Неисправимые

***

В классе четвертого отделения слабо мерцают угольные лампочки… Но стенам прыгают серые бесформенные тени. У раскаленной печки сидят Яйцефонк, Дрейк и Мазеллов. Они вполголоса разговаривают и, по очереди затягиваясь сигаретным окурком, пускают дым в узкое жерло топки. Пламя топящейся печки бросает на их лица красный заревой отсвет. Остальные ишцы разбрелись по разным углам класса: обладающие хорошим зрением читают, другие бузят – возятся, третьи, прикрывшись досками парт, дуются в очко. Хелин играет с Лидой в шахматы, получает мат за матом и по неопытности не ведает, что Колька его надувает. Данилов и Ворона, усевшись на пол у классной доски, нашли игру, более для себя интересную – «ножички», – бросают по очереди перочинный нож. – С ладошки! – кричит Ворона и подбрасывает нож. Нож впивается в зашарпанную доску пола. Потом бросает Данилов. У него – промах. – С мизинчика! – снова кричит Ворона и опять вбивает нож. Сделав несколько удачных бросков, он разницу прощёлкивает Данилову по лбу крепкими, звонкими щелчками. Широкоплечий Данилов, нагнув голову, тупо смотрит в пол, при каждом щелчке вздрагивает и моргает. В классе не шумно, но и не тихо, – голоса сливаются в неровный гул… Заходит воспитатель… Он нюхает воздух, замечает дым и спрашивает: – Кто курил? Никто не отвечает. – Класс будет записан, – объявляет халдей и выходит. После его ухода игры прекращаются, все начинают скулить на тройку, сидящую у печки. Те в свою очередь огрызаются на играющих в очко. Золотушный камчадал Соколов, по кличке Пьер, кончив чтение, подходит к играющим в шахматы и начинает приставать к Лиде. – Уйди, – говорит Колька. – Никак нет-с, – отвечает Пьер. – В зубы дам. – Дай-с. Но Ромадов в зубы не дает, а углубляется в обдумывание хода. Пьеру становится скучно, он садится за парту и, пристукивая доской, начинает петь: Спи, дитя моё родное, Бог твой сон хранит... Твоя мама - машинистка По ночам не спит. Брат её убит в Кронштадте, Мальчик молодой... В это время в классе появляется Викниксор. Все вскакивают. Картёжники украдкой подбирают рассыпавшиеся по полу карты, а Дрейк, не успевший спрятать сигарету, тушит ее носком кеды. Вместе с Викниксором в класс вошёл парнишка, одетый в зелёное худи, чёрные штаны и кроссовки… Внешность у него довольно интересная: черные волосы идеально уложены, серо-зелёные глаза с нескрываемым любопытством рассматривают сверстников. – Новый воспитанник, – говорит Викниксор. – Владимир Семенюк… Мальчик развитой и сильный. Обижать не будете… Правда, мальчик? – У-гу, – мычит Семенюк, зевая от скучных бурчаний заведующего. – Мальчик, – насмешливо шепчет кто-то, – ничего себе мальчик. Небось сильнее Ильи… Когда Викниксор уходит, все обступают новичка. – За что пригнали? – любопытствует Стинт. – Бузил… дома, – скучающе отвечает Вова. – Меня менты вели, так бы не пошел. Он улыбается. Улыбка у него детская, не подходящая к мужественному, грубому лицу.. Сразу все почему-то решают, что Семенюк хотя и сильный, но незлой. – Сколько тебе лет? – спрашивает Мазеллов, уже почуявший в новичке конкурента по силе. – Четырнадцать, – отвечает Владимир, поправляя тёмные волосы. – Сегодня как раз именинник… Это мне мамаша подарочек сделала, что пригнала сюда. Он осматривает серые стены класса и грустно усмехается. – Ничего, – говорит Максим. – Подарочек не так уж плох… Сживёмся. – Неужели тебе четырнадцать лет? – задумчиво говорит Дрейк. – Четырнадцать лет, а вид важный такой - шефский. Ты... Ничего такой братишкин. – И верно, – говорит Колька. – Шеф всего города… – Шеф