Тринадцатая встреча

Берлин обнаруживает Калининград и Волгоград в самом процессе мордобоя. Вильгельм, сидя на Волжском и взяв его одной рукой за грудки, успевает замахнуться, но так и замирает, когда оба оборачиваются на движение в двери. Берхард на мгновение жалеет, что решил не задерживаться у небольшой картины возле входа подольше, но что поделать. — Я не помешал? Оба удивлённо таращатся на него. Молчат каких-то несколько секунд, пока не оборачиваются друг на друга. — Это ты позвал его? — Это ты позвал его? Голоса звучат в унисон — совпадают и по раздраженному тону, и по возмущённой интонации, отчего Шпрее невольно кривится. Надо же, настолько спелись за эти годы, аж противно. — Нет. Зачем бы я это делал? — Нет. Зачем бы я это делал? Взгляды — теперь полные недоумения и искреннего непонимания — снова обращаются на столицу. — Ты чего здесь делаешь? — Как ты вошёл в мою квартиру? — Решил навестить тебя, а тебя дома не оказалось, вот поэтому пришлось добираться сюда, — окидывая комнату оценивающим взглядом, произносит Берхард. — А в квартиру смог зайти, потому что вы настолько увлеклись друг другом, что дверь ни то что не заперли, но даже не закрыли. Я ответил на все ваши вопросы или будут ещё? — Да, на все. Теперь можешь проваливать со спокойной душой и чувством выполненного долга, — Волжский появлению незванного гостя явно не обрадовался, чему искренне был рад Берлин, и несильно шлёпает Калининград по бедру тыльной стороной ладони. — Слезай давай, устроился. Калининград недовольно цыкает, но всё же поднимается, в качестве опоры, разумеется использовав грудь Волжского, из-за чего его рёбра прогибаются так, что от такого вида болезненно морщится даже Шпрее. Волгоград за эту выходку ловит его за лодыжку, из-за чего Твангсте спотыкается и запинается об него, чуть не упав обратно. — Наступи ещё, — ворчливо замечает Гриша. — Наступлю, и не раз ещё, не переживай. Берлин, не удержавшись, прыскает со смеху в кулак, пряча тем самым улыбку — Душа в душу, смотрю, живёте. Шанс отказаться ещё есть, Волжский. — Умолкни, пожалуйста, — Вильгельм фыркает и, стараясь не касаться Берхарда, выходит из комнаты. — Ага, жди и радуйся, — язвительно отзывается Волгоград: с пола вставать он не спешит, напротив, стягивает небольшую подушку с дивана рядом, подкладывая её под голову, и кидает взгляд на Берлин. — Располагайся. Или ты приехал в дверях постоять? — обведя рукой комнату, тем самым приглашая немца, он закидывает ногу на ногу и с интересом смотрит на люстру над собой. В коридорах негромко хлопает входная дверь, а следом слышится и два поворота ключа в скважине. — Ты... — Вильгельм, вернувшись, обращается было к Берхарду, пока тот выбирал между диваном и креслом, однако быстро обращает своё внимание снова на Гришу. — Встань с пола, простынешь. Волжский хитро щурится на Шпрее. — Значит, тебе придётся задержаться и лечить меня. Долго и старательно. — Обойдешься. Я в тот раз месяц у тебя проторчал, хотя ты был здоров с самого начала. — Тогда ты что-то не больно жаловался. — Я и не жалуюсь, просто у меня тоже работа есть... — Всё, тормозите. Мне тошно от ваших разговоров, — потирая переносицу, бормочет Берлин, наконец, усевшись в кресло. — Вставай, говорю. — Встаю, встаю.

