Неисправимые

***

Недолго тянулись медовые дни ничегонеделания. Постепенно комплект воспитанников пополнился, появились и приходящие ученики, такие, которых отпускали после уроков домой. Открылись три класса, которые завшколой назвал почему-то отделениями. Начались занятия. Меньше стало свободного времени для прогулок. К тому же завернули морозы, и ребята все больше отсиживались в спальне, мирно коротая зимние вечера. В один из таких вечеров, когда весь питомник, сгрудившись, отогревался у печки, в спальню вошёл Виктор Николаевич, а за ним показалась фигура парня в обтрёпанной куртке. «Новичок», – решили мысленно ишцы, критически осматривая нового человека. Завшколой откашлялся, взял за руку парня и, вытолкнув вперед, проговорил: – Вот, ребята, вам еще один товарищ. Зовут его Илья Коряков. Парень умный, хороший математик, и вы, надеюсь, с ним скоро сойдётесь. С этими словами Виктор Николаевич вышел из комнаты, оставив ребят знакомиться. Илюха Коряков довольно нахально оглядел сидевших и, решив, что среди присутствующих сильнее его никого нет, независимо поздоровался: – Здравствуйте, сволочи! – Здравствуй, – недружелюбно процедил за всех Николай. Он сразу понял, что этот новичок скоро будет в классе коноводом. С появлением Корякова власть уходила от Лиды, и, уже с первого взгляда почувствовав это, Колька невзлюбил Илью. Между тем Коряков, нимало не беспокоясь, подошёл к печке и, растолкав ребят, сел у огня. Ребята посторонились и молча стали оглядывать новичка. Вызывающее поведение и вся его внешность им не понравились. У новичка был зловещий вид. Взбитые волосы лезли на прямой лоб, зелёные глаза хитро и дерзко выглядывали из-под темных бровей, всё лицо было усыпано родниками разных форм и размеров, а худая мускулистая фигура красноречиво утверждала, что силенок у него имеется в достатке. Путь, но которому двигался Коряков к ИШе, был длинный путь беспризорного. Пяти лет он потерял отца, а позже и мать. Без присмотра, живя у дальних родственников, исхулиганился, и родственники решили сплавить юнца поскорее с рук, сдав его в деревенский приют. Родственники получили облегчение, но приют не обрадовался такому приобретению. Маленький шкетик Илюха развернулся вовсю: дрался, ругался, воровал и неизвестно чем закончил бы свои подвиги, если б в это время приют не расформировался. Но Илья – сирота, и его переводят в другое заведение, потом в третье. Коряков так много сменил казённых крыш, что и сам не мог их перечислить, пока наконец воровство не привело его в когда-то бывшую тюрьмой строгого режима для особо опасных преступников, питерскую колонию для несовершеннолетних. Когда-то колония кишила взрослыми серьезными бандитами, но к прибытию Ильи значительно изменила свою физиономию. Исчезли убийцы и насильники, а в старых камерах поселились новые люди. Тихие, когда-то особо охраняемые комнаты превратились в общие и одиночные камеры, в которых теперь сидели несовершеннолетние преступники. Колония была последней ступенью исправительной системы. Отсюда было только две дороги: либо в тюрьму, либо назад в нормальный детдом. Попасть в колонию считалось в те годы самым большим несчастьем, самым страшным, что могло ожидать молодого правонарушителя. Провинившихся школьников и детдомовцев пугали ИШей, но если уж речь заходила о колонии – значит, дело было швах, значит, парень считался конченным. И вот Коряков докатился-таки до колонии. Три месяца скитался он по камерам, наблюдая, как его товарищи по заключению дуются самодельными картами в «буру», слушал рассказы бывалых, перестукивался с соседями, даже пытался бежать. В темную зимнюю ночь он с двумя товарищами проломили решетку камеры и спустились на полотенцах во двор. Поймали их на ограде, через которую они пытались перелезть. Отсидев тридцать суток в карцере, Илья неожиданно образумился. Однажды, явившись к заведующему, твердо заявил: – Люблю математику. Хочу быть профессором. Категорическое заявление Ильи подействовало. Корякова перевели в ИШ. В тот же день, рассмотрев поближе новичка, ишцы держали совет: – Как его прозвать? – Трубочистом назовем. Эва, черный какой! – Жуком давайте. – Нет. – Ну, так пусть будет – Мазеллов. – Во! Правильно! – Мазеллов и есть. Илюша снисходительно слушал, а когда приговор был вынесен, улыбнулся и небрежно сказал: – Мне все равно. Мазеллов так Мазеллов. … – А почему вы школу зовете ИШей? – спрашивал Коряков на уроке, заинтересованный странным названием. Ромадов ответил: – Потому что это, брат, сокращенно. «Исправительная школа для трудновоспитуемых » - первые буквы сложить и получится ИШДТ, а ИШа