Братишкин,– подхватывает Хелин. – Ну я, – ухмыляется Вовчик, не ведая, что получает эту кличку навеки. – А что это у тебя за полупердончик? – спрашивает Денис, указывая на мундир, ровной стопкой лежащий на кровати новичка. – Это – форма кадетская, – отвечает Шеф. – Я ведь до распада в Суворовском учился. В Петергофском, потом в Орловском. – Эге! – восклицает Коломиец. – Значит, благородного происхождения? – Да, – отвечает Вова, но без всякой гордости, – благородного… Отец мой - депутат московский... Сергей Семенюк, слышали может? – Депутат?!. – ржёт блондин. – Здорово!.. – Да только жизнь-то моя не лучше вашей, – говорит Вова, – тоже с детства дома не живу. – Ладно, – заявляет Стинт. – Пускай ты депутат, нас не касается. У нас – равноправие. Потом все усаживаются к печке. Шеф садится, как индейский вождь, посредине на ломаный табурет. Он чувствует, что все смотрят на него, самодовольно улыбается и щурит и без того узкие глаза. – Значит, ты тово… кадет? – спрашивает Денис. – Кадет, – отвечает Семенюк и, ухмыляясь, добавляет: – Бывший. Несколько мгновений длится молчание. Потом Яйцефонк тонким, писклявым голосом спрашивает: – У вас ведь все дети генералов обучались… Да? – Практически, – зевает Братишкин, – у всех отцы полковники. Не ниже. – Ишь ты, – говорит Ромадов. – Генералов, значит, видел. За ручку, может быть, здоровался. – И не только генералов. Я и самого Путина видел. – Путина? – восклицает Хелин. – Президента! – Очень даже просто. Он к нам в корпус приезжал, а потом я его часто видел, когда в московской церкви в алтаре прислуживал. Эх, жисть тогда была – малина земляничная!.. Семенюк вздыхает: – Просвирками питался! – Просвирками? – Да, просвирками, – говорит Шеф. – Вкусные просвирки были в московской церкви, замечательные просвирки. Напихаешь их, бывало, штук двадцать по карманам, а после с товарищами жрешь. С маслом ели. Вкусно… Он мечтательно проводит рукою по лбу и снова вздыхает: – Только засыпался очень неприятно! – Расскажи, – говорит Стинт. – Расскажи, расскажи! – подхватывают ребята. И брюнет начинает: – Обыкновенно я, значит, в корпус таскал просвирки, – там их и хавали… А тут пожадничал, захватил маслица, думаю – в алтаре, где-нибудь в ризнице, позавтракаю. Ну вот… На амвоне служба идет, дьякон «Спаси, господи, люди…» запевает, а я перочинный ножичек вынул и просвирочки разрезаю. Нарезал штук пять, маслом намазал, склеил, хотел за пазуху класть, а тут, значит, батюшка, отец Веньямин, входит, чтоб ему пусто… Ну я, конечно, все просвирки на блюдо и глаза в потолок. А он меня на дворцовую кухню за кипятком для причастия посылает. Прихожу оттуда с кипятком – нет просвирок, унесли уже. Сдрейфил я здорово. Все сидел в ризнице и дрожал. А потом батя входит. В руках просвирка. Рука трясется, как студень. «Это что такое? – спрашивает. – А?» Ну, безусловно, меня в три шеи, и в корпусе, в карцере, двое суток пропрел. Оказывается, батя Владимиру Владимировичу, самодержцу всероссийскому, стал подавать просвирку, а половинка отклеилась – и на пол… Конфузу, говорят, было… Потеха! Ребята хохочут. В это время трещит звонок. – Спать хряемте, – говорит Колька. – Что это? – удивляется Семенюк. – Так рано спать? – Да, – отвечает Максим. – У нас законы суровые. Хотя не суровее, конечно, кадетских, а все-таки… В спальне вспоминают, что новичок не получил от кастелянши постельное белье. Кастелянша работает до шести часов, и позже белье не получить. – Пустяки, – говорит Шабанов. – Соберём с бору по сосенке… Выспится. Коек пустых много, собирают бельё: кто подушку, кто