Неисправимые

***

Прозвенел звонок, кончилась перемена. В класс четвертого отделения вошел Косталмед, он же Костец. – На гимнастику, живо! Ребята нехотя поплелись из класса. – Живо! – подгонял Костец, постукивая круглой полированной палочкой. Когда все вышли из класса, за партами остались сидеть Стинт и Дрейк. – А вы что? – подняв брови, спросил Костец. – Не можем, – скривив лицо, проговорил Макс. – У нас ноги болят. Больные ишцы по приказанию Викниксора освобождались от гимнастики. – Покажите, – сказал Костец. Максим, прихрамывая, подошёл к воспитателю и поднял босую ногу. Нога на пятке пожелтела, вздулась, и в самом центре образовалось отвратительное на вид нагноение. – Нарыв в последней стадии, – стонущим голосом отрекомендовал Шабанов. – В уборную еле хожу, не только что на гимнастику. – Ладно, оставайся, – сказал Костец. – А ты? – обратился он к Денису. Блондин чуть ли не на четвереньках подполз к халдею. – Сил нет, – прохрипел он. – Замучила, чертова гадина. Он загнул брюки. На изгибе колена и дальше к бедру проходил страшный, красный с синеватыми прожилками шрам. – Где это тебя угораздило? – поморщившись, спросил Костец. – Дрова пилил, – ответил Ден. – Пилой. Ходить не могу, дядя Костя, тем более упражнения делать. – Оставайся, – согласился Костец и вышел из класса. Когда он вышел, Денис, плотно закрыв за ним дверь, сказал: – Ну, брат, сейчас, пожалуй, можно и вылечиться. С этими словами он подошел к своей парте, загнул брюки и, помусолив ладонь, одним движением руки смыл страшную рану. То же самое сделал и Макс. Исцелившись, оба уселись за парты. Стинт вынул книгу, а Дрейк – начатый журнал. Этот способ отлынивания от гимнастики был придуман Денис. Он же, обладая способностями рисовальщика, художественно разрисовывал, за небольшую плату, язвы, раны, опухоли и прочее. Костец верил, что эти болезни – настоящие. И сейчас, когда воспитатель поднимался наверх в гимнастический зал, его душа под грубой казарменной оболочкой халдея была преисполнена состраданием к несчастным мученикам. А в гимнастическом зале уже собрались ребята. Когда вошел Костец, они визжали, возились и слонялись без дела по большому залу. – Ста-новись! – закричал Костец. Ребята зашевелились, как муравьи, и в конце концов выстроились по ранжиру в прямую линию. Первым с правого фланга стоял Вова, за ним Илья, Даня и Лёша. За Губановым обычно становился Денис, сейчас же место оставалось свободным, и Костец скомандовал: – Сомкнись! Шеренга сомкнулась. – Равнение на… пра-во! Все головы, за исключением головы Коли, повернулись в правую сторону, кудрявый же задумался и прослушал команду. – Ромадов, выйди из строя, – приказал Косталмед. Колька вышел. – Имеешь запись в «Летопись», – сообщил Костец и добавил: – Стань на место. Третьеклассник Бессовестин, хорошо игравший на рояле и благодаря этому плохо учившийся, уселся за пианино. – Шагом марш! – скомандовал Костец. Бессовестин заиграл старинный марш «Альте камераден», и под звуки марша три десятка босых ног заходили вдоль стен зала. Шли гуськом. Впереди выступал Шеф: шел он лучше всех, имел выправку, полученную еще в корпусе. Не успевая в других предметах, Вова страстно любил гимнастику. Остальные шли не так молодцевато, лишь Хесус, Даня и Илья подделывались под Братишкина, хотя и не совсем удачно. Зато Лида, получивший запись в «Летопись», бузил. Он шел не в ногу, растягивал интервалы и, очутившись за спиной Костеца, показывал ему кукиш или язык. – Левой, левой, – командовал Костец, отстукивая такт полированной палочкой. – Левой, левой. Раз, два, раз, два… Осеннее солнце тускло отражалось в паркетных квадратах и белыми пятнышками бегало на выкрашенных под мрамор стенах… – На-а гимнастику… выходи! Семенюк, дойдя до середины стены, круто повернул налево. У противоположной стены шеренга разошлась через одного в разные стороны и сошлась уже парами, а затем четвёрками. – Стой! Отделение, разом-кнись! Отделение разомкнулось. Ребята расположились на квадратах паркета, как фигуры на шахматной доске. – Вольно! Володя выставил ногу вперед, руки заложил за спину. Остальные стали как попало. Большинство принялось подтягивать спустившиеся во время маршировки штаны, поправлять рукава кофт, сморкаться и кашлять. – Смирно! Первое упражнение! На-чи-най! Бессовестин заиграл вальс. Под такт костецовской палочки ребята принялись выделывать сокольские упражнения, потом мюллеровские упражнения, потом шведскую гимнастику.