считай тоже самое только без ДТ. Во, брат, как, – закончил он гордо и добавил многозначительно: – И все это я выдумал. Илья помолчал, а потом вдруг опять спросил: – А как зовут заведующего? – Виктор Николаевич. – Да нет… Как вы его зовёте? – Мы? Мы Витей его зовём. – А почему же вы его не сократили? Уж сокращать так сокращать. Как его фамилия? – Сорокин, – моргая глазами, ответил Колька. – Ну, вот: Вик. Ник. Сор. Звучно и хорошо. – И правда, дельно получилось. – Ай да Мазеллов! – И в самом деле, надо будет Викниксором величать. Попробовали сокращать и других, но сократили только одну немку. Получилось мягкое – Эланлюм. Оба прозвища единогласно приняли. Однажды Викниксор, бывший Виктор Николаевич Сорокин, любитель всего нового и оригинального, зашёл к ребятам и, присев на подоконник, мягко, по-отечески заговорил: – Вы, ребята, скучаете? – Скучаем, – печально ответили ребята. – Надо, ребята, развлекаться. – Надо, – поддакнули опять ишцы. – Ну, если так, то у меня есть идея. Школа наша расширяется, и пора нам издавать газету. Ребята погмыкали, но ничего не ответили, и Викниксору пришлось повторить предложение: – Давайте издавать газету. – Давайте, Виктор Николаевич. Только… – замялся Саня, – мы это не умеем. Может, вы сделаете?.. Предложение было смелое, но Викниксор согласился: – Хорошо, ребята, я вам помогу. На первых порах нужно руководство. Так что – ладно, устроим. Скоро о беседе забыли. Но завшколой, увлеченный своей идеей, не остыл. Каждый вечер в маленькой канцелярии дробно стучала пишущая машинка. Это готовился руками самого Викниксора первый номер ишской газеты. В то же время питомник стал замечать рост популярности Ильи. Коряков уже не ходил мокрой курицей, новичком, а запросто, по-товарищески беседовал с завшколой и долгие вечера коротал с ним за шахматной доской. – Ишь, стерва, подлизывается к Викниксору, – злобно скулили ребята, поглядывая на ловкого фаворита, но тот и в ус не дул и по-прежнему увивался около зава. – Не иначе как стукачом будет, – разжигал массы Лида. Ребята слушали и озлоблялись, но Маз не обращал внимания на хмурившихся товарищей, хотя было обидно, что до сих пор с ним никто не желал дружить, а тем более повиноваться ему так, как повиновались Коле. Дело в том, что ИШа только тогда начинала уважать своего товарища, когда находила в нем что-нибудь особенное – такое, чего нет у других. У Ромадова это было. У него имелась балалайка, паршивая, расстроенная в ладах балалайка, и умение кое-как тренькать на ней. Из всех воспитанников никто этой науки не осилил, и поэтому единственного музыканта уважали. У Ильи еще не было случая завоевать расположение товарищей, но он искал долго, упорно и наконец нашел. Однажды, сидя в кабинете завшколой за партией в шахматы, Коряков, победив три раза подряд, четвертую игру нарочно провалил. Приунывший Викниксор повеселел. Несмотря на свои пятнадцать лет, Маз хорошо играл в шахматы, и завшколой редко выигрывал. Поэтому он очень обрадовался, когда загнанный и зашахованный его король вдруг получил возможность дышать, а через шесть ходов Илюха пропустил важное передвижение и получил мат. – Красивый матик. Здорово вы мне влепили, – притворно восторгался подросток, разваливаясь в кожаном кресле. – Очень красивый мат, Виктор Николаевич. – Ну вот. Так я с ним в гимназии на одной парте сидел, и вот, бывало, сидим и пишем стихи, все своим дамам сердца посвящали. Так ведь, представь себе, бывало, так у меня складно выходило, что Булгаков завидовал. – Неужели завидовал? – удивлялся Илья. – Да. А вот теперь совсем не могу писать – разучился. – А я ведь с вами, Виктор Николаевич, как раз об этом и хотел поговорить, – деликатно вставил Мазеллов. Завшколой удивленно взглянул. – Ну-ну, говори. Мальчик помялся. – Да вот тоже, вы знаете, попробовал стишки написать, принес показать вам. – Стишки? Молодец. Давай, давай сюда. – Они, Виктор Николаевич, так, первые мои стихи. Я их о выпуске стенгазеты написал. – Вот, вот и хорошо. Тон заведующего был такой ободряющий и ласковый, что Коряков уже совсем спокойно вытащил свои стихи и, положив на стол, отошел в сторону. Завшколой взял листочек и стал читать вслух; Ура, ребята! В нашей школе свершилось чудо в один миг. И вот теперь висит на стенке Своя газета - просто шик. Прочтя первый куплет, Викниксор помолчал, подумал и сказал: – Гм. Ничего. Илья, чуть не прыгая от радости, выскочил из кабинета. В спальню он вошёл спокойный. Ребята по-прежнему сидели у печки. При его входе никто даже не оглянулся, и Маза это еще больше обозлило. – Ладно, черти, узнаете, – бормотал он, укладываясь спать.