***

— Да что ты? — усмехается Волжский и подпирает голову кулаком, чуть склоняя её и с интересом смотря на Шпрее. — Даже не верится. — Да, может, конечно, сейчас это уже не так, но в веке пятнадцатом он ещё бегло говорил на нём, хоть и слышалось влияние немецкого, — Берхард, без всякого притворства увлечённый разговором, сначала даже не замечает, как позади, хмурясь, с подносом в руках останавливается Вильгельм, и замолкает лишь тогда, когда ловит перемену в лице Волжского, что резко переводит недоуменный взгляд ему за спину. Калининград молча оглядывает комнату, словно что-то выискивая. Налево, направо, на каждого из присутствующих — пристально, будто попытавшись заглянуть в самую душу. Берлин с Волгоградом, сохраняя созданную Твангсте тишину, невольно, с некоторой опаской переглядываются. — Всё нормально? — обеспокоенным голосом спрашивает Гриша и поднимается с места: подходит ближе, принимая из его рук поднос и ставя его на небольшой кофейный столик. — Нет. — Что-то случилось? — Берхард в разговор вступить всё же решает, дабы не оставлять своего вынужденного собеседника один на один с непонятной ситуацией. — Вы случились. Слишком спокойно себя ведёте. Что вы уже сделали? — под напором чужих рук, что надавили на плечи, Вильгельм всё же садится на диван. Шпрее и Волжский снова переглядываются. — Ничего. Сидим вот, разговариваем, — голос Берлина тоже начинает звучать не так уверенно, будто он и сам засомневался в собственных словах. — После того, как меня выперли с собственной квартиры и пришлось ошиваться в подъезде, ругаться как-то вдруг резко перехотелось, — как бы невзначай замечает Гриша и аккуратно, чтобы ничего не пролить, пододвигает столик ближе к Берхарду. — Он сказал, что ты раньше знал прусский язык. Это правда? — Правда, — пожимает плечами Твангсте, забирая с рук Волгограда свою кружку, и обхватывает её, чувствуя, как керамика приятно обжигает ладони. — Пруссы довольно долго проживали на моей территории, но со временем ассимилировались. А к чему вообще разговор? — Про твою бурную молодость рассказывает, — объясняет Волжский, внимательно наблюдая за своей кружкой, которую намеренно стаскивает Шпрее. — Всё оказалось куда хуже, чем могло быть, — тяжело выдыхает Калининград и усаживается ближе, Грише под бок, почти в упор. Волгоград довольной улыбки не скрывает и закидывает руку на спинку дивана, невесомо приобнимая Вильгельма. Берлин на это, разумеется, хмурится — ему явно показывали, кто здесь и в каком положении находится. — Настолько от моей компании противно? — тон Шпрее заметно меняется, но он не продолжает: лишь одним махом осушает половину кружки, громко сглатывая. Калининград хмурится. — Не переживай, он просто мерзлявый, вот и греется, — Волжский отмахивается со всей непривычной для него доброжелательностью к Берхарду и даже примирительно ему улыбается. Твангсте на это заметно расслабляется — правда, на слегка ошарашенного таким поворотом событий Шпрее старается не смотреть. — Да, я как-то подзабыл, — он тянется к блюдцу с печеньем. — Так вот, продолжая нашу тему. Не поверишь, Вильгельм сейчас и Вильгельм — это два совершенно разных человека, — Берлин вдруг хмыкает, не удержавшись. — Он вообще раньше всех быдлом считал. Кроме себя, разумеется. — Я и сейчас так считаю. Просто вслух не говорю. Волжский на это заявление давится чаем и заходится в хрипящем кашле, пока Калининград, с невозмутимым видом потягивая чай, похлопывает его по спине. — Думаю, я всё же был таким... импульсивным, потому что был, в какой-то степени, не в ладах с собой. Всё же город был разделён на Лëбенихт, Альтштадт и Кнайпхоф, которые административно были друг от друга независимы, — задумчиво произносит Вильгельм, смотря на своё едва заметное отражение в напитке, и тут же пожимает плечами. — Возможно, это просто мои