***

– Чё-то жрать охота, – сказал Макс, захлопнув книгу. Денис перевел взгляд с лошади, которую он рисовал, на Стинта и ответил: – Да-с, пожрать бы не мешало. – У тебя нет? Ден махнул рукой. – В четверг-то… Было бы, брат, так давно бы нажрался. Он уныло заглянул в пустой ящик парты, потом пошманал по чужим партам, – везде было пусто. – Хоть бы корочку где найти. Вдруг Шабанов хлопнул себя по лбу. – Идея! Помнишь, Курочка рассказывал, что у них в классе, на печке… Дрейк вскочил. – И правда, идея!.. Оба подскочили к печке и взглянули наверх. – Эх, черт, – вздохнул блондин, – как бы туда залезть? – Вали, подсади меня. Я тебе на плечу стану. – Идет. Денис нагнулся и упёрся руками в колени. Макс взобрался к нему на плечи. – Ещё немного поднимись. Денис распрямил колени, стоя в полный рост. – Хватит! Макс уцепился руками за карниз печки и заглянул в пыльное углубление. – Ну как? – спросил Ден, разглядывая грязный пол. Шабанов минуту копошился, потом раздался радостный возглас: – Есть! – Что? – Булка белая… еще булка… кусок сахару… хлеб… Да тут целый склад огрызков. – Вали, кидай! На пол упало что-то тяжелое, твердое как камень. Потом посыпался каменный дождь… Посыпались заплесневелые, окаменевшие остатки завтраков, которые сытые ученики коммерческого училища забрасывали когда-то на печку. Последний огрызок – булка с прилипшим к ней и затвердевшим, как каменный уголь, куском колбасы – ударился о пол. Стинт уже собирался спрыгнуть с дрейковских плеч, когда раздался окрик: – Это что такое?! Блондин от неожиданности вздрогнул и опустил руки. Пирамида рухнула. В дверях класса стоял Викниксор. Рядом с ним стоял парнишка лет пятнадцати с чем-то похожим на женское лицом с родинкой на правой щеке, спадающими на лоб русыми волосами, одетый в серую куртку и подпоясанный ремнем с серебряной гимназической пряжкой. – Что это такое? – повторил Викниксор. – Где класс? – На гимнастике, – тихо ответил Ден. – А вы что? – Ноги болят, – уже чуть ли не шепотом проговорил Коломиец. Викниксор нахмурился. – Ноги болят? Вот как… А на печку зачем лазили? Лечиться? Противники мюллеровских упражнений и шведской гимнастики молчали. – Оба в пятом разряде, – объявил Викниксор. – А сейчас марш наверх. Товарищи в сопровождении Викниксора и незнакомца с бабьим лицом поднялись наверх. В гимнастическом зале ребята опять маршировали. Бессовестин играл марш на мотив известной песни: По улицам ходила Большая крокодила, Она, она, она Голодная была. При появлении Викниксора Костец скомандовал: – Стой! Смирно! Ребята остановились. Викниксор подошёл к Костецу и громко спросил: – Почему Коломиец и Шабанов оставались в классе? – Они больны, Виктор Николаевич, – ответил воспитатель. Викниксор нахмурился. – Неправда, они совершенно здоровы. – Не может быть, Виктор Николаевич! Я сам видел… – А я вам говорю, что они здоровы. Потом Викниксор повернулся к классу. – Ребята, Шабанов и Коломиец переводятся в пятый разряд за симуляцию болезни и отлынивание от занятий. Пусть это послужит вам уроком. В следующий раз больные должны представлять удостоверение лекпома. Денис и Максим уже стали в строй. У дверей остался стоять незнакомый парнишка в серой куртке. Викниксор вспомнил о нем и отрекомендовал: – А это ваш новый товарищ Иван Бессмертных… Бессмертных, – обратился