***

Через пару дней ИШа действительно узнала Корякова. – Ты видел, а? – Что? – Вот чумичка. Что! Пойди-ка к канцелярии, глянь, газету выпустили школьную. «Ученик» называется. – Ну? – Ты погляди, а потом нукай. Коряков-то у нас… – Что Коряков? – Погляди – увидишь! Шли толпами и смотрели на два маленьких листика. Четвертую часть всей газеты занимал заголовок, разрисованный карандашами. Читали напечатанные бледным шрифтом статейки без подписи о методах воспитания в школе, потом шмыгали глазами по второму листку и изумленно гоготали: – Ай да Мазеллов! Ловко оттяпал. – Прямо поэт. Илюха и сам не поверил, когда увидел свои стихи рядом с большой статьей Викниксора, но под стихами стояло: «Илья. К». Оставалось верить и торжествовать. Стихи были чуть-чуть исправлены и первое четверостишие звучало так: Ура, ребята! В нашей школе свершилось чудо в один миг У канцелярии на стенке Висит газета "Ученик" Газета произвела большое впечатление. Читали ее несколько раз. Вызывал некоторое недоумение заголовок, представлявший собою нечто странное. По белому полю полукругом было расположено название «Ученик», а под ним помещался загадочный рисунок – головка подсолнуха с оранжевыми лепестками, внутри которого красовался черный круг с двумя белыми буквами: «И.Ш», вписанными одна в одну – монограммой. Что это означало, никто не мог понять, пока однажды за обедом непоседливый Киселёв не спросил при всех заведующего: – Виктор Николаевич, а что означает этот подсолнух? – Подсолнух? Да, ребята… Я забыл вам сказать об этом. Это, ребята, наш герб. Отныне этот герб мы введем в употребление всюду. А значение его я сейчас вам объясню. Каждое государство, будь то республика или наследственная монархия, имеет свой государственный герб. Что это такое? Это – изображение, которое, так сказать, аллегорически выражает характер данной страны, ее историческое и политическое лицо, ее цели и направление. Наша школа – это тоже своеобразная маленькая республика, поэтому я и решил, что у нас тоже должен быть свой герб. Почему я выбрал подсолнух? А потому, что он очень точно выражает наши цели и задачи. Школа наша состоит из вас, воспитанников, как подсолнух состоит из тысячи семян. Вы тянетесь к свету, потому что вы учитесь, а ученье – свет. Подсолнух тоже тянется к свету, к солнцу, – и этим вы похожи на него. Кто-то ехидно хихикнул. Викниксор поморщился, оглядел сидящих и, найдя виновного, молча указал на дверь. Это означало – выйти из-за стола и обедать после всех. Под сочувствующими взглядами питомника наказанный вышел. А кто-то ядовито прошипел: – Мы подсолнухи, а Витя нас лузгает! Настроение Викниксора испортилось, и продолжать объяснение ему, видимо, не хотелось, поэтому он коротко заключил: – Подсолнух – наш герб. А теперь, дежурный, давай звонок в классы. Таким образом, в один день исправительная школа сделала два ценных приобретения: герб и национального поэта Илью Корякова. Популярность сразу перешла к нему, и первой крысой с тонувшего Колькиного корабля был Вова, решительно пославший к чёрту балалаечника и перешедший на сторону поэта. Колька был взбешён, но продолжать борьбу он уже не мог. Тщетно перепробовал он все средства: писал стихи, которые и сам не мог читать без отвращения, пробовал рисовать, – ИШа холодно отнеслась к его попыткам, и Ромадов сдался. Илья торжествовал, а слава поэта прочно укрепилась за ним несмотря на то, что газета после первого номера перестала существовать, а сам Мазеллов начал сочинять лирический по его мнению, рэп, тем самым не давая таланту угаснуть.