Он спрыгнул с барного стула и начал рассматривать фотографии, занимающие почти все место между бессмысленных дизайнерских картин. — Не думал, что твои родители настолько патриотичны, — сказал Кихун, внимательно разглядывая особенно большой портрет, висящий в гостиной. — В каком смысле? — У тебя так много портретов президента, — Кихун рассматривает новую фотографию, где Инхо совсем маленький, но с ним рядом неизменно стоит глава государства. Инхо мнется. Он так привык к своему статусу, что за время, пока они провели вместе, ему даже в голову не приходило сказать об этом. — Это мой отец… Кихун на мгновение замирает, от его расслабленной позы не остается ни следа. Тело теряет легкость, он распрямляется и будто становится еще выше Инхо. Чистый ужас искажает лицо Кихуна, когда он поворачивается и смотрит в глаза: — Я что, теперь иноагент?! — в голосе отчетливо слышны истеричные нотки. — Нет, я не думаю, что... — Инхо пытается подобрать слова, его никогда так не смущало свое положение. Инхо не думал, что им что-то за это будет, но сейчас, наблюдая за вспышкой чужого страха, его самого начинает пробирать паника. Кихун же, довольный реакцией, перестает играть в жертву обстоятельств. Инхо, конечно, должен был сказать, но доводить его до панической атаки тоже не вариант. — Расслабься, я шучу, — он улыбается и хлопает Инхо по плечу, "нефтяной ребенок" отмирает и поднимает глаза. Кихун подмигивает и продолжает: — Но я надеюсь, если что, ты замолвишь за меня словечко. Теперь, когда по квартире Кихуна раздается трель телефонного звонка, а на экране высвечивается "Инхоша - президентский сынок", разговор всегда начинается со слов:  — Патриот слушает.