он к новичку, – стань в ряды. Новичок смущенно и нерешительно подошёл к строю. – Стань по ранжиру, после Коломийца, – сказал Костец. Строй разомкнулся, и Ваня стал в спину Дрейкк. Сзади него оказался Стинт. Викниксор вышел из зала, зачем-то вызвав и Костеца. – Как тебя зовут, сволочь? – спросил Макс у новенького. – Почему сволочь? – удивился тот. Голос у него оказался средним, не низким, не высоким, а что-то между ними. – Почему сволочь? – переспросил Макс. – Да потому, что, гадина, мы из-за тебя засыпались. Не приди ты, ничего бы не было. – Не логично, – зевнул Бессмертных. – Я не виноват, что так случилось. – «Не логично»… А тут изволь в пятом разряде сиди, – вмешался Ден, не успевший даже подзавернуть хлебных огрызков и предвкушавший удовольствие просидеть без отпуска, а следовательно, и впроголодь, в течение пяти недель. В зал вошел Костец. Был он хмур и насуплен, – по-видимому, получил от начальства выговор. – Смирно! Снова класс заходил вкруговую по залу. Снова из-под пальцев Бессовестина полились звуки марша: Увидела француза И хвать его за пузо,- Она, она, она Голодная была. Максим злился. Он чувствовал, что сам виноват в случившемся, но, желая выместить на ком-нибудь злобу, стал преследовать новичка Ивана. Он наступал новичку на ноги, отчего у того сваливались потёртые старые кеды, и украдкой шпынял его кулаком в спину… Ваня сперва решил не обращать внимания на выходки Шабанова, но, когда эти выходки стали переходить меру, он зашипел: – Отстань! Японец еще больше обозлился и с силой наступил на ногу новичка. Ванька дёрнул ногой, шнурки кеда порвались, и кеда осталась на полу. Выходка Макса была бы замечена, и он был бы еще больше наказан, не прозвени в этот самый миг звонок. Ребята, наблюдавшие еще во время маршировки за преследованием Стинтом новичка, обступили Ваньку. Тот сидел на корточках, склонившись над разорванной кедой. Лицо его сжалось в гримасу: казалось, что вот-вот он расплачется. Но он не заплакал. Вместо этого он стал чихать. Чихал он как-то особенно, корчил лицо, жмурился, и звук чоха у него получался какой-то необыкновенно нежный: – Апсик!.. Чихал он часто, с определенными промежутками. Ребята окружили его и смотрели с недоумением и любопытством. – Что это с ним? – испуганно спросил Макс. – Чихает, – ответил Ден. – Вижу, что чихает, а зачем чихает? – Так, должно быть, привычка… наследственность. – Чихун, – сказал кто-то. Вова нагнулся и больно щёлкнул Ивана в затылок. Тогда выступил Хесус. – Чего издеваетесь над человеком? – сказал он. – Тебя небось, Вован, не мучили, когда новичком был?! Класс расхохотался. – И смешного ничего нет, – покраснев, заявил Губанов. – Нечего хвастаться своей гуманностью, хорошим отношением к новичкам, когда сами их бьёте… Разве не правда? Никто не ответил. Все молчали, молчание же, как известно, служит знаком согласия. Бессмертных тем временем напялил искалеченную кеду, поднялся, чихнул в последний раз и, тоскливо оглядев ребят, остановил признательный взгляд на Губанове. В коридоре, когда ребята расходились по классам, Лёша подошёл к новичку. – Будем кентами, – сказал он. – Кентами у нас зовут друзей. Будем друзьями… Идет? Ваня не ответил, только кивнул головой. Алексей протянул новоиспеченному другу руку и тот крепко пожал ее.

