Неисправимые

***

Кончились вечерние уроки. Дежурный в последний раз прошел по коридорам, отзвенел последний звонок, и ИШа захлопала партами, затопала, запела, заплясала и растеклась но этажам старого здания. Младшие отделения высыпали в зал играть в чехарду, другие ринулись на лестницу – кататься на перилах, а кое-кто направился на кухню в надежде поживиться остатками обеда. Старшие занялись более культурным развлечением. Колька, например, достал где-то длинную бечёвку и, сделав петлю, вышел в столовую. Там он уселся около дыры в полу, разложил петлю и бросил кусок холодной каши. Потом спрятался за скамейку и стал ждать. Это он ловил крыс. Ловля крыс была последнее время его любимым развлечением. Ромадов сам изобрел этот способ, которым очень гордился. Стинт сидел в классе, пошмыгивал носом и с необычайным упорством переводил стихотворения Шамиссо с немецкого на русский. Перевод давался с трудом, но Макс, заткнув пальцами уши, не уставая подбирал и бубнил вслух неподатливую строку стиха: Я в своих мечтах, чудесных, лёгких... Я в мечтах своих, чудесных, лёгких... Я в чудесных, радостных мечтаньях... Я в мечтаньях радостных, чудесных... И так без конца. До тех пор, пока строчка наконец не принимала должного вида и не становилась на место. Коряков долго, позевывая, смотрел в потолок, потом вышел из класса и, поймав какого-то шкета из младшего отделения, привел его в класс. Привязав к ноге малыша веревку, он лениво жмурился, улыбался и приказывал: – А ну, мопсик, попляши. Мопсик сперва попробовал сыграть на Ильином милосердии и взвыл: – Ой, Илюшенька! У меня нога болит! Но Коряков только посмеивался. – Ничего, мопсик, попляши. В углу за классной доской упражнялся в пении недавно пришедший новичок Бобёр. Он распевал куплеты, слышанные где-то в кино, и аккомпанировал себе, изо всей силы барабаня кулаками по доске: Ай! Ай! Петроград - Распрекрасный град. Петро-Петро-Петроград - Чудный град!.. Доска скрипела, ухала и трещала под мощными ударами. За партой сидел Дрейк, рисовал лошадь. Потом рисовать надоело, и, бессмысленно уставившись взором в стенку, он тупо забормотал: – Дер катер гейт нах хаузе. Дер катер гейт нах хаузе. Денис ненавидел немецкий язык, и фраза эта была единственной, которую он хорошо знал, прекрасно произносил и которой оперировал на всех уроках Эланлюм. В стороне восседали группой длинноволосый Ярик, Хелин, Гвин и Каша. Они играли в веревочку. Перебирая с пальца на палец обрывок веревки, делали замысловатые фигуры и тут же с трудом их распутывали. Вдруг все, кто находился в классе, насторожились и прислушались. Сверху слышался шум. Над головами топали десятки ног, и стены класса тревожно покряхтывали под осыпающейся штукатуркой. – Крысу поймали! – радостно выкрикнул Яйцефонк. – Крысу поймали! – подхватили остальные и помчались наверх. В зале царило смятение. Посреди зала вертелся Ромадов и с трудом удерживал длинную верёвку, на конце которой судорожно извивалась большая серая крыса. По стенкам толпились ишцы. – Ну, я сейчас ее выпущу, а вы ловите, – скомандовал Колька. Он быстро наклонился и надрезал верёвку почти у самой шеи крысы. Раздался визг торжества. Крыса, оглушённая страшным шумом, заметалась по залу, не зная, куда скрыться, а за ней с хохотом и визгом носилась толпа ишцев, стараясь затоптать ее ногами. – О-о-о!!! Лови! – А-га-а… Бей! – Души! – И-и-их! Зал содрогался под дробным топотом ног и от могучего рева. Тихо позвякивали стекла в высоких школьных окнах. – О-го-го!!! Лови! Лови! – Забегай слева-а! – Ногой! Ногой! – Над-дай! Двери зала были плотно закрыты. Щели заткнуты. Все пути отступления серому существу были отрезаны. Тщетно тыкался ее острый нос в углы. Везде стены и стены. Наконец Яйцефонк, почувствовав себя героем, помчался наперерез затравленной крысе и энергичным ударом ноги прикончил ее. Ярослав, довольный, гордо оглядел столпившихся ребят, рассчитывая услышать похвалу, но те злобно заворчали. Им вовсе не хотелось кончать такое интересное развлечение. – Эва! Расхрабрился! – Сволочь! Надо было убивать? – Подумаешь, герой, отличился! Этак бы и всякий мог! Недовольные, расходились ишцы. В это время внизу Бобёр закончил лихую песенку «Ай-ай, Петроград», загрустил и перешёл на романс: В шумном платье муаровой, В макинтоше резиновом... Потом затянул было «Разлуку», но тут же оборвал себя и громко зевнул. – Пойти потанцевать, что ли, – предложил он скучающим голосом. – Пойдём, – поддержал Илья. – Пойдём, – подхватил Дрейк. – Пошли! Пошли! Танцевать! – оживились остальные. Денис помчался за воспитателем и, поймав его где-то в коридоре, стал упрашивать: – Сыграйте, дядя Серёжа. А? Один вальсик и еще что-нибудь. В Белом зале собралось все взрослое население республики. Ишцы, как на балу, выбирали партнёров, и пары церемонно устанавливались одна за другой. Дядя Серёжа мечтательно запрокинул голову, ударил по клавишам, и под звуки «Дунайских волн» пары закружились в вальсе. Собственно, кое-как умела танцевать только одна пара – Мазеллов и Дрейк. Остальные лишь вертелись, топтались и толкали друг друга. – Синьоры! Медам! Танц-вальс! Верти, крути, наворачивай! – надрывался Колька, грациозно подхватывая Максима – свою даму – и нежно наступая ему на ногу. Шабанов морщился, но продолжал топтаться, удивляясь вслух: – Черт! Четверть часа вертимся – и все на одном месте! Вальс сменился тустепом, тустеп – падеспанью. Веселье постепенно просачивалось в холодные белые двери зала. В самый разгар танцев, когда ИШа, единодушно закусив удила, дико отплясывала краковяк, ожесточенно притопывая потёртыми кроссовками, в дверях показался Викниксор. – Ребята! Крякнул вспугнутый рояль и смущенно смолк, захлебнувшись в аккорде. Не успев в очередной раз притопнуть, остановились насторожившиеся пары. Лицо заведующего сияло какой-то особой торжественностью. – Ребята, – повторил Викниксор, когда наступила полная тишина, – все немедленно идите в столовую. Сейчас состоится общешкольное собрание.

***

В полутёмной столовой, пропахшей тюленьим жиром, тревожный гул голосов. Разных форм и размеров головы поминутно вертятся в разные стороны, а на лицах застыл вопрос: в чем дело? Школьное собрание для ишцев – новость. Это в первый раз. Все с нетерпением ждут Викниксора: что-то он скажет? Наконец заведующий входит в столовую. Несколько минут он стоит, осматриваясь, потом подзывает воспитателя и громко говорит: – Сергей Иванович, вы будете для первого раза секретарем. Ребята еще не привыкли к самоуправлению. Воспитатель молча садится, кладет перед собой лист бумаги и ждет, а Викниксор минуту думает и почёсывает ухо. Потом он выпрямляется и начинает говорить: – Ребята! До сих пор у нас в школе нет жизни… Да, постойте!.. Он сбивается. – Я забыл начать-то. Итак, считаю первое общешкольное собрание открытым. Председателем пока буду я, секретарем Сергей Иванович. В порядке дня – мой доклад о самоуправлении в школе. Итак, я начинаю. ИШа молчит. ИШа притаилась и ждет, что скажет ее рулевой. – Итак, прошу внимания. Что такое наша школа? Это – маленькая республика. – Пожалуй, скорее – монархия, – ехидным шепотом поправляет зава Стинт. – Наша школа – республика, но в республике всегда власть в руках народа. У нас же до сих пор этого но было. Мы имели, с одной стороны, воспитанников, с другой воспитателей, которыми руководил я. Этим, так сказать, нарушалась наша негласная конституция. – Правильно! – несётся