одеяло, кто простыню дает. Из подушек делают матрац, и постель у Шефа получается не хуже, чем у других. «Депутат» укладывается, завёртывается в серое мохнатое одеяло и бурчит: – Спокойной ночи, робя! Потом засыпает, храпит, как боров, и не слышит приглушённых разговоров ребят, которые тянутся за полночь… Утром дежурный проходит по спальне, звонит в серебристый колокольчик. Воспитанники вскакивают, быстро одеваются и бегут в умывальню. Когда вся спальня уже на ногах, все постели убраны, одеяла сложены вчетверо и лежат на подушках, дежурный замечает, что новый воспитанник четвертого отделения спит. Дежурный – первоклассник Козлов, маленький, гнусавый, – бежит к семенюковской кровати и звонит над самым ухом Братишкина. Тот просыпается, вскакивает и недоумевающе смотрит в лицо дежурного. – Ты чего, сволочь? – Вставай, пора… Все уже встали, чай идут пить. Вова скверно ругается, снова залезает под одеяло и поворачивается спиной к Козлову. – Да вставай же! – тянет Козёл. Ему попадет, он получит запись в «Летопись», если не все воспитанники будут разбужены. – Вставай, ты… – гнусит он. Семенюк внезапно вскакивает, сбрасывает с себя одеяло и с размаху ударяет Козла по щеке. Козёл взвизгивает, хватается за щеку и, выбегая из спальни, кричит: – Накачу! Будешь драться, сволочь! Но жаловаться Козёл не идет – фискалов в ИШе не любят. Через минуту Козёл возвращается в спальню со Стинтом, призванным для воздействия на Владимира. – Эй, депутат, вставай! – говорит Макс, дергая того за плечо. Володя высовывает голову из-под одеяла. – Пошли вы подальше, а не то… Но он уже проснулся. – Что будите-то? – хмуро говорит он. – Который час? – Восемь, начало девятого, – смотрит в телефон Шабанов. – Черт, – тянет брюнет, но уже добродушно. – Раненько же вас поднимают. У нас в корпусе и то полдевятого зимой будили. – Ладно, – говорит Максимка, – вставай. – А я вот раз дядьку избил, – вспоминает Шеф. – Кузьмичом звали. Уж зорю проиграли, а я сплю… Он меня будит. А я ему раз – в ухо… Он мечтательно улыбается и высовывает из-под одеяла ноги. – Идем умываться, – говорит Стинт, когда Семенюк, напялив худи и штаны, влезает в кроссовки, и быстро завязав шнурки, бежит за товарищем. В умывальне домываются лишь два человека. Костец стоит у окна и отмечает в тетрадке птичками вымывшихся. – Как фамилия? – спрашивает он у «депутата», потом добавляет: – Сними кофту. Вовчик, нехотя снимает худи и лениво ополаскивает лицо и шею. Халдей осматривает вымывшегося для первого раза снисходительно и ставит в тетрадь птичку. – Ну, ребята, – говорит после чая товарищам Максим. – Депутат-то наш – вышибалистый… Держимордой будет, хотя и добродушен. А добродушие Володи выясняется в тот же день. Семенюк идет в гардеробную получать ночное бельё. Там он простоял минут десять, подбирая вещи нужного размера. Кастелянша Лимкор (Лимонная корочка) или Амвон (Американская вонючка) – старая дева, любящая подчас от скуки побеседовать с воспитанниками, – расспрашивает Братишкина о его жизни. – Животных любишь? – спрашивает она, сама страстно обожающая собак и кошек. – Люблю, – отвечает Вова. – Я всех животных люблю – и собак, и кошек, и людей. Амвон рассказывает об этом воспитателям, а те товарищам Володи. За Семенюком остается репутация сильного, вспыльчивого, но добродушного парня. В ИШе, а особенно в четвертом отделении, он получает диктаторские полномочия и пользуется большим влиянием в делах, решающихся силой. Однокашники зовут его шутливо-почтительно Шефом, а воспитатели – «лодырем первой гильдии». Учиться Братишкин не любит.