отговорки, но мне кажется так. — Я что-то не заметил, чтобы после 1724 года ты стал спокойнее, — усмехается Берлин, за что получает поддерживающее хмыканье со стороны Гриши. —Во мне ещё пылали отголоски моего статуса столицы, не будь так строг. —Ты мне тоже самое говорил, когда кошмарил Польшу во времена своего подчинения ей, — парирует Берхард и невольно дёргается, когда половинка печенья падает в чай. — Но-но, не мог я такого сказать, Польшу я кошмарил ещё с начала века четырнадцатого. Статус столицы на тот момент мне был ни к чему. Да и Мариенбург отлично справлялся с этим статусом, — не без гордости произносит Вильгельм. — Ему потом, конечно, от Кракова здорово так попало, но Вильгельма это мало остановило, — тяжело вздыхая и ставя остатки чая на стол, Берлин переводит взгляд на Волжского, который явно не понял, к чему клонит столица. — Он тебе не рассказывал? — О чём он? — Волжский, прекрасно понимая, что его пытаются задеть, можно сказать, добровольно на крючок попадается, но только ради того, чтобы узнать историю, не более. — Помнится, ты об этом вспоминать не очень любишь, необязательно вдаваться в подробности. Твангсте его не слушает. Молча подцепляет пальцами пуговицы рубашки, методично расстегивая их одну за одной. Берлин лишь на это фыркает, поймав на себе тяжёлый взгляд Волгограда. Вильгельм откидывает левую полу, оголяя грудь, и очерчивает небольшой белёсый шрам чуть ниже груди, почти невыделяющийся на коже. — Ты разве не видел его? — Калининград, до этого уверенный, что шрам не остался незамеченным, вопросительно изогнув бровь, смотрит на Гришу. — Видел, но я думал это от штыка со времён войны, но никак не от Кракова, — Волжский хмуро смотрит на место ранения и сжимает губы, борясь с желанием прикоснуться к нему. — А почему не любишь вспоминать? Что-то кровавое? — В последнюю войну, когда Тевтонский Орден стал вассалом Польши, Краков, в знак нашего поражения и, соответственно, покорения, любезно пронзил меня насквозь. Поэтому и на спине есть аналогичный шрам. Как-то так, — закончив свой короткий монолог, Калининград хлопает себя по бёдрам и встаёт с места, ставя на поднос кружки. — Вот так, был гордым воином, а теперь чай приносишь и уносишь. В служанки подался? — прерывая немного подзатянувшуюся паузу, произносит Берлин, обязательно глянув в сторону помрачневшего Волжского. Который без ответа этот выпад явно оставлять не собирался. — Он здесь полноценный хозяин. Что хочет, то и делает, — он говорит это легко, из-за чего на него косится даже Вильгельм. — А не то, что его заставляют, — с Калининградом он взглядами всё же пересекается. Оба понимают — это разговор обязательно останется на потом. Твангсте молча выходит из комнаты, оставляя их наедине, и уносит на кухню. — Неплохо держишься, — состроив важную физиономию,кивает Берлин и тут же с некоторым недоумением смотрит на кружку, которую Гриша почему-то Вильгельму не отдал. Волжский хмыкает, цепляя довольную улыбку. Голоса становятся в разы тише. — Ты тоже, ты тоже. — Несмотря на твои провокации, — добавляет Шпрее и откидывается на спинку кресла, закидывая ногу на ногу: устраивается поудобнее. — Твой приезд сюда уже одна сплошная провокация, — Волгоград бультыхает чай в кружке и, не отрывая взгляда от собеседника, допивает последний глоток. — Я ничего не делаю. То, что ты там себе придумываешь, твои проблемы, а не мои провокации, — пожимает плечами Берхард. — Разумеется. Ты никогда ничего не делаешь, поэтому ничего и не выходит. Всё честно. — Ох, когда-нибудь мы встретимся без лишних глаз, и тогда... — И тогда, я тебе гарантирую, ты снова будешь извиняться перед Вильгельмом. Помнишь? Ведь мой дружеский совет все-таки помог вам наладить отношения, м? А требовалось лишь простого «извини» и «я больше мешать не буду», — Гриша с тихим, но выразительным стуком ставит кружку на столик. — Ты делаешь вид, будто он целиком и полностью твой. Вильгельм такого не любит, он птица вольная, не трофей, чтобы вот так присуждать его себе, — Шпрее, хоть он и старается выглядеть спокойно, выдают побелевшие костяшки, когда рука сжимается чуть не до хруста пальцев. — Знаю, поэтому и не веду себя так, как ты. В том, что я не выпроводил тебя, только его заслуга. Разочаровывать его я не хочу и не буду. — Чёртов Волжский, ты... — Берхард собирается было подняться с места, как Гриша вдруг пинает его по ноге. Берлин оборачивается на дверь — в сторону спальни прошёл Калининград. — Предупредительный. В следующий раз получишь по морде, — прикрыв глаза, тихо, чуть не шёпотом бормочет Волгоград и массирует переносицу. — Чего шепчетесь? — голос вернувшегося Твангсте снова сквозит беспокойством: таким же, как и в начале разговора. — Он говорил тебе, что он в девяностые машины угонял? — кинув взгляд на снова усаживающегося рядом парня Гриша продолжает разговор в том же дружелюбном тоне, что и ранее. На этот раз давится Вильгельм — воздухом, заходится в неприятном кашле. Волгоград, будто не являясь причиной этого, заботливо хлопает его по спине. — Ты водить умеешь? — Берхард этим фактом совершенно точно удивлён: не притворяется и не скрывает, со всей искренностью смотря на них. — Научился, — Калининград несколько раз кивает, всё ещё не отойдя от кашля, из-за чего голос немного хрипит. — Пришлось научиться.

***

— До встречи, — хлопок двери прерывает Берлин чуть не на половине фразы, однако Вильгельм, кажется, так и задумывал. Хватит на сегодня. Гриша, подперев плечом косяк, внимательно смотрит на Калининград — тот выглядел откровенно замученным. — Ты как? — И как же вы договорились? — он поворачивается к двери спиной и опирается на неё. Волгоград в лице не меняется. Прекрасно понимает, про что завели разговор, однако продолжать его вообще не хочется. — О чëм? — Сам же знаешь, зачем спрашивать? — Мы не договаривались, — да, быстро сдаётся и спорить с этим не собирается: видеть это измученное лицо не было сил. — Видимо, сам решил не разводить скандал на ровном месте. Уважение к тебе же какое-то осталось. — Может, ты и прав. Но я, всё равно не верю, что вы не договорились. Волжский пожимает плечами — мол, твоё решение и твоё право думать, как хочешь. — Теперь, будь добр, ответить на мой вопрос. Калининград тяжело вздыхает и медленно сползает по двери, усаживаясь возле неё. Проводит рукой по лицу, чуть задерживаясь на правом глазу, и, чуть запрокинув голову, легонько стукается затылком об обивку. — Скучаю. Очень скучаю. Он поджимает губы, будто боясь сказать что-то ещё. Лишнее. То, что никому говорить не хотелось. То, что никто слушать и не захотел бы. Гриша поступает ровно так же, как и Вильгельм — сползает по косяку, усаживаясь напротив него. Калининград, заметив это, лишь хмыкает, грустно улыбнувшись. — Говори. Я послушаю. Не держи в себе, не мучайся. Твангсте сначала было тормозит самого себя, но вдруг согласно кивает. — Я люблю Германию. Сильно люблю. Я стоял у её истоков, участвовал в её образовании. Понимаю и принимаю все её ошибки. От того и скучаю. Не по кому-то одному, нет. Просто скучаю. По той атмосфере, по старой жизни. Здесь тоже хорошо, я ничего не говорю, да и давно привык ко всему, но.... Я не могу просто вычеркнуть её из своей жизни. Не получается, понимаешь? — Так никто и не просит вычеркнуть. Ты ведь тогда буквально от самого себя избавишься, — бормочет Волгоград: такие разговоры не его конёк, но сейчас дело касалось Вильгельма. С ним хотелось говорить обо всём — особенно, о нём. Калининград хмыкает. — Извини, что-то меня понесло. Давай вернёмся к этому потом, — с этим он поднимается и не спеша бредёт в сторону гостиной. — Прости, я немного устал. — Не извиняйся, я понимаю.