приглушенный выкрик из гущи воспитанников. Викниксор грозно хмурит брови, по тут же спохватывается и продолжает: – Теперь этого не будет. Сейчас я изложу перед вами мой план. Школа должна идти в ногу с жизнью, а посему наш коллектив должен ввести у себя самоуправление. – О-го-го! – Здорово! Ишцы удивлены. – Да. Самоуправление. Вам непонятно это слово? Слово русское. Вот схема нашей системы самоуправления. Сегодня же мы изберем старост по классам, по спальням, но кухне и по гардеробу. На обязанности их будет лежать назначение дежурных. Дежурные будут назначаться на один день. Сегодня один, завтра другой, послезавтра третий и так далее. Таким образом, все вы постепенно будете вовлечены в общественную жизнь школы. Поняли? – О-го-го! Поняли! – Ну, так вот. Старосту мы будем выбирать на месяц или на две недели. Но старосты – это еще но все. Старосты по кухне и по гардеробу нуждаются в контроле. Мы изберем для них тройку. Ревизионную тройку, которая и будет контролировать их работу. Согласны? – Ясно! Согласны! – гудят голоса. – Таким образом, мы изживём возможности воровства и отначивания. – Вот это да! Правильно. Викниксор чувствует себя прекрасно. Ему кажется, что он совершил огромный подвиг, сделал большой государственный шаг, ему хочется еще что-нибудь сообщить, и он говорит: – Кроме того, педагогический совет будет созывать совет старост, и вместе с воспитателями ваши выборные будут обсуждать все наиболее существенные мероприятия школы и ее дальнейшую работу. ИШа поражена окончательно. Возгласы и реплики разрастаются в рев. – Ур-ра-а! Но Викниксор переходит к выборам. Как на аукционе, он выкрикивает названия постов для будущих старост, а в ответ в многоголосом гуле слышатся фамилии выбираемых. – Староста по кухне. Кого предлагаете? – возглашает Викниксор. – Дрейка! – Мазеллова! – Дрейка! – Даешь Коломийца! – Дениса старостой! – Кто за Коломийца? Поднять руки. Кто против? Против нет. Итак, единодушное большинство за. Коломиец, ты – староста по кухне. Уже прозвенел звонок, призывающий спать, а собрание еще только разгоралось. Наконец, далеко за полночь, Викниксор встал и объявил: – Все места распределены. Время позднее, пора спать. Он пошел к дверям, по, вспомнив что-то, обернулся и добавил: – Собрание считаю закрытым. Между прочим, ребята, за последнее время вы что-то очень разбузились, поэтому я решил ввести для неисправимых изолятор. Поняли? А теперь – спать. – Вот вам и конституция! – съязвил за спиной Викниксора Максим. Но его не слушали. – Ай да Витя! Ну и молодец! – восхищался Денис, чувствуя, что пост кухонного старосты принесет ему немало приятного. – Да-с, здорово. – Теперь мы равноправные граждане. – Эй, посторонитесь, гражданин Викниксор!.. Гррражданин ишец идет, – не унимался Стинт. Новый закон Викниксора обсуждали везде. В спальне, в уборной, в классах. Бедный дядя Серёжа безуспешно пытался угомонить и загнать в спальню своих возбуждённых питомцев. Ишцы радовались. Только один Шабанов с видом глубоко обиженного, непризнанного пророка презрительно выкрикивал фразы, полные желчи и досады: – Эх вы! Дураки! Растаяли! Вам дали парламент, но вы получили и каторгу. Он намекал на старост и изолятор. – Чего ты ноешь? – возмущались товарищи, однако Макс не переставал. Он закидывал руки вверх и трагически восклицал: – Народ! О великий ишский народ! Ты ослеп. Тебя околдовали. Заклинаю тебя, ИШа, не верь словам Викниксора, ибо кто-кто, а он всегда надуть может. Не было случая, чтобы Шабанов поддержал новую идею Викниксора, и всегда в его лице педагоги встречали ярого противника. Но если прежде за ним шло большинство, то теперь его мало кто слушал. Получившие конституцию ишцы чувствовали себя именинниками.