***

Ванька Бессмертных родился в Омске. Его отец, учитель начальной городской школы, принадлежал к числу тех людей, которых не любит начальство. Начальство не любит людей слишком умных, замкнутых и свободомыслящих. Ванька отец был умный и свободомыслящий: он принадлежал к местному социал-демократическому кружку. За это он был отстранен от должности учителя, проще сказать – изгнан. Он целиком отдал себя политическому делу, семья же голодала, дети росли. Отец искал работы, но не мог найти ее. Мать стирала в богатых домах, мыла полы. Детство Ваньки – нерадостное детство. В 1992 году Ванькиного отца убили на улице иностранцы. Ванька жил с матерью, потом мать отдала его в приют; там он пробыл до 1994 года. Потом старший брат Ваньки, кадет, поехал в Питер в Военную академию, а через полгода выписал в Петербург и семью – мать, сестру и братишку Ваньку. Ванька пожил с месяц, не больше, дома и забузил, забузил отчаянно, так как был истериком. Брат попробовал воздействовать на него сам – не помогло; тогда он обратился в отдел народного образования. И Ванька попал в ИШу. ИШа его встретила недружелюбно, но потом, узнав поближе, полюбила крепко, пожалуй крепче, чем кого-либо. Он был парень добрый, необыкновенно отзывчивый, по-ишски честный, а главное – любил бузить. Буза же была, как известно, культом поклонения ишцев. На другой день после прихода Вани ИШа должна была совершить еженедельное паломничество в баню. Все четыре отделения выстроились в зале, устроили перекличку. Не хватало одного новичка. На его розыски был послан Алникпоп. Через минуту он вернулся и, подойдя к Викниксору, что-то сказал ему. Викниксор покраснел, сорвался с места и побежал в четвертый класс. Ваня Бессмертных сидел на новом своем месте, за партой Губанова, и читал книгу. При входе Викниксора он даже не поднял головы. Викниксор мгновение стоял ошеломленный, потом закричал: – Встать! Мальчик посмотрел на него, отложил книгу, но не встал. – Встать, тебе говорят! – уже заревел завшколой. – Чего вы кричите-то? – не повышая голоса, проговорил Иван и встал, держась руками за крышку парты. – Ты почему не идёшь наверх? – гневно спросил Викниксор, подходя к ванькиной парте. Тот, не двинувшись с места, ответил: – А что мне там делать? – Что делать? В баню идти, вот что. Все уже собрались, а ты тут прохлаждаешься. Не думай, что ты здесь можешь делать что хочешь… Пожалуйста, не рассуждай, а марш наверх! – Ничего подобного, – ответил мальчик и, сев за парту, углубился в чтение. Викниксор, как тигр, кинулся к нему и впился руками в плечи. – Нет, ты пойдешь, скотина! – заревел он и вытащил Ваньку из-за парты. Но Ванька стал отбиваться. На шум сбежались воспитатели и ребята. – Я тебе покажу!.. – кряхтел Викниксор и пытался вытолкнуть русоволосого в коридор. Тот вырвался красный, взлохмаченный. – Подлец! – заорал он, потом сморщил лицо и заплакал. Викниксор, тоже красный и помятый, поднял голову и, отдуваясь, прошипел: – Пятый разряд! Потом вышел из класса. Этот случай создал славу новичку. Никто не понимал, почему он отказался идти в баню и забузил, но это, по ишскому мнению, и было верхом геройства: бузить ради бузы. С этого момента никто уже не думал обижать его, хотя обидеть его мог всякий. Был он мягкотел и лишь в редких, неизвестно чем вызванных случаях делался вспыльчив и груб, да и то лишь по отношению к начальству. В те дни четвертое отделение увлекалось книгами Федора Сологуба. В одном из романов этого некогда известного писателя выведен женоподобный мальчик Саша Пыльников. Стинт указал товарищам на сходство новичка с этим типом. Паньку прозвали Сашей Пыльниковым, взамен утвердившегося было прозвища Чихун… Впоследствии звали его еще и Недотыкомкой, Бебэ, Почтелем, Сашкой, но он сам называл себя Дипинсом и вскоре это прозвище было официально утверждено и все до одного называли товарища именно прозвищем, но многие из них даже не знали что его настоящее